Пока я жив. Глава 22. Анатолий

Мы с Ниной выбрались в театр. В кои-то веки. Последний раз это было два года назад, и то мы ходили с Челпаченковыми и Андроновыми.

Впервые за долгое время — по-настоящему вдвоём. Без гостей, без детей, без телефона, разрывающего вечер служебными звонками то ко мне, то к ней. Я заранее взял билеты в МХАТ, хорошие места, в партер. Нина надела то самое тёмно-вишнёвое платье, которое я всегда любил, — строгое, но подчёркивающее каждую линию её фигуры. Волосы убрала в высокий пучок, открыла шею. Когда она вышла из спальни, я на секунду забыл, куда мы вообще собирались.

Спектакль был хороший. Классика. Но половину первого акта я смотрел не на сцену, а на неё. На то, как она, чуть наклонившись вперёд, следит за актёрами, как блестят её глаза в полумраке зала, как она изредка касается пальцами подбородка. Она была красива. Не той молодой, резкой красотой, что была двадцать лет назад, а другой — глубокой, спокойной, зрелой. И от этого у меня внутри всё сжималось с какой-то тихой, щемящей нежностью.

После театра я оставил машину на стоянке у сквера, и мы пошли пешком. Город уже горел вечерними огнями, морозный воздух щипал щёки, под ногами похрустывал снег. Нина взяла меня под руку, прижалась плечом, и мы шли медленно, никуда не торопясь, как когда-то в Свердловске, когда только начинали.

Ресторан был хороший, тихий, с приглушённым светом и живой музыкой где-то в глубине зала. Нас посадили у окна. Я заказал ужин, вино. Мы сидели, разговаривали обо всём и ни о чём. Вспоминали молодость, смеялись, строили планы. Я смотрел, как она улыбается, как поправляет волосы, как держит бокал — изящно, легко, по-женски. И в какой-то момент поймал себя на том, что уже давно не чувствовал такого покоя. Такого счастья, какое бывает только рядом с любимой женщиной, когда мир за окном перестаёт существовать.

Домой возвращались на такси. Павла не было — он с вечера уехал к бабушке с дедушкой, к родителям Нины. Квартира была пустая, тихая, тёплая. Мы вошли, не зажигая верхнего света, только в прихожей горел ночник. Нина сняла пальто, повесила его на вешалку, повернулась ко мне. Я всё ещё стоял у двери, не в силах отвести от неё глаз.

Она подошла. Положила ладони мне на грудь. Я чувствовал тепло её рук сквозь ткань кителя. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её было то самое, что я помнил с нашей первой ночи, — желание, смешанное с лёгким смущением, как будто мы снова были молодыми и только начинали.

Мы раздевались, дрожа от нетерпения. Не торопясь, но и не медля. Её платье мягко соскользнуло на пол, за ним — бельё. Я снял китель, рубашку, ремень. Мы не говорили. Только дыхание наше сбивалось, и пальцы, встречаясь, вздрагивали, как от электрического разряда.

Она легла на кровать, раскинув волосы по подушке. Я вошёл в неё, и она приняла меня легко, естественно, как принимала всегда. Я начал двигаться — сначала медленно, сдерживаясь, наслаждаясь каждым мгновением. Она закрыла глаза, прикусила губу, её руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе, глубже.

Я целовал её — в губы, в шею, в плечи. Она отвечала тихими, рваными выдохами, и от этих звуков у меня темнело в глазах. Мир сузился до неё. До её тепла, её запаха, её тела, вздрагивающего подо мной.

Я начал работать в быстром темпе, не сдерживаясь, сгорая от острого наслаждения, которое нарастало, как волна, поднимающаяся из самой глубины. Я уже не думал ни о чём. Только о ней. О том, как она движется мне навстречу, как её пальцы впиваются в мои плечи, как сбивается дыхание. Я чувствовал, как она приближается к краю, как сжимается вокруг меня, и это стало последней каплей. Меня прорвало. Я излился в неё с глухим, низким стоном, уткнувшись лицом в её шею.

Несколько секунд мы лежали, не двигаясь. Сердце колотилось, как после боя. Тело гудело. Я слышал, как она дышит — часто, прерывисто, всё ещё не отпуская меня. Потом она провела ладонью по моему затылку, и я почувствовал, как она улыбается.

Мы лежали, обнявшись. Думали, что всё. Но через короткое время её рука снова скользнула вниз, и она прижалась ко мне. Я почувствовал, как внутри снова поднимается жар. Мы начали снова — на этот раз всё было более яростным. Быстрее, резче, без нежности, с той самой жадностью, которая приходит после долгого воздержания. Мы брали друг друга так, будто нам снова по двадцать, будто за окном не Москва, а Свердловск, и будто завтра не нужно вставать ни свет ни заря.

Она вскрикнула первая, сжав мои плечи до боли. Я кончил следом, со сдавленным стоном, проваливаясь в неё, в темноту, в горячую, плотную волну, которая накрыла с головой.

Потом мы лежали, обессиленные, счастливые, как в молодости. Я обнимал её, гладил по волосам, целовал в висок. Она что-то шептала, но я уже не разбирал слов. Только чувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным.

За окном шёл снег. В комнате было тихо и тепло. И в этой тишине, в этом тепле, в этом редком, почти невыносимом счастье я вдруг подумал: вот она, настоящая жизнь. Не на плацу, не в штабе, не на ринге. А здесь. С ней. В такие минуты.

И ради этого стоило жить. Ради этого стоило всё.