Жёлтая точка

Игнатьев ожил. Он уже почти умер, лишь иногда бессильно ударяя вопросами по грубым стенам своей могилы —  инструменты, заводской цех, пустой дом, зимние отпуска…
Точнее говоря, он жил, но жить не хотел. А еще точнее — не помнил, как это — хотеть жить.
Но теперь в его темноте огоньком вспыхнуло нечто: Катя.
Он с нею сдружился неожиданно и неуместно. И сам не знал, почему.
Может, потому что, принимая ее с шаткой лестницы, он как-то неловко схватил ее в обе руки. И с тех пор на его ладонях была записана податливая сопротивляемость ее тела.
Похоть.
Может, потому что Катя смотрела на него, как студентка на профессора и все, что бы он не сказал, «записывала» в ум тщательно и бережно. И ему хотелось говорить в ее присутствии, открывая в себе неожиданно, что ему есть, что сказать.
Тщеславие.
А может потому, что муж ее был грубым и невежественным мужиком, которому от нее требовался только свежие борщ и свежие носки. А Катя была больше борща с носками.
И подставляя ей плечо уважения, он позволял ей стоять. И ненавидел того мужика.
Гордость.
И каждую ночь Игнатьев мучился от того, что от его калитки, если встать ровно посеред, среди ореховых стволов в темноте светилась желтая, почти квадратная точка — окно Катиного дома.
И эта точка резала Игнатьева, била его, жгла и мучила.
И Игнатьев смотрел на нее.
А потом, вечерами, возжигая давно высохшую, и теперь освеженную новым маслом, лампаду, он долго лежал на диване и видел, как дрожит огонек, квадратом разбрасывая свет в углы фанерного святого уголка.

***
Катя уже докрасила стену, ничего не осталось, что позволило бы ей приходить в дом Игнатьева. И он был готов к этому расставанию, как привязанный к мачте Одиссей был готов к тому, что корабль все же уйдет из этих бесконечно сладостных, как ванильное мороженное, мест, где сирены кажутся самым ценным и важным, что может произойти. Но не являются оным.
И Игнатьев знал, что это не Катино пение, а голос его тела, души и рассудка — просто горсть страстных порывов, которые давно были придушены пустотой. Которая сильнее страсти, потому что даже не жива.
Просто мысли. Просто чувства.
Они — не он.
Впрочем… Это только слова…
Катя протянула ему губку, пропитанную спиртовым растворителем с запахом яблок, и Игнатьев вытирал от капель лимонно-охристой краски ее лоб, ее скулы, ее шею… Аккуратно, бережно и стыдно. И пьянел от духа спирта и антоновки.
И чувствовал, что сейчас веревки лопнут или даже с хрустом свалится мачта, и, освободившись, Одиссей-Игнатьев погибнет в этом море.
И Катю погубит.

***
Вечером он долго бродил по двору, в темноте оглядывая окрашенную стену, клумбу вдоль тротуарчика, ворота, калитку…
И ум рисовал ему пейзаж за калиткой: белую в сумерках песчаную дорогу, ореховые деревья, темноту на той стороне улицы, домики, желтую точку.
И он стукал себя ладонью в лоб и чувствовал… горе. Поскольку именно горем, предельным несчастьем ощущал он явление в его жизни этой легкой, сильной, но при том какой-то тонкой, как майский ветерок, Кати.
Свет.
Наконец, он сорвался, бросился к дому — выключать, закрывать и запирать. И уже через полчаса сидел в такси и рассказывал таксисту, как полезно бывает иной раз съездить в монастырь. И что всякое, что кажется важным, как правило, после такой отлучки становится только воспоминанием, как память о когдатошнем сне, который, даже если был и хорош, а тает без следа. А главное, помнится образами внешними, а не чувством.
Но сил вырваться из сна в себе не видел — все они гасились силами радости от того, что… Катя есть.
Тоска.
Водитель кивал, что-то рассказывал о своем. Но о вере рассуждал отстраненно: считал религию ограничением и сравнивал верующих с людьми, привязанными веревками к столбу.
Игнатьев не отвечал на это, даже соглашался. Ему ли, Одиссею, спорить с веревками и столбами?
И смотрел вперед, на дорогу, где перед ним проносились встречные машины с включенными фарами — почти квадратными желтыми точками, которые искажались скоростью и выступивших на его глазах слезами.
«Время… Нужно немного времени. Выдержат веревки… Выдержат!» — думал он и вспоминал, как дрожал огонек лампады в его комнате. От силы ли, от слабости?
«Прости, Господи, горе-то какое. Но как же… Как жить-то хочется! Нужно время…»
Остаток ночи они ехали уже без слов, и оба глядели в горизонт, где небо светало, и солнце, еще не поднявшееся «сюда», оттуда желтило мир. А Игнатьев смотрел, сонный, пьяный усталостью, и сердце его колотилось. И тем был жив.