Избранница. Наваждение 15

— Так куда мы сейчас поедем, а, госпожа ван дер Хольт? Реально в банк или всё-таки прямёхонько в ЗАГС?
И она уже просто замерла, ибо это была она — внезапная пустота в груди. Будто кто-то выключил все эмоции разом.
В углу зрения опять мелькнуло лицо Марса Леонидовича — он по-прежнему пялился на них с выражением человека, случайно попавшего на самую вопиющую сцену во время самого дурного спектакля на свете…
О да, эта его растерянность уже почти физически ощущалась в воздухе!..
— А. Ещё и ЗАГС, значит, — всё же буркнула глухо она, а тот кивнул.
— Ну да, — и в его глазах вновь вспыхнул опасный огонёк. — Для начала, так скажем. Потому что лично я — уже обеими руками за.
А она уже просто молчала, ибо попросту не знала, как всё это объяснить! И даже больше: она не знала, как это можно было хотя бы просто прокомментировать, потому что было всё это настолько невозможно, бредово и нелогично, что даже эти дурацкие слёзы, что застревали где-то в горле с самого утра, вдруг исчезли! Начисто!
— Серьёзно? За самый настоящий ЗАГС? — предприняла-таки она жалкую попытку осадить его, но...
— Ну да, со всеми его тётками в шиньонах и репликами про лодки счастья, которые пусть никогда не разобьются о скалы быта, — нисколько не осадившись, говорил он задумчиво и даже развёл руками, а она чуть сдержала нервный смешок.
— А. Видимо, часто вам доводилось слышать всё это в подобных заведениях.
— Честно говоря, да. Даже свидетелем приходилось быть. Но это же всё так — лирика, короче. А вот теперь будет информация чисто по конструктиву: я, Аликс, совсем не богатенький Рич, нет. И, конечно, я вижу, что сами вы — девушка очень непростая. Но. Платьюшки, бриллиантики, по миру покататься... Кое-что я всё же могу. А самое главное, — опять улыбнулся он нежно, — транки со мной могут больше и не понадобиться.
И тут-то она действительно задохнулась — на секунду, но ощутимо. Даже ладонь сама по себе смяла этот дурацкий бантик на груди, словно пытаясь унять бешеный ритм сердца!..
А он — просто гнул свою линию и при этом… не издевался! Он просто говорил, говорил и говорил! О брюликах — без пафоса; о путешествиях — без надрыва; даже о транках — открыто и не таясь! И именно в том, как он о них говорил, и было самое страшное!
«Транки со мной могут больше и не понадобиться».
Чёрт...
Ну кто вообще так говорит? Кто берёт и так запросто вслух называет то, чего другие стараются замаскировать за тысячами слоёв грима?..
— Транки, — повторила она тихо, почти беззвучно, а потом вновь во все глаза уставилась на него. — Просто скажите, а зачем вам всё это?
А он лишь скромно развёл руками, будто пытаясь объяснить сложную теорему нерадивой ученице:
— Мне это… просто знакомо, потому что я… ну, в общем, в курсе того, как… сильно вы, в общем, стискиваете зубы перед всеми этими совещаниями. Как вы в туалете по три раза за утро запираетесь — но не поплакать, нет. А чтобы…  Ну, просто чтобы руки перестали зримо дрожать, ага? — Его голос стал тише, но каждое слово било точнее ножа. — И я знаю, что могло бы мне помочь в этом случае. Но мне это не помогло. Потому что в свои двадцать четыре я был алкашом, распутником и хамом. Но теперь-то я вырос и… Да, я нюхом чую, что мы с вами — одного поля ягоды. А раз так, то это должно помочь и вам.
— Но вам же это не помогло.
— Так я и не девочка.
— А.
— Ну правда. Это ж вы, девочки, с детства мечтаете о белом платье. Или.., — нахмурился он внезапно и сам. — Вы всё же круглосуточно играете роль эдакой… машины для убийства?
Вот сволочь…
Что ж, ей действительно понадобились все усилия, чтобы не ахнуть возмущенно!
Зато Марс Леонидович выразил всю палитру её негодования, когда засопел так, будто ему на ногу уронили гирю:
— Максута??? Ты вообще понимаешь, что ты сейчас несёшь?! — аж прошипел он, но поганец этот уже никого не слушал.
— Тоже всё ещё думаете, что это брехня?.. Ну так давайте проверим: через час мы будем в ЗАГСе, где я лично помогу вам написать заявление на развод. Даже пошлину, если есть таковая, оплачу. Ещё через два — вы разобьёте свой очередной бокал с шампусиком, но только уже не от нервозности, а на счастье. Как невеста новоиспечённая. А ещё через три…
Ох…
Да, она знала, что должна держать лицо! Только этот его взгляд… Этот чёртов взгляд, будто смотрящий прямо ей в душу!..
— А ещё через три? — выдохнула она, тоже во все глаза пялясь на него.
Его же глаза вспыхнули ещё больше.
— Вы сами скажете мне «спасибо». Потому что наконец-то перестанете меня бояться.
И тут она осознала внезапно и самое страшное: он же не блефовал. Ни секунды!
У неё же в груди просто разгоралась тихая паника.
— А. Вот, значит, как вы себе это представляете.
Но он опять странно покачал головой.
— Нет. Конечно же, не так.
— А как?
— Ну, в идеале я представляю себе вас — в белом платье. И сам я — при галстуке. И рядом — никого. Вкуриваете? Ни-ко-го. Только вы, я, мой моцик и дорога в закат. Всё.
— А.
— Ага, — улыбнулся он. — Ведь я… тоже, блин, сентиментален, ну.
А она лишь щурилась — да что же такое он говорил вообще? И зачем он так говорил?..
Ведь это и впрямь было словно... попытка убедить кого-то в собственной… нормальности!
Только выглядело это всё настолько… идиотски, что она даже задумалась на мгновение опять — а не улыбается ли он сейчас про себя, думая: «вот сейчас я точно добью её окончательно»?..
Но нет — даже при столь недвусмысленно близком рассмотрении он был серьёзен. Даже серьёзнее, чем любой из тех мужчин, с кем она когда-либо вела деловые переговоры!
«Ведь я тоже сентиментален».
И это здорово пугало. Просто потому что она привыкла иметь дело с лицами холодными — как у неё самой; расчётливыми — как у всех нормальных партнёров; даже соблазняющими — как у иных мечтателей, но этот же…
Да, он мало того, что видел её нагой, так ещё и замужество предлагал, будто речь шла о поездке на дачу. Ровно через полчаса после начала общения и после её тщетных попыток в открытую поставить его на место — занятный зверь.
— Просто… Зачем?
А он, задумчиво выдыхая клубы дыма в сторону, размазал остаток сигареты о хрусталь пепельницы.
— Ну, просто потому что мы с вами — два мастера вранья. Как себе, так и другим. Загвоздка только в том, что своё дно я уже нашёл. И давно. А вот вы — только летите вниз. И я очень не хочу, что вас об это дно размазало.
— Максут, — попытался было вмешаться Марс Леонидович снова, но тот опять прижал палец к губам, и лысый опять заткнулся.
— А ещё потому что.., — заговорил он тихо опять, а она во все глаза смотрела на эту его странную улыбку. — Ну правда, Аликс, я ведь всю эту братию шоубизную и сам знаю как облупленную.
И эта очередная его фраза опять повисла в воздухе. Только уже совсем… по-другому!
«Я ведь всю эту братию шоубизную и сам знаю как облупленную».
А ведь правда: всё это — это же не просто очередное бредовое признание. Что-то вроде «Я знаю и весь этот глянец, и своё место в нём». И даже не своеобразная такая манера говорить — нет!
Это…
Да, это ещё один... сигнал.
Точно!
Своеобразная азбука Морзе — не иначе! В круговерти точек и тире которой разум всё ещё цеплялся за смысл: за все эти банки, контракты, лицензии. Даже за своего водителя с его сломанной ногой!..
Только вот само сердце уже знало ответ: ей нужно было совсем не в банк.
Ей было нужно…
— Да-да. Знаю не только тот липкий страх, что испытывает она сама, но и тот ужас, что она может нагнать. Особенно на девушку. Знаю, что и я сам — даже не то, чтобы не брат вам. Я вам даже не друг. И даже не коллега. Я — такой же липкий мужик, как и все остальные вместе взятые. Только вот сам я готов взять на себя ответственность за вас, а вот все остальные…
Её же сердце просто ухало где-то в горле!
— Слушайте… вы… вы просто не имеете права так разговаривать со мной…
С ответом спешить он не стал. Он, прикрывая пламя ладонью, сначала прикурил новую сигарету а потом вновь беспристрастно посмотрел на неё.
— Но я же вам нравлюсь.
А она, и правда невольно поймав себя на том, что по-прежнему жадно скользит взглядом по его мощной фигуре, ощутила, как щёки вновь вспыхнули жаром, но ответила она коротко и честно:
— Очень.
— Следовательно, если вы всё же хотите меня рядом, то, конечно, я буду рядом. Но, — назидательно поднял он палец вновь. — Только в качестве вашего мужа.
— А. И это, я так понимаю, ваше главное условие.
— Да. Хотя бы потому что мои нервы мне дороже. И Кутузовский тут почти через дорогу. И даже доки у меня сегодня с собой. У вас, видимо, тоже, раз по банкам решили прокатиться. М?
А она уже почти задыхалась! Причём, от абсурда! Ибо всё так и было: её воспалённый мозг уже нарисовал и этот красочный кошмар: тётки в шиньонах — с одной стороны, и её разорванные транками нервы — с другой...
— Ага, — хмурилась  она. — Значит, вместо очередного контракта вы сейчас вполне себе всерьёз предлагаете мне поход в ЗАГС с вами?
— Ну да. Потому что мы, дельцы, всё равно найдём способ ободрать вас как липку. Только я хотя бы завтрак вам в постель принесу, — и он буднично, как будто говорил о погоде, пожал своими могучими плечами вновь. — М?
А она и не знала уже, что ей делать: то ли смеяться, то ли и правда бежать! Просто потому что он был серьёзен! Абсолютно!
Она ещё раз посмотрела на него.
Да, он не шутил. Даже не флиртовал. Ну или… флиртовал, но только чуть-чуть, но по факту он просто предлагал ей… жизнь?..
О да — честную. Грязную. Без прикрас: с утра — волосы в глаза и поцелуй с не очень свежим дыханием, потом — кофе и тосты, а вечером — молчание, которое будет совсем не нужно ничем заполнять: ни тревожной болтовнёй, ни таблетками. Просто потому что найдутся дела поинтереснее!
А что самое страшное???
Она ведь уже верила ему!
Да! Она просто взяла и поверила, что он действительно принесёт ей этот завтрак! Поверила, что он не будет считать её слабой за эти дурацкие транки и за дрожащие руки по утрам! Поверила даже в эти дурацкие мутки с Кутузовским! Просто потому что его голос звучал так спокойно, будто всё это и в самом деле было нормальным! Будто всё это и впрямь можно было сделать просто так!..
— Вы… вы же реально псих? — наконец выдохнула она очевидное, а сам он только усмехнулся:
— Ну да. Только не простой. Я — псих конструктивный.
— Значит, псих. Конструктивный, — повторила она тихо, будто примеряя и эти слова на вкус. И вдруг почувствовала, как уголки губ сами тянутся вверх. Не смех. Не издёвка. Просто… дрожь. Такая… лёгкая-лёгкая вибрация по лицу — как от первых солнечных лучей после долгой зимы.
А он смотрел на неё и молчал.
Надо же — ни торжества, ни давления. Просто сидел — и смотрел так, будто всё и в самом деле было решено.
— А что, он это… и правда серьёзно??? — почти шёпотом спросила она вдруг у самого Марса Леонидовича, который и сам не отрывал взгляда от этого невозможного мужика с его поганой улыбкой и глазами цвета иссохше иссушенной асфальтовой крошки.
Но и тот не смог сказать ничего путного, лишь пожал плечами:
— Ну… Да. И… Да, Аликс, такой он был у меня всегда. Ага. Как ляпнет: «хочу» — так и лезет. Напролом. Даже если все орут: «ты псих!»… Причём, началось это у него ещё с интерната.
А сам поганец опять коротко хмыкнул:
— А вот про интернат не надо.
— Так ведь… сам же рассказывал, ну...
— Вот именно. Я тебе это рассказывал, а ты — просто заткнись уже, ну.
— Ну… Ладно. Понял.
А она и сама внезапно поняла: они с этим придурком невозможным и в самом деле всё это сделают!
Да! Просто придут, распишутся и уйдут!
Возможно, она даже платье приличное не наденет! Просто вытащит из чехла то новое, что висело у неё в шкафу, — и плевать, что оно чёрное и деловое! А, может, она и вовсе не станет снимать то, в чём она была сейчас, ибо…
Ну правда же — почему б и нет??? Ведь весь это идиотский контроль уже давно превратился в пыточную камеру!
А этот придурок — только что и так запросто! — протянул ей от неё ключ…
Выйти, значит, за него замуж…
Это же всё равно что содрать самоубийцу с карниза и сказать: «Ты это… давай прекращай уже свой спектакль, а то у меня там блинчики стынут. Пойдём пожрём уже, а»…
Ну просто гениально! И ведь если действительно по конструктиву, то...
Да! Ведь она же сама всё это и подготовила — когда сначала просто сорвалась в сей идиотский штопор, а потом ещё и решила безрассудно, что ей этот штопор каким-то странным образом нравится! А теперь...
А теперь-то что??? Все её грандиозные планы и впрямь вот-вот рухнут как небоскрёб без фундамента??? Ведь...
Ну правда, абсурд, кажется, достиг своего пика: она же честно хотела возмутиться, хотела выплеснуть всё, что накопилось, но слова попросту застревали в горле, превращаясь в какой-то глухой ком, который мешал дышать, — и это при всей мощи её буйного воображения!   
А сам этот придурок...
О, а этот просто сидел напротив с таким спокойным и уверенным выражением лица, словно они и впрямь обсуждали сей яркий, погожий, не суливший никаких особых потрясений день! Он даже улыбался ей слегка, ибо — конечно же! — видел и весь этот лихой поток мыслей в её взгляде.
— Ну и? Долго вы будете молчать? — произнёс он, наконец, с лёгкой долей иронии в голосе, а она как сидела, сложив ручки на столе, так и сидела, лишь с усилием воли проглотила накопившийся ком в горле.
— Иными словами.., — нашла-таки она достаточно сил, чтобы сообразить хоть какой-нибудь ответ, — вы предлагаете мне обменять мою несчастную тушку на вашу охрененно невъе..нную защиту? — недоуменно вопросила она, но тот лишь вновь улыбнулся. Причём, одними лишь губами.
— Грубо говоря, да.
— И вы так запросто говорите мне это?
— Так по конструктиву же, — и он опять с ироничной улыбкой развёл руками снова. — И, конечно, чисто по конструктиву же, я могу напеть вам в ушки всё, что вы захотите услышать. Только делать так я не буду, потому что вы, Аликс, дева смекалистая и мозговитая, а петь такой деве в ушки — это ж как себя не уважать. Именно поэтому и вы, и я знаем, что у нас с вами одна теперь дорога: прямёхонько в ЗАГС — за билетом строго в один конец.
Ага. Вот, значит, что ещё.
«Билет строго в один конец».
Это, конечно, прозвучало тоже очень круто — у неё аж мурашки по спине побежали! Ведь и в самом деле: уж с таким-то мужиком, как этот, у любой девчонки мог быть только один путь — и именно в ЗАГС!
А вот потом...
И именно это "а вот потом" её снова и напугало, ведь она действительно ничего о нём не знала. Ну просто ничегошеньки: ни сколько ему лет, ни откуда он такой волшебный взялся, ни что вообще происходит…
— Вы же и правда псих, — прошептала она снова, но уже без злости. Скорее — с ужасом перед тем, с какой лёгкостью и её собственное сердце откликалось на эту безумную идею!..
А сам мужик лишь опять тихо хмыкнул:
— Я знаю.
Как странно: он раз за разом соглашался с ней, но нет — это его напускное смирение уже не вводило её в заблуждение, ибо в этом его пронзительном взгляде она видела что-то… ещё. Что-то более… жёсткое и более… личное.
И прекращать свою атаку сам он, кажется, даже не собирался.
— Аликс, а теперь скажите мне вы. Серьёзно. Как на духу, м? Ну, чтобы я и вас больше не смущал, и сам дурачком не выглядел. Вот, к примеру, мне самому нужно срочно жениться на вас... Да-да. Вы опять не ослышались. Мне нужно жениться на вас.., — и он провёл тыльной стороной ладони по своей могучей шее, а она места себе уже не находила, изнывая под его колючим взглядом. — Ну просто позарез уже, ага.
Да, упрямства ему было не занимать...
— Макс, — Марс Леонидович тоже выразительно смотрел на него.
Сама она тоже изнывала от неловкости, но Авалерсов лишь улыбался нежно.
— Марсик, так это ж и есть она — та самая информация чисто по конструктиву: я не хочу с ней всех этих брачных плясок. Я хочу её тупо в жёны. И поскорее, потому что обо всей остальной физиологии я даже заикаться не буду, иначе точно схлопочу с кулака.
И Марс Леонидович поморщился разочарованно уже в открытую.
— От где дурак-то, а. Аликс, — даже положил он руку на сердце, — Христом Богом умоляю, ну не слушайте вы этого дурачка, ну…
А она, незаметно сглотнув, молча смотрела на них, а потом, чувствуя, как и её собственная ведьма, всё-таки взгромоздившись на метлу, уже прямо-таки срывалась в полёт, невозмутимо пожала плечами.
— О нет. Пусть договаривает. Я гляжу, ему это нужно.
— Да, мне это очень нужно, потому что я спать уже не могу, я жрать уже не могу, так сильно мне нужно жениться на вас. Ну а вы сами? Всё же свободны или всё же нет?
Она ещё внимательнее взглянула на этого мало-помалу разнервничавшегося, так же как и она, мужчину…
Да, теперь он и сам явно чувствовал, что происходила полная хрень, однако было что-то в нём такое, что позволяло думать, что и доводить до однозначного отворот-поворота он свои подкаты никогда не будет. Да и...
Она сжала зубы.
Все эти остальные «её» мужчины...
Да, кажется, главное решение уже давно было принято. Просто пока она даже самой себе не могла в этом признаваться, и, оттого до глубины души разочарованная, опять чувствовала себя очень-очень злой.
— Ну, по крайней мере, молодой человек у меня… был. До прошлой ночи, — и она  сощурилась, наблюдая какую реакцию вызовут у него эти её слова.
А тот и впрямь удивился.
— Даже так?
И она с готовностью кивнула, понимая одно: ведьма внутри неё — та самая, что годами спала под пеплом рутины, — уже не просто носилась зигзагами — нет. Она, дьявольски хохоча и выделывая финты, теперь просто одуревала от внезапно рухнувшей свободы!..
Зато сама она чувствовала, что вот-вот горько-горько расплачется, — так ей опять стало вдруг и жалко себя, и больно вообще...
Да! У неё же теперь и в самом деле как дыра какая-то в груди зияла!..
— Да, но… Короче, эта сволочь и правда завела шуры-муры со своей коллегой. И вчера я узнала об этом наверняка. Ну а это, — кивнула она небрежно на белую тряпку, сиротливо притулившуюся с краю стола, — ещё одна попытка раскачать эту ситуацию до большого бадабума, но, по всей видимости, у них уже ничего не получится, потому что… нечего больше ловить. А что касается мужа, то…
Губы её дрогнули, ибо она вдруг осознала: она же говорит всё это вслух. Впервые! И не подружке в жилетку плачется, не психологу создаёт клиническую картину и даже не дрожит в одиночестве перед зеркалом в ванной — нет!
Она говорит всё это вслух — и говорит это ему, человеку, говорить всё это которому должна бы в самую последнюю очередь!..
Но теперь она просто говорила, потому что это, видимо, и была она: новая точка отчёта её жизни. Просто сама она пока никак не могла открыто принять то, что уже давно приняла подкоркой.
— Этот у меня просто кончился.
И тишина вновь ударила между ними, как хлопок двери в пустом коридоре. Даже Марс Леонидович застыл с открытым ртом.
А Макс этот чёртов...
О, а этот даже не моргнул! Лишь сощурился чуть больше.
— В смысле.
— Ну.., — выбирала она мучительно слова, но внезапно даже это вдруг так ей осточертело, что она почти рассмеялась в полуистерическом недоумении, ведь…
Ну правда, разве думала она когда-нибудь, что окажется в столь безнадёжной ситуации?..
— Семью вторую он, короче, создал. Параллельно с нашей с ним, — сказала так она и теперь просто наблюдала, как и сам он смотрел куда-то поверх её плеча…
Да, он замер. Совершенно. Ни дыхания, ни моргания — будто его отключили на «стоп».
А потом он медленно повернул голову к ней обратно.
— Так выходит, он.., — и в его глазах что-то щёлкнуло, — ушёл.
Не вопрос. Не возглас. Просто слово — тяжёлое, как молот по черепу.
И она выпрямила спину ещё больше.
— Нет. Мы контактируем. И тесно. Потому что, — пожала она плечами. — Бизнес там, бренды и… прочие бабки. Сами же знаете, что это такое.
— Ага. Значит, бизнес. Бренды. Бабки, — повторил он механически, как заевшая пластинка. — Священная троица. Знаю, да. Ну а по факту?
И она вновь осеклась было. Даже краем глаза увидала бедолагу Марса Леонидовича, который тоже в шоке молчал, и вдруг поймала себя на том, что… смеётся…
Да, она смеялась! Тихонько, но смеялась. Потому что всё это — действительно абсурд. Потому что всё это — действительно конец. И потому что…
«Ну наконец-то»…
Наконец-то!
Ей уже плевать.
Не на мужа — нет! На этого ей уже давно было плевать.
На саму эту игру.
На все эти бесконечные «ну как же так», «ведь мы уже столько вместе», «он же меня любит». Или ещё хуже — «я же его так люблю».
А теперь ей надоело.
Ей просто надоело!
Вот она и смеялась тихо, глядя, как Марс в шоке молчит, Макс смотрит на неё не мигая, а сама она просто одуревает от этой странной свободы, что уже мало-помалу дурманила ей мозги, ибо она понимала: ей же и правда всё это надоело!
На-до-ело.
Понимаешь???
Просто на-до-ело!
— А по факту, — и она опять усмехнулась, — я проиграла и здесь, потому что первым кинул он меня, а не я его.
Его глаза сузились ещё больше, но пока он молча слушал её смех. Не злой. Не истеричный. Просто... освобождённый, а потом вдруг и сам откинул голову назад и рассмеялся — громко, хрипло, как будто давно этого не делал.
В ней тоже что-то щёлкнуло — не ярость, нет.
Понимание.
Да, кажется, они и самом деле понимали теперь друг друга с полуслова.
— Он, значит.
— Он. Поэтому я — совсем не жертва обстоятельств. Я — полноправная участница всей этой грязи.
— Надо же.
Ещё одна пауза на длинную-длинную затяжку.
—  А я всё время думал, что это он у вас под каблуком, а у него… Реально вторая семья?
— Реально. И там не просто всё серьёзно. Там… любовница, короче, беременная. Хотя.., — запнулась она снова и поморщилась. — Даже не любовница уже, наверное. Ну или пока ещё любовница. А может… и невеста уже. Не знаю. Я уже давно не вникаю в их личную жизнь. У меня своих проблем по горло.
Да, она и это всё-таки сказала — и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. И не потому что стыдно! А потому что она впервые говорила эту правду вслух. Причём, не за бокалом розового шампусика под сочувственные вздохи своей змеючки-Лолли, а здесь — за столиком фешенебельного кафе, под тяжёлым и явно раздевавшим её взглядом этого странного мужика, который смотрел на неё и видел: она — не просто женщина-босс на грани нервного срыва. И не просто безмозглая и взбалмошная девчонка, которую предали. Причём, дважды!
Она — та самая стервь, которая могла предать и сама. И ведь предавала! И запросто!
Посему даже Марс Леонидович тяжко вздохнул.
— Вот тебе и конструктив, Максута Львович. Доволен? М?
А тот просто кивнул. Потом медленно провёл ладонью по лицу — как будто стирал с себя всё лишнее: и маску спокойствия, и напускную наглость, и даже эту свою поганую улыбку.
— А любовница прям беременная-беременная, да? — спросил он тихо-тихо. Сама же она вновь энергично кивнула.
— О да. Настолько глубоко, что пузо аж на нос уже лезет. Но, конечно же, вся эта история происходит не здесь. Она происходит... там. За кордоном, короче. А если уж совсем конкретно, то… В общем, в предместье Утрехта есть такое местечко. Аустерлиц называется. Вот там, — говорила она почти не слыша себя, ибо всё её внимание было приковано лишь к тому, как мужик этот развалился теперь небрежно в своём ротанговом кресле и играл своей знатной бензиновой зажигалкой — очень так... не спеша! И... Деловито, да. И глаза его...
Они тоже были прищурены, но и в них она видела что-то... большее.
Восхищение? Боль лёгкую?..
И, конечно же, её — тень этой нежной, чуть ироничной улыбки.
— Ну… Не спорю — дерьмо в жизни случается, но вот вашему самообладанию реально можно только позавидовать.
— Так ведь и здесь тоже всё просто — мне уже давным-давно на всё это пофиг.
— Ну тогда, — пожал он плечами, — нам тем более надо ехать в ЗАГС. Прямо сейчас.
— Зачем?
— Как зачем? Разводиться. И поскорее.
А она снова медленно обвела его взглядом.
— А. Не шутите, значит.
— Нет, конечно. И даже секрет вам небольшой открою. Он не ушёл от вас. Он — сбежал. Как последний крысёныш, когда понял, что не справляется с этим вашим уровнем заоблачным. А так как за то время, пока вы с ним будете разводиться, я теперь и сам просто сдохну от ревности, то вместо конструктива я предлагаю вам… ну, скажем, компромисс — я, Аликс, готов стать вашим мужем ещё до того, как тот, предыдущий, перестанет им быть по документам. Ага. Чисто так… технически: без пауз и провалов между «была» и «стала».
— А, — пялилась она на него неотрывно. — Иными словами, прямо с этой секунды.
— Именно. Чтобы, — развёл он ладони в стороны, — больше не было ни секунды одиночества. Ни для меня, ни для вас, потому что одиночество — это… Мучительно, да.
Она же внимательно-внимательно всматривалась в его глаза.
Какие они пронзительно холодные…
И вместе с тем, что-то в них словно искрило. Прямо как в ледяном пламени!..
— Чёрство как-то, не находите? Не романтично.
— Ну. Возможно, — ответил тот коротко, и вдруг чуть наклонил голову на бок, посмеиваясь под нос. — Но так уж повелось: у всех есть свои шкурные интересы. Вот мне, к примеру, теперь кровь из носу нужно проконтролировать этот ваш переходный период — чтобы вы не остались один на один со своими эмоциями. Причём, я знаю: сейчас вы будете на меня люто злиться, но это только сейчас, потому что потом вы будете мне очень благодарны. И именно за это.
Тут уж и сам Марс Леонидович опять тяжко вздохнул:
— Во даёт... во метёт чистый бред без остановки…
А тот даже не взглянул на него, просто поморщился.
— Марсик. А помнишь, я рассказывал тебе и про мой второй интернат?
— А. Это когда…
— Ну да. Когда после побега я и кучка таких же дебилов, как я, ночевали под мостом три ночи подряд.
— Ну помню. И чё?
— Так вот. Когда мне кто-то из них всё же дал бутерброд с колбасой, он сказал: «жрать хочешь — значит, жри». И знаешь? Это был лучший совет за всю мою жизнь. И запах той колбасы — ароматной такой, свинячьей —  я помню до сих пор. Можно даже сказать, что... Ага, что я пашу аки вол, чтобы... Блин, ну чтобы найти где-нибудь такую же и тупо сожрать её в одно рыло, но понимаю — такой нигде больше нет. Тупо нет. Вкуриваешь?
— Да ладно, — пялился на него и сам Марс Леонидович. — Всё это происходит из-за... куска колбасы, что ли???
— Ну да, — хмуро усмехнулся тот. — А ты чё, про поиски великого смысла жизни думал, что ли?
— Ну да.
— Да брось. Не. Это всё про неё, про колбаску родименькую, ага. Так что.., — и он снова посмотрел на неё:
— Я и вам, Аликс, говорю то же самое: если вы хотите жить – живите прямо сейчас. Потому что этот тип с любовницей своей беременной именно это сейчас и делает: он строит дом своей мечты. Поэтому и нам с вами стоит сделать то же самое — просто пойти и построить свой.
Вот так запросто — как если бы речь шла о вызове аварийки после ДТП!
Посему она теперь и впрямь в полном восхищении смотрела на него.
— Ну да. Я понимаю. И поиск активный я, наверное, тоже должна бы уже включить. И вы, гляжу, так и горите желанием влезть без очереди... Ну правда, — усмехнулась она тихо, а узрев, как в его остром взгляде что-то аж вспыхнуло, аж съёжилась незаметно. — Всё же к одному.
— Серьёзно? — тихо спросил он. — У меня реально есть шанс? И даже без очереди?
И снова воцарилась тишина. Просто потому что она опять сидела молча напротив и изо всех сил пыталась осмыслить…
Ну хоть что-то! Но…
Ему что, — хмурилась она всё больше, — и правда плевать?..
Однако сомнений почти не было: ему реально было плевать. И на то, что она уже была раз разведена. И на то, что она получила новую отставку. И на то, что у неё был любовник. Плевать настолько, что он и сам был готов стать ещё одним её мужем — и прямо сейчас!..
И…
Да, она вдруг и себя поймала на том, как же она хотела бы, чтобы всё именно так и было!..
Но так просто не могло быть — она же не просто… женщина. И даже не просто босс. Она, в конце концов...
Но она осеклась, и странное это ликование тоже вдруг сменилось глухой серой усталостью, чётко напомнившей ей, — она не просто увлеклась. Она заигралась.
Потому когда она заговорила снова, её голос прозвучал куда более жёстко, чем она хотела бы:
— Кто знает? С импортным мужем у меня теперь просто бизнес. Импортный любовник кричит, что я сломала ему всю жизнь. Ну а с местным бомондом я просто сжигаю мосты. И тоже в добровольно принудительном, разумеется, так что... Да, — кивнула она, хмыкнув. — Кажется, теперь мне и самой позарез нужно ещё как-нибудь облажаться.
— Ага. Облажаться, значит.
— О да. От души так налажать, — горько усмехнулась она, сама не понимая, зачем всё это говорила, но все эти слова безумные — они неслись сами!..
И именно в этот миг она вдруг осознала — она же и в самом деле почти ничего в своей жизни не контролирует!
Даже эмоции! Даже свои!
Особенно злость. Много злости!
...Злость…
Она же действительно как… огонь. И горела она не только от предательства. Она горела ещё и от того, что её жизнь уже давно превратилась в иллюзию...
И вот теперь перед ней сидел этот дурацкий мужик и говорил весь этот новый бред: и про ЗАГС чуть ли не с порога, и про бутерброд под мостом, и про дурацкий конструктив вместо чувств…
Очередная иллюзия???
Несомненно!
Однако ещё он сказал ей и это: «Хочешь жить — живи прямо сейчас».
Конечно, всей подноготной он не знал, но, наверное, именно так всё настоящее и начиналось: поначалу оно всегда выглядело как… сплошная хрень!..
До тех самых пор, пока в эту самую хрень не шагнёшь ты сама.
Вот и этот — он же не предлагал ей «любовь». Он даже не назвал всё это «отношениями». Он просто предложил ей немедленную замену пустоты на что-то… ощутимое, ибо…
Ну правда же — что для женщины может быть ещё ощутимее, чем активный мужской половой орган в её теле???
А в том, что он активный, она уже нисколько не сомневалась, и пусть всё это выглядело настоящим безумием, но разве она не устала быть «боссом», который всех ненавидит и саму себя — больше всех?..
Очень устала. И уже давно.
И чувствовала она теперь это всюду: и внутри, и снаружи. Даже сам воздух вдруг налился тяжестью — словно невидимая дымовая завеса опустилась на них, окутав всё вокруг странной и опасной дымкой. И так как никто из них сейчас не курил, то был это совсем не дым сигарет, а что-то… помимо…
Страх?..
Да. Страх. Только боялась она не его.
Она боялась себя — той самой себя, что рвалась сейчас наружу: злую, голодную, готовую жать только «вперёд». Без страха и без объяснений! Даже если завтра эта безумная весть разнесётся по всем светским чатам: «Сенсация из ЗАГСа! Аликс ван дер Хольт в прямом эфире кольцует нафталинового рокера по прозвищу Трэшер!»…
В общем, очень-очень голодную. И очень-очень злую — ведь даже в этом безумии ей было строго отказано, а ведь ей так нужно было ощутить и тепло, и плоть, и силу! Так нужно было, чтобы кто-то ворвался и в её тело, и в её жизнь!..
Просто чтобы эта боль от болезни наконец-то отступила перед чем-то более... сильным.
И она вновь до крови закусила кожу во рту, ощутив и её — солоноватую кровь. Точно.
Если кольцо с девятнадцатью бриллиантами стало ей оберегом от внешней войны, то солоноватая кровь — от войны внутренней…
Подняв на него ещё один прямой взгляд, она вдруг поняла — а ведь ей теперь было больно даже просто смотреть на него. Особенно когда он и сам был... такой!..
Не то чтобы он ей сильно нравился…
Хотя, нет. Конечно же, он ей нравился. Причём, настолько, что она была уже уверена: она в него влюбилась. Непонятно когда, но окончательно и бесповоротно. Просто он…
Он же… просто жуткий какой-то! Мрачный и хмурый…
Но даже такой он выглядел так, что ей очень хотелось к нему прикоснуться. Очень-очень хотелось!..
И вот именно с этим странным ощущением она ещё не знала, как бороться. Ей просто очень хотелось прикоснуться к этому странному и очень… грустному человеку. По своей воле. Просто сесть поближе. Просто смотреть. Просто взять его за руку, ибо…
Ну правда: что же такого могло произойти и с ним самим, что он так запросто трепался о столь серьёзных вещах?..
Однако она знала — даже этого она никогда не сделает.
Вот она и сидела и просто смотрела на него — как человек, который стоит за стеклом в теплом доме, смотрит на снежную бурю снаружи и видит этого безумного, сильного мужика, который...
Да, — думала она смиренно, — кажется, он и впрямь был готов пробиться сквозь любые стены ради неё.
Ну а ей же самой оставалось просто любоваться этим, потому что теперь это был её единственный способ чувствовать эту чёртову жизнь — через её отражение в глазах другого.
Временная анестезия. Перед возвращением её серой уравновешенности. И сегодняшний безумный день исключением не был: она точно вернётся. Когда они наконец встанут из-за этого стола. Потому что она возвращалась всегда — вирус-то никуда не девался, посему…
«Не делать этого, даже если очень хочется».
Решение абсолютно правильное, но...
Очень тяжёлое сегодня, не так ли?..
Она медленно перевела взгляд и на Марса Леонидовича — и вздрогнула: тот качал головой, и в его глазах было нечто среднее между: «Ты что, дура, творишь???» и «Я ошеломлён!!!»
Только его она уже никак не воспринимала. Теперь всё её внимание было устремлено на него — на самого Авалерсова. Мрачного. Колючего. Опять задумчиво раскуривавшего очередную свою сигарету, ибо…
Да, кажется, их беседа текла теперь так, как никто из них даже представить себе не мог.
— Ну что, моя прекрасная Аликс, — заговорил он тихо снова. — Так как мы с вами тогда поступим: вы… — выпустил он невозмутимо длинную струйку дыма, — сами пока начнёте говорить с мужем, или я с самого начала возьму это дело в свои руки?
Она вновь нахмурилась от неожиданности.
— Какое ещё дело?
— Мерзкие аленьи разборки и всё дерьмо с ними связанное.
И она просто застыла на месте. Его же взгляд был по-прежнему тяжёлым — не угрожающим, но абсолютно определённым. И эта его поза — расслабленная, но в то же время напоминающая затаившуюся пружину — тоже заставила её сердце пропустить удар.
— А.
— Ну да. Я хочу отбить вас у него. И я готов всю эту кухню взять на себя. Ну, — повёл он плечом, — чтобы чистый результат получить. Без, — поморщился он, — этих ваших… женских размышлений, короче. Просто… Да, мне нужно знать, а насколько он сам... ну, — пожал он плечами, — будет, в общем, готов такому уровню серьёзности.
Услышав и это, она какой-то миг по-настоящему замерла, а потом впервые за время этого нелепого разговора вдруг осознала: она же и правда теперь даже замужем больше не была!
Правда, следом же вспомнилось и его собственное кольцо…
— А, — горько усмехнулась она. — Муж, значит.
— Ну да. Муж.
И она, чуть наклонив голову, и сама ощутила, как в её глазах вспыхнуло что-то опасное, почти дерзкое.
— А как насчёт ваших собственных привязанностей? — спросила она и ровно, почти лениво кивнула на его палец, на котором отчётливо красовался след от этого странного кольца. — Вы и там собираетесь "взять дело в свои руки"? Или это только для чужих браков рецепт?
Он тоже замер. Едва заметно, но замер — как та самая пружина, что может больно щёлкнуть по лбу, если затянуть чуть сильнее, чем нужно.
— Разные ситуации, — сказал он наконец, и голос его стал глуше.
— Разные, значит, — повторила она его же интонацией. — Забавно, как удобно это работает. Когда речь идёт о моём муже — вы эксперт по серьёзности. Когда о вашей жене — вдруг всё сложно.
Он выпустил дым через нос, медленно, будто пытался выиграть время.
— Аликс.
Она же опять горько усмехнулась.
— А. Неприятно, когда зеркало подсовывают, да?
— Так я и не сказал, что там всё сложно, — процедил он. — Я сказал, что там — другое.
— Ну конечно. У вас, у мужчин, всегда всё "другое", когда дело касается вас самих.
И он действительно замолчал, и в этом молчании было куда больше правды, чем во всех его резких словах до этого, — она задела его. Больше, чем хотела бы сама.
Разочарованно поморщившись, она вздохнула.
— Слушайте, я, конечно, очень не хотела лезть к вам душу, но… — нахмурилась она ещё сильнее, — мне кажется, или вы и сами намекаете на то, что я соврала вам по поводу ситуации, которая складывается вокруг моего брака?
Он поднял на неё взгляд — прямой, тяжёлый, без единой попытки спрятаться за дымом или сарказмом.
— Нет, — сказал он. — Не намекаю. Я знаю, что вы не соврали.
— Тогда что это было? — она снова кивнула на тот самый след от кольца.
Он покрутил сигарету в пальцах, будто взвешивал, стоит ли отвечать вообще.
— Это было то, что я не хочу сейчас разбирать. Не потому что боюсь. А потому что это не имеет значения для того, что происходит между нами.
— А, — повторила она без всякого выражения. — Ну да. Очень удобно.
— Это не удобно, — отрезал он резко. — Просто отдельно. Не продолжение той истории. И не попытка что-то доказать кому-то. Я просто не собираюсь тащить в свою новую историю этот старый хвост — только потому что вы задали правильный вопрос.
Она молчала, глядя на него в упор.
— Ну а если вы всё же хотите узнать про кольцо — спрашивайте. Я отвечу. Просто не надо через "а как насчёт вас". Надо прямо. М?
И она с досады стиснула зубы — просто сволочь.
— Хорошо, — она чуть подалась вперёд. — Тогда прямо: вы женаты или нет?
Он не отвёл взгляда.
— Нет. И никогда не был.
И она аж почувствовала, как кровь отхлынула у неё от лица.
— Но, — пожал он плечами вновь, — супружеская неверность — это дело, в общем-то, житейское. Только у нас с вами оно, скажем так, не совсем житейское, поэтому я совсем не намекаю, я говорю прямо: и у вас, и у меня есть та или иная… паблисити, короче. М?
И тут она ощутила, что действительно каменеет, ибо…
Он что, использовал её же оружие против неё самой???
Ну правда же: она жёстко вывела его на чистую воду — и он так же жёстко обозначил их совместную «паблисити», тем самым, мгновенно переведя этот дурацкий разговор из зоны нелепого флирта в кафе в зону «мы на грани социального взрыва».
И ведь был прав — последствия их ждали абсолютно реальные, ведь за стенами этого дурацкого кафе начинался реальный мир, где за каждым её шагом реально следили!..
Что ж, всё это и впрямь здорово пугало: и эта его усмешка, и чуть приподнятая бровь…
Однако он явно до невозможности наслаждался этим разговором — и это завораживало её не меньше.
— Молчите?.. Тоже правильно. Но вы не переживайте, Аликс. Это же совсем не угроза. Это признание в собственном бессилии. Потому что я, Аликс, не смогу проконтролировать весь этот переход как следует. Мне на это, грубо говоря, пофиг. А вот вы — личность реально медийная. А ещё вы — единственная, к кому я готов прислушаться. Значит, вам и решать.
Вот и всё. Сия дурацкая игра была окончена — они оба только что переступили последнюю красную линию, и теперь в его взгляде было что-то по-настоящему холодное и опасное. И впрямь — словно хищник смотрит на добычу, сгрести которую может одной лапой, но за которой ему интересно понаблюдать до последнего…
Ведь не моргнул! Ни разу!
Правда, ещё в его глазах было и что-то новое — то, чего там раньше не было.
Не похоть. Не азарт.
Узнавание.
Точно! Узнавание собственного отражения в чужих зрачках! И…
Да, голод. Тот самый, который не утолить обычным ужином, будь ты хоть сто раз хищником.
— Ну вот вы, как взрослый и опытный мужчина, и расскажите мне сами: разве мужья и правда до последнего не догадываются, что их заменили?
Очередная пауза. Тяжёлая. Звенящая.
Но глаз он не отводил.
— Так его реально нет? Ни физически, ни…
Она хмыкнула горько.
— Разве имеет значение, каким именно образом его нет, если его просто нет?
— Тоже справедливо.
— Таким образом, — усмехнулась она глухо, а потом взглянула на него в упор. — Примите это как данность и вы: если бы всё это имело значение для меня, то я бы вас не слушала. А раз я вас слушаю, то это значит, что мнение моего мужа интересует меня меньше всего. Следовательно, никаких мерзких аленьих разборок. Никакого дерьма, с ними связанного. И никаких попыток решить за меня, как мне жить дальше.
И он опять чуть скривился. Не улыбка. Не смех. Что-то глубже.
— А вы… ну реально буря на каблучках какая-то, ну.
— И это именно то, что я люблю сама: честность уровня «берём топор и рубим договор». Без натяжек. Поэтому вы и будете первым человеком на свете, который узнает эту новость лично от меня: в среду я получила ещё один развод.
Да уж...
А ведь ещё недавно всё казалось так просто! Как в банальном ромкоме: случайное знакомство, невинный флирт, обмен украдкой взглядами в кафе. И вот вдруг — это...
Да, его ноздри вновь хищно всколыхнулись. Глаза тоже не смеялись, не вызывали, не маскировались. Они просто смотрели. Ясно, жёстко, по-настоящему.
— И так как информация эта чисто инсайдерская, вплоть до осени, то теперь вы можете продать её за очень большие бабки — и не прогадать. Потому что… Ну да, — усмехнулась она. — Паблисити — это действительно ваш ключик от меня.
А он поморщился так откровенно, что ей и самой стало больно.
— А вот таким образом жечь мне душу точно не надо.
— Почему?
— Потому что я — псих. Конструктивный.
И она снова аж замерла!..
— Ну, — пожала она плечами. — Тогда все реально остаются при своих, потому что эта же паблисити — это мой ключик и от вас.
— Ключик, значит, — он усмехнулся одним углом рта, без света в глазах. — Хорошая метафора. Только знаешь ли, моя прекрасная Аликс? Ключик может и не в ту сторону провернуться, — и его глаза хмуро сузились.
Она тоже с силой сжала зубы — не от испуга, скорее от того, что уловила смену тона.
— Вы сейчас на «ты» перешли.
Он же по-прежнему смотрел на неё в упор.
— Быстро заметила. Значит, слушаешь внимательно. Это хорошо.
Она тоже почти не дышала.
— Ладно. Опустим то, что согласия на это я не давала. Пофиг. Но это что, — склонила она голову набок, — новая рамка?
— Ну... — Он помолчал, будто взвешивал, стоит ли продолжать. — «Женщина, которая хочет быть любимой» — это реально приятнее, чем «женщина-босс», которая выложила мне козырь, думая, что держит удар. А по факту — сдала себя с потрохами. Потому что паблисити, Аликс, работает в обе стороны только пока обеим сторонам есть что терять. А тебе, судя по тому, как ты это сказала, терять давно нечего. Значит, козырь — не у тебя.
Она нервно усмехнулась, но смех вышел ломаный.
— Резко.
— Не резко. Честно. — Он чуть подался вперёд, голос стал ниже, суше. — И я слышу, как у тебя внутри это крутится. Только не то, что ты говоришь, а то, что ты сама себе не даёшь договорить. Это шумно и… Да, мешает тебе спать, судя по кругам под глазами.
— Вы… — хмурилась она всё больше, — ещё и бессонницу мою сейчас анализировать пытаетесь?
— Не. Я просто слушаю. — Он пожал плечами, будто это было очевидно, как солнце по утрам. — И, если тебе интересно, у меня есть рабочий способ заглушить этот шум. Не сломать тебя, не переписать — просто убрать то, что так мешает тебе. Если хочешь, могу рассказать, как это работает.
Она молчала. Долго.
— Или боишься, что после этого нечего будет продавать журналистам? — опять добавил он с сарказмом, но без злобы. Просто констатация.
Зато сама она, наверное, опять здорово побледнела.
— Ну расскажите.
— Смотри, — он откинулся, будто разговор действительно перешёл в другую плоскость, более привычную для него. — Твой внутренний диалог — это не мысли. Это защита, которая сломалась и теперь работает вхолостую. Как сигналка на тачке, которая пищит не от вора, а тупо от ветра.
Она хотела было поморщиться, но не поморщилась, просто собрала всю волю в кулак — и молча слушала.
— Первое. Забудь про «думай позитивно» — это для глянцевых баб, живущих по мотивационным цитаткам. По факту работает иначе: ловишь момент, когда башка гоняет одну и ту же фразу по кругу — и вместо того чтобы спорить с ней или заглушать, называешь вслух. Сухо. «Ну вот, снова». Без соплей, короче.
— А.
— Ага. Назвала — обесточила на треть.
— Интересно, конечно, только звучит слишком уж… просто для «психа конструктивного».
— Простое и работает. Сложное — для тех, кто любит три часа на кушетке и платит за красивые слова. Я не из них. — Он усмехнулся коротко, как отрезал. — Второе — тело. Мысли крутятся, потому что тело зажато и ищет слив. Даёшь ему точку — дыхание, вес, контакт — и мозг перестаёт двадцать пятый раз пережёвывать одну обиду.
— Контакт, значит. Тактильный, — с сарказмом повторила она.
— Именно. — Он не отвёл взгляд. — А в идеале половой. Только и это совсем не про романтику. Это про тело, которое не умеет врать. Вот мысли — врут. Годами. Тело — никогда.
— Ясно. А третье есть?
— Есть. — Голос стал жёстче, без разгона. — Кто-то должен брать решение на себя, когда твоя голова не тянет. Не отнимать выбор — забрать лишний вес, который ты одна всё равно не утащишь.
— Проконтролировать, иными словами.
— Не, — скорчил он гримасу. — Это не про контроль. Про точку опоры, о которую можно перестать биться.
Она молчала дольше обычного.
— И… на эту роль вы предлагаете себя.
— Я предлагаю попробовать. Ночь. Ещё лучше две, — Он пожал плечами, будто это была самая обычная вещь на свете. — А дальше — уже твоё решение, тащить меня или нет.
— А, — прошептала она наконец хрипло, словно голос чуть пробивался из самых глубин её пересохшего горла, а затем вновь уставилась на этого мужика в упор. — И, если уж совсем по конструктиву, это, значит, и есть ваш фирменный способ… выбить себе, так скажем, жену?
И у него, явно удивлённого такой постановкой вопроса, дёрнулись брови.
— Выбить, — и он усмехнулся вслух! Но глаза остались серьёзными. — Слово дурацкое, конечно, но по сути верное. Только не «жену» в смысле штампа в паспорте ради галочки. А то, что за этим штампом должно стоять.
Она же хмурилась.
— А ничего, что по факту я — новоиспечённая разведёнка и по определению на это не способна?
— Говорю же, мне пофиг — я никогда свадебных хороводов долго не водил. Хотя, — мрачно рассмеялся он вдруг, — в последний вот раз аж два года к деве присматривался — и всё равно сотворил хрень.
— Вот видите.
— Так там такая же продуманная, как и я, была, вот и не раскусил сразу.
— Система дала сбой, значит.
— Не, — поморщился он. — Просто все расслабили булки настолько, что начали фигачить правдой прямо по морде, а это.., — поморщился он ещё больше. — Ну ваще не мой вариант оказался.
Она смотрела на него теперь чуть иначе — без прежней настороженности, но с каким-то новым, более пристальным интересом.
— А что, если и я умею врать так гладко, что вы даже не поймёте?
Он тоже смерил её долгим взглядом — не враждебным, скорее оценивающим, как смотрят на товар, который решили всё-таки проверить на подлинность, — а потом просто взял и фыркнул.
— Пф… Ты не умеешь.
— Уверены?
— Блин, — и он как-то неуклюже усмехнулся, — ну сама посуди. Вот прямо сейчас, например, ты мне выдала о себе кусок правды такой тяжести, что, к примеру, моя бывшая года два красиво бы и упаковывала. А ты — взяла и вывалила мне её в лоб. Это не вранье, это… что-то прямо противоположное — тебя от честности аж корёжит, а ты всё равно её вываливаешь.
— Может, это и есть моя ложь. Только очень тонкая.
— Не. Ложь не бывает такой невыгодной себе самой. К тому же, ты только что своими руками все шансы на нормальный трах нам похоронила. Кто врёт — так себя не топит.
И она едва смогла проглотить противный ком, застрявший прямо поперёк горла.
— То есть, по-вашему, я просто не умею.
— По-моему, ты умеешь только одно — говорить так, чтобы человек либо сразу свалил, либо остался, зная всё. Серединки у тебя нет. И это, — он усмехнулся, на этот раз без мрачности, — редкость. Обычно люди только середину и предлагают.
— Это, — нахмурилась она, — обвинение или… комплимент?
— Это, — и он опять чуть скривился в улыбке так, будто улыбка эта ему и впрямь была физически неудобна. — Диагноз. Потому что вот ты — обязательно влюбишься в того, с кем спишь.
Она тоже замолчала, разглядывая его так, будто видела впервые.
— Ну серьёзно, Аликс. Я ж говорил: я не силён в комплиментах. Я говорю только то, в чём уверен. Чуешь разницу?
— И что дальше? — спросила она тихо. — После вот этого всего?
— А дальше — ты просто решаешь, тащишь этот вес со мной или нет, — и он пожал плечами — коротко так, по-деловому.
Она же вновь в отчаянии усмехнулась.
— О... Да вы, оказывается, просто гуру. И личностном росте. И в отношениях.
И, конечно же, он сам уловил этот сарказм в её голосе, но оставался по-прежнему невозмутим. Совсем, как каменный идол — спокойный, серьёзный и абсолютно уверенный в себе.
— Гуру обычно улыбаются и продают курсы за девяносто девять баксов. Я не улыбаюсь. Денег тоже не беру — так что опять мимо кассы, моя прекрасная Аликс.
— А… Ну тогда объясните мне, гуру без диплома, — и она чуть прищурилась, но голос дрогнул. — А что, если я не решу? Просто не смогу решить — ни да, ни нет?
— Тогда я решу за тебя. Один раз. — Он затушил окурок. Похоже, чтобы просто занять руки — тот и так уже погас. — Не потому что мне нравится решать за женщину. А потому что зависание хуже любого выбора. Зависшая ты мне не нужна. Мне нужна ты — живая, даже если сейчас злая, испуганная, потрёпанная. Любая, но не в зависании.
— А если ваше решение будет неправильным?
— Тогда я и это тоже признаю. — Он посмотрел на неё в упор, без тени сомнения в голосе. — Я не боюсь ошибиться, Аликс. Я врать себе, что не ошибся, очень боюсь.
Помолчав немного, она усмехнулась — уже мягче, без прежней горечи.
— А знаете? Вы — первый, кто со мной разговаривает вот так — без попыток понравиться.
— Ну, понравиться пытается тот, кто не уверен, что понравится и так. — Он пожал плечами. — А я уверен, что я уже.
Что ж, его ответ и впрямь прозвучал почти буднично, будто он говорили о чём-то само собой разумеющемся. Так же спокойно он опять затянулся новой сигаретой, а она, глядя на него прямо, внимательно, изучающе, изо всех сил пыталась совместить этот его ровный, почти безучастный голос с этим предательским следом от кольца на его пальце — и не знала, как.
— Вы правы: я вас, господин Авалерсов, уже просто обожаю. Но. Вам же самому… как бы… получше узнать меня ведь нужно. Верно?
И он опять вкрадчиво кивнул.
— Совершенно верно.
— Поэтому вы же позволите мне… немного поскулить?
А тот лишь руками развёл.
— Буду только благодарен.
— Даже так?
— Даже так. И, как было сказано раньше, помогу чем смогу.
— Я запомнила, — тихо кивнула она, потому что знала: если теперь он её подведёт, она сожжёт его дотла. И знала, что он сам это знал, но что касается остального?..
Он просто не двигался. Просто смотрел — с той же тяжёлой нечитабельностью, за которой невозможно было разобрать ничего конкретного. И это, выбивая её из равновесия сильнее любых его слов, было просто невыносимо: сердце твердило одно, а внутреннее чутьё упрямо кричало, что человек, способный так легко оперировать диагнозами, был куда опаснее и сложнее любого из тех "надёжных" мужчин, которых она успела узнать в своей жизни…
Словом, в голове творился полный разлад, но, кажется, именно поэтому она и пыталась так старательно зацепить его за живое.
— Так вот, ещё мой первый муж сказал мне, что я, — и она опять сделала эти кавычки, — «непробиваемая». И не скрою — тогда я гордилась этим. А теперь мне кажется, что я… Ну просто слишком устала от… Правды о себе самой, что ли.
И её снова бросило в дрожь, ибо теперь он сидел с таким взглядом, будто до встречи с ней и сам всю жизнь спасал людей из горящих домов и при этом ни разу не улыбнулся…
— В общем-то, я и сам слышал, что о тебе говорят, — и он медленно опустил сигарету на краешек пепельницы, и пепел с сигареты осыпался в неё бесшумными серыми хлопьями. — Ага. И про "БТР в юбке", и про "бабу с амбициями выше роста человеческого", и, по правде говоря, тоже всегда думал, что всё у тебя идеально настолько, насколько это вообще может быть.
—  О нет, — вновь горько усмехнулась она. — Вы просто не знаете, чего стоит моей команде обеспечивать эту видимость. А раз так, то… Ну скажите. Только честно. А когда вы и сами поймёте, что я сломана, вы и правда всё так же горячо будете хотеть жениться на мне?
На сей раз он не ответил сразу. Просто затянулся сигаретой — аж до самого фильтра...
Да, кажется, он и сам здорово нервничал, но пока он лишь аккуратно потушил её одним движением большого пальца о пепельницу — как делал это и сотни раз раньше, и медленно перевёл взгляд на неё.
— Я, Аликс, хочу жениться на тебе именно потому, что ты ещё не сломалась. Понимаешь?
И она опять пару раз хлопнула ресницами, а потом ещё и уточнила зачем-то:
— Ещё.
— Ещё, — послушно кивнул он. — Несмотря ни на что… М?
— А-а… Ну всё понятно тогда.
— Во-от. И сейчас для меня открылось… ну просто идеальное окно возможностей втиснуться меж двух твоих очередных мужей.
И она вновь решила было что ослышалась…
— Ещё и втиснуться, значит. Меж двух моих мужей.
— Совершенно верно.
— Ясно… А вот я, в отличие от вас, — и она опять уставилась на него в упор, — всё ещё надеюсь донести до вас мысль, что жена-тревожница — это не просто проблема. Это горе в семье. А уж тревожница профессиональная — это и вовсе катастрофа.
Услыхав ещё один её идиотский выпад, он тихо хмыкнул — и от зрелища уголков его губ, что приподнялись в этой надменной усмешке, все мысли её просто оборвались.
Странное ощущение: она и в самом деле не помнила момента, когда же всё это начало сводить её с ума. А теперь, задумчиво глядя на него сквозь сизые клубы тлеющего табака, понимала: прекрасен.
Просто чертовски хорош! И..
«Чёрт возьми, ну почему… почему он выглядит именно… так???»
Дым от его сигареты тоже плыл прямо к ней и, обволакивая её терпким ароматом древесины, табака и этого чертового шоколада, проникал ей прямо в лёгкие — и ей это тоже просто нравилось!..
— Надо же. «Горе в семье», «катастрофа».
— Именно так, — кивнула она, задумчиво разглядывая этот сигаретный дым, что крутился между ними, как дымовая завеса перед ещё одним актом дурной комедии. — Можете даже поговорить с моими предыдущими — они вам точно не соврут.
— Аликс, — склонил он голову набок. — А ты и правда жутко очаровательная дева.
— Нет, — буркнула она. — Я — катастрофа. А вы — провокатор.
— Ну, — повёл он своим могучим плечом. — По правде говоря, я и сам никогда не считал себя хорошим человеком. Скорее.., — и он тяжко выпустил воздух вместе с очередным клубом дыма, словно сам вместе с дымом изгонял из себя что-то, что уже давно копилось внутри, — не слишком плохим. Но вот ты…
И она вновь замерла, ибо лицо его действительно стало очень серьёзным. По-настоящему. Без уже привычной ей иронии.
— Ты же сейчас тупо список противопоказаний к себе мне зачитала, да?
Она промолчала.
— Да, именно это ты сейчас и сделала. Да с таким видом, будто уверена, что я саму инструкцию не читал. А я читал. И все побочки тоже видел, — он достал новую сигарету, но не закурил — просто крутил в пальцах, как будто это помогало думать. — И если хочешь, я могу рассказать и об этом.
И она замолчала ещё громче!
— В общем, тревога, Аликс, — это не поломка. Это система, которая слишком долго работала в одиночку. И ты не катастрофа. Ты — баба-БТР, которая годами разруливает всё сама. И тело твоё, разумеется, от этого совсем не в восторге. Вот и весь диагноз.
— Красиво излагаете.
— Я не излагаю. Я констатирую. — Он щёлкнул зажигалкой и, наконец, прикурил, а она опять подумала: курит, как паровоз, значит, волнуется. — И тревожница профессиональная нужна мне куда больше, чем спокойная. Потому что спокойная — либо врёт, либо ещё не жила. А ты жила. И выжила — а это совсем не горе в семье. Это опыт, который умеет работать под давлением. Я таких уважаю больше, чем тех, кто в дзене с рождения.
— А если я совсем сорвусь? Причём, при вас же.
— Так я ж для этого рядом и буду. Только я не буду ни спасать, ни тащить тебя к психиатру за шкирку. Я просто буду рядом, пока не пройдёт. — Он посмотрел на неё в упор, без мягкости, но и без осуждения. — Потому что я не срывов чужих боюсь, Аликс. Мне просто дико надоело смотреть, как женщина вроде тебя хоронит себя заживо.
А она во все глаза смотрела, как он опять давил эту дурацкую сигарету в пепельнице — медленно, осознанно, будто ставя точку в чём-то важном.
— Вы... — и её голос опять предательски дрогнул, но уже через секунду она вновь пытливо уставилась на него.
— Ну серьёзно. Почему вы говорите со мной так, будто знаете меня лучше, чем я сама?
И он опять улыбнулся. Только теперь в его улыбке не было насмешки — одна усталость и... Что-то ещё.
— Потому что я и сам годами строил вокруг себя какие-то стены. Чтобы своё одиночество себе оставить. А теперь я понимаю: одиночество — это не крепость. Это тюрьма.
И она резко отвернулась — только, чтобы он не увидел, как её глаза вдруг наполнились влагой. И на сей раз тоже абсолютно настоящей.
— Красивая метафора, — прошептала она.
— Это не метафора. Это опыт. А что касается знаний, то, — развёл он руками, —  здесь всё ещё проще. Я — реально твой фанат. А ты сама знаешь, какими мы можем быть изобретательными, когда… ну вот надо. Прям кровь из носа. А уж для такого бродяги, как я, узнать, в какой дыре мира ты находишься в тот или иной момент — это совсем не сложно.
И она с абсолютным восхищением во взгляде уставилась на него снова.
— Серьёзно??? У вас есть осведомители даже из моей команды???
А тот и сам впечатленно улыбнулся.
— Ну ты совсем уж загнула. Нет, конечно, — фыркнул он. — И… Ну серьёзно. Даже если бы и были, думаешь, я бы выдал их так просто?
— Вы невыносимы.
— Ну я ж не виноват, что и сам знаю тут всех и вся.
— А, — буркнула она, понимая, что действительно пока мало верит тому, что теперь тут происходило!..
А ведь всё так и было: перед ней и в самом деле сидела совсем не фантазия из её нелепого прошлого. Перед ней сидел он — этот покрывшийся пылью рокер по имени Макс Авалерсов. Только уже совсем не мифический персонаж, а вон какой — весь живой и настоящий: с ухмылкой — как у хулигана; с рукой у сердца — как у героя из старинной баллады; и взглядом — как у того самого музыканта, который точно знает, зачем нужна каждая пауза между аккордами — и в своей музыке, и в её жизни.
— Ну да. Признаю: это моя ошибка — я всё время забываю, кто вы.
И он мило развёл руками.
— Видимо, так и есть.
— Но я и правда слышала о вас ещё до той нашей встречи.
— Серьёзно?
— И не раз.
— Даже так.
— Ну… Да. Я ведь тоже... как бы не из леса.
— Во-от, — почти шёпотом протянул он. — И раз уж мы всё-таки вырулили даже к этому, то можно же ещё один вопрос?— тихо улыбаясь, так же тихо спросил он, и было всё это, в общем-то, так… просто!
Но в его исполнении… Особенно глядя на эти его здоровенные руки, лежавшие на подлокотниках кресла, и игру солнечного света в его длинных пушистых волосах...
Очень просто!
И очень так... эротично, ведь…
Ну правда, ведь великолепный самец! Потрясающий! И, кажется, у неё были все шансы увидеть его без этой чертовой рубахи, рукава которой скрывали его сильные руки до локтей!..
Его руки, значит, — и у неё сжались зубы снова.
И правда слишком огромные, чтобы быть просто мужскими руками. Они были больше похожи на лапы огромного и сильного хищника. И тело...
Ох и тело же было у этого мужика!..
А ещё грива, плотная кожа, тату на ней...
Rockstarishness, одним словом. Во всём её великолепии — и с другой стороны она сама, с благоговением понимавшая, что ей уже никогда не заполучить эту сокрушительную смесь недоступности, физической мощи и разрушения.
Ни-ког-да.
Именно так он и сам перекочевал для неё из категории пусть практически недосягаемого, но хотя бы живого человека в категорию просто недоступного явления.
И теперь это «явление» опять желало, чтобы она и в самом деле ответила ему взаимностью…
Нет, — вдруг почти зажмурилась она. — Нет!
Она не то, чтобы не могла ему ответить! Она не хотела ему отвечать! Просто потому что даже на секунду не могла представить себя в этих его объятьях…
Нет…
Нет! Только не этим своим нелепым телом! Только не этими своими холодными пальцами! Ведь даже сами его объятья…
Они же не были ни нежными, ни уж тем более романтическими. Они даже выглядели очень… горячими! И очень жёсткими — совсем как чёрный пояс по карате, следовательно, нужна ему была девушка-огонь, а не такая холодная лягушка, как она сама, посему...
Нет...
Нет!
Даже чувствуя это мягкое тепло внутри, что медленно расползалось, несмотря на все эти «нет» и «нельзя».
Посему, уже кристально ясно понимая, к чему он подводил, она тоже просто кивнула.
— Спрашивайте, что хотите.
— Правда? Всё, что хочу?
— Полный полёт фантазии.
И его губы вновь скривило то ли усмешкой, то ли и впрямь нервным тиком.
— Да много мне и не надо. Я просто хочу знать, а ты-то сама почему сбежала от меня тогда, м?
— Так ежу же понятно — вы меня напугали.
— А. — Помолчал. Потом опустил взгляд на свои руки. На эти самые «лапы хищника», о которых она думала минуту назад, — и… поморщился чуть заметно?
И она вновь похолодела — да, он поморщился, так что ей совсем не показалось.
А потом ей вдруг стало просто больно. От осознания: да, он действительно напугал её. Просто своим существованием. Своим голосом. Своей мощью. Тем, как он заходит в комнату и заполняет собой всё пространство. Как дышит громко и смотрит тяжело…
— А ещё потому, что я, в общем-то, был и есть для тебя никто.
Эта фраза и вовсе ударила её прямо под дых, но…
— Нет. Я сбежала оттуда не потому что вы — никто, а потому что, наоборот, вы — слишком кто-то.
И между ними вновь повисла тишина — такая густая и тяжелая, что даже сам мир за этой оградкой с живой зеленью словно стал ещё дальше!..
— Слишком... кто-то? — переспросил он тихо, будто и сам пробовал эти слова на вкус.
— Да.
Больше он не шелохнулся.
— Ну да, — тихо кивнул он наконец. — Сила, масштаб, харизма… Ты же про это?
— Да.
— Вот видишь. Я и сам всё это уже не раз слышал.
— И это правильно, ведь даже воздух вокруг вас — другой.
— Да. Знаю. А ещё я знаю, что меня либо тупо боятся, либо тупо трахают, поэтому все эти разговоры про любовь — это точно не про меня. Ага? 
— Ага… Потому-то вы и спрячетесь за грубостью или пьянством — эдакий эталон байронического героя, который вроде бы где-то и есть, но которого мало кто видел, да? — и она вновь уставилась ему прямо в глаза.
— Бинго, моя прекрасная Аликс, бинго. Сама же в курсе всей этой моей подноготной. Но, — и он тоже нервически хмыкнул. — Скажу честно: услышать всю эту рефлексию из уст девушки-профи, прокачанной до уровня богини, — это… больно. И весьма.
Наверное, это была ещё одна шутка, но она не улыбнулась, просто чувствовала, как от этого дикого напряжения между «даже не смей!» и «да подойди ты уже к нему» сам воздух трещал огнём по сухой траве, и понимала: именно этого треска она, так запросто отдававшая ему кусочек за кусочком свою душу, и боялась больше, чем его самого.
— Ну… Вам видней. А что касается меня, то тогдашний ваш… так скажем, энтузиазм всё же сподвиг меня узнать, кто вы есть на самом деле.
— И ты испугалась этого ещё больше.
И она медленно, но однозначно кивнула.
— Да.
И, конечно же, она видела, как гуляли его желваки, но теперь даже не пыталась больше понять — а, собственно, зачем?..
— Что ж, — вкрадчиво кивнул он. — Спасибо, что всё-таки объяснила, а то ведь… Ну правда — ведь как серпом по фаберже стала для меня вся эта история.., — но он вдруг осёкся. Потом усмехнулся — коротко, без злобы.
Она же напряглась ещё больше, хотя куда уж больше?..
— Серпом, значит. По фаберже.
— Ага. Звучит, конечно, как строчка из моего старого трэш-н-блюза, когда я ещё орал песни про водку и разбитое сердце, а теперь… — и он опять осёкся, посмотрев на неё так, будто впервые за всё это время что-то понял и сам.
— Да ладно, — даже усмехнулся вдруг он. — Я что, и правда стал уже тем самым антиквариатом, рядом с которым боишься чихнуть, да?
Она же просто смотрела на всю эту гору мышц, на бороду, на его уверенный, почти запредельный вид — и вдруг почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось. Причём, в хорошем смысле: она не просто перестала его бояться. Она теперь просто видела: он — такой же поломанный, как и она сама.
— А. Ещё и трэш-н-блюз, значит, — повторила она, прищурившись. — А я думала, что вы только покровы с людей срывать умеете да приказы раздавать. А вы, оказывается, ещё и песни про разбитые сердца орать умеете.
И эта странная улыбка вновь скривила его губы, но теперь это стало даже как-то… комфортно.
— Да, я научился, — тихо ответил он, и в его взгляде промелькнуло что-то из той самой прошлой жизни, о которой он только что обмолвился. — Но сейчас я больше предпочитаю тишину и… — но он не договорил. Запнулся.
— Аликс, милая, — посмотрел он на неё снова, и в его серых глазах вдруг мелькнула тень какой-то детской, почти наивной растерянности. — Так это правда — я стал слишком стар для таких девочек, как ты?
И она резко отвернулась в сторону.
— Ну серьёзно. Мне уже тридцать пять. И я уже не просто «взрослый». Я — человек, который успел уже всё не раз прое..ть и столько же раз собирал себя заново…
Да, кажется, он тоже вознамерился выжечь ей душу дотла, потому теперь она, снова встретив его хмурый взгляд, просто смотрела на него.
— Ясно, — и улыбка на его губах стала какой-то горькой, почти прозрачной. — И боишься ты меня не только потому что тупо боишься, но и потому, кем я всё-таки стал. А стал я не просто распущенный и склонный ко всяким... порокам, блин, да прочим излишествам нехорошим. Я стал тупо старый. То есть, подпорченный уже совсем необратимо... Да?
Она не знала, что ответить, потому что он был прав: он стал тем, кем стал — с шрамами на душе, привычками нехорошими и взглядом человека, который уже видел слишком много дерьма в жизни. И даже сейчас в его взгляде читалось какое-то странное, почти азартное любопытство, мол, как она выкрутится из всей этой ситуации, не скатившись в банальность...
— А… Я так понимаю, самооценка — это и ваша не самая сильная сторона.
— Ну… Получается, да.
— И теперь вам очень нужно услышать, что вы — просто старый, помятый жизнью хрен с татуировками, который слишком много помнит и слишком мало хочет исправлять. Да?
— Прямо в точку. И огромное спасибо, что опять не врёшь.
— Сами же в курсе: не имею такой привычки. Поэтому я со всей ответственностью вам заявляю: вы, господин Авалерсов, совсем не антиквариатный хрен. Вы — мужчина в самом расцвете сил. И я уверена, что, несмотря на все ваши... излишества, всё у вас работает как надо. Просто не для меня.
И он уже откровенно поморщился.
— Только горы-то именно ради тебя я сворачивать и собирался, — заговорил он тихо снова. —  Я и сейчас, в общем-то, готов. Не из бравады. Не для эффекта. Даже не флирта ради, просто... Ну просто потому что когда ты вошла в мою жизнь, я понял сразу: вот ты и есть моя главная тема.
И сердце в её груди тоже дало первый сбой — два удара вместо одного.
Но она опять ни словом не возразила, ибо, кажется, и в нём самом вдруг прочитала то же самое, что он читал в ней: жёсткое одиночество под маской харизмы. И эта внезапная ясность отозвалась у неё под кожей новой порцией мурашек, ведь если сам он даже это своё одиночество нёс почти что как знамя — с улыбкой и пафосом, то она была готова забиться в припадке падучей, но только чтобы никто не видел, что она боялась его как огня.
— Вот только про главную тему жизни не надо, — тихо и тяжело сказала она.
— Почему?
— Потому что это банально.
— И ты всё это тоже уже не раз слышала.
И у неё опять дрогнули уголки губ в попытке улыбнуться.
— Вы и представить себе не можете, сколько всего банального за свою карьеру мне уже довелось услышать.
— Включительно до «ты — смысл моей жизни»?
— И даже больше.
— Даже «давай проживём эту жизнь вместе»???
— Даже не напоминайте.
— Не, не, не, — помотал он головой. — Давай уж и это добьём до конца. А «моя единственная»?
— Прямо как соль на рану.
— А «богиня моя»?
Но она уже просто развела руками.
— Так я чё, реально в пролёте???
— Именно, — и она с улыбкой лёгкого превосходства кивнула. — Так что… Блин, — сморщилась она вдруг так, будто у неё заболел зуб, — ну спуститесь вы уже с небес на землю, а. Потому что.., — но она опять осеклась, ибо вновь наткнулась на этот его прямой взгляд.
О да, он смотрел на неё. Не мигая! И… Действительно видел. Видел больше, чем она хотела показать. Видел что-то такое, что она так старательно прятала от всех остальных!..
А он, откинувшись на спинку кресла и сложив пальцы домиком на своём пузе, просто видел. И сама она видела в его глазах не вызов, а… Участие?..
— Потому что?.. — спросил он, так и не дождавшись продолжения и едва скрывая улыбку.
— Потому что всё намного хуже, чем вы думаете, и на самом деле я тоже — сволочь та ещё.
А он рассмеялся — коротко, хрипло, беззлобно.
— Ну а я — коллекционер.
Она же застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Что?..
— Ну да. Ты ж сама меня так назвала. Ну а я абсолютно согласен. Я — коллекционер. И сволочи — это именно то, что мне интересно. И, в отличие от всех этих твоих крысёнышей, я играю до конца.
Она моргнула. Раз. Два. Потом поняла, что моргает слишком быстро, ибо...
Да, он не блефовал. А это значило, что она уже проиграла. Просто потому что никакая её "сволочность" уже не спасёт её от его взгляда, коим он сейчас столь искусно раздевал её душу — вплоть до последнего слоя! И хорошо, что пока ещё её душу!..
О да, пока ещё только её…
— Чёрт... — вырвалось у неё, будто стон.
Он же лишь ухмыльнулся:
— Вот видишь. Уже лучше, ага?
— Ну, — и она обречённо сглотнула. — Ну тогда — пожалуйста. Играйте дальше. Только потом не плачьтесь. Я вас предупредила.
— О Боги, Аликс, — тоже усмехнулся он. — Да ладно тебе уже ботву-то мять, ну.
И она вновь чуть было не вспылила!..
Но он опять как-то подозрительно оживился, и она вновь осела.
— Хотя.., — и он даже глухо рассмеялся. — Не… Не, не, не — мни. Ты становишься жутко очаровательной, когда начинаешь так делать. И, конечно же, в такую тебя у меня просто нет шансов не влюбляться дальше. Так что, продолжай, любовь моя, продолжай. И помни: я тебя и сам уже просто обожаю.
И она снова чуть было не поморщилась, потому что и это «любовь моя», и это «обожаю» было так очевидно глупо и нелепо от такого человека — такого большого, сильного, жёсткого...
Впрочем, и собственное смутное чувство, что она тоже делает какую-то ошибку, больше не имело над ней власти. Да, оно всё ещё было там, где-то на периферии, но больше уже не могло её остановить.
— Надо же. А вы и правда отчаянный.
— О нет, — хмыкнул он. — Я, Аликс, не просто отчаянный. Я обречённый.
Надо же, он и эту странную фразу сказал так спокойно — будто уже сто раз проговаривал себе перед зеркалом.
И она снова замерла, понимая: ведь не шутит, гад. Совсем!
— И я знаю, — добавил он ещё тише, почти шёпотом, — что сама ты видишь во мне хама. Даже, наверное… мачо какого-то из прошлого века. Ну или… ещё кого похуже. Ну а я, Аликс, просто обычный влюблённый мужик и… Ну серьёзно: вот смотрю я в твои изумрудные глазки — и понимаю: мне пи..дец.
Она же опять хотела сказать что-то спасительное, вроде «чушь!», «вы — глупец!».
Даже рассмеяться ему в лицо хотела!..
Но не смогла, потому что видела — этот большой человек и в самом деле говорил о своём чувстве как о чём-то предопределённом, неизбежном и желанном одновременно, а она просто пялилась на него — как кролик на удава.
— Вы же.., — и её вдруг как осенило! — О Боже, я просто глазам своим не верю. Вы что, и правда пытаетесь вызвать во мне чувство вины???
А он просто опустил взгляд на её губы.
— Совсем нет. Я, Аликс, тебя завожу.
И это стало ещё одним ударом под дых, но…
— Неужели? — буркнула она и ощутила: это всё же случилось — её правая бровь скептически взлетела вверх.
— Ага. Потому что мы с тобой — два сапога пара.
— А. Ещё и два сапога пара, значит.
А он опять не стал юлить.
— Ну да. Только сама ты… очень изящно так и по-женски шифруешься, а я — шуточками, блин, дурацкими пуляю. Но в душе мы с тобой оба знаем: бежать нам, в общем-то, некуда. Просто ты ещё очень молода и уверена, что перед тобой сотни дорог, вот и мечешься. А мне всё это уже давно осточертело, вот я и… Ну тупо бухаю, в общем. Потому что знаю: всё одно.
И она замерла, потому что на сей раз он попал точно в цель — в самую сердцевину того страха, с которым она просыпалась каждое утро: страха быть услышанной только тогда, когда сломаешься настолько, что уже не сможешь собраться назад…
— Но если всё одно, то стоит ли вообще тогда о чём-то так переживать? — с жёсткостью самого лютого цербера вопросила она снова — и просто-напросто осеклась вдруг!
И было от чего: этот большой мужик улыбался ей с такой обречённо отчаянной нежностью, что все её внутренности буквально схлопнулись в горошину!..
— Эх, любовь ты моя ненаглядная, — и он вдруг рассмеялся! Открыто! Вслух!
И в этом смехе она действительно услышала и этот его фирменный, почти животно рычащий перегруз, и эту самую — обречённо отчаянную — нежность!..
— По правде говоря, сейчас ты совершаешь классическую ошибку всех умненьких девочек.
И тут она попросту заткнулась!
— Ну серьёзно. Ты же и правда думаешь, если разобрать чувства на винтики — станет легче?.. О нет. Так становится только больнее. Я ж вот тоже раньше верил, что если буду играть в циника — не обожгусь. Ан нет — сгорел, вон. Аки спичка. С первого взгляда.
А она уже просто хмурилась, потом осторожно спросила:
— В смысле.
— Ну вот… в прямом, блин. На Ибице, блин, этой твоей. Ага. Когда ты стояла там, у стойки регистрации, в тамошнем аэропорту. Вся такая… точёная, как… Ага, как статуэточка эдакая фарфоровая. С таким видом, будто всё вокруг тебя раздражает. Но, наверное, так оно и было, потому что полёт этот сраный на Москву… его тупо отложили, ага. А я сидел там неподалёку, слушал, как ты щебечешь что-то там по-испански, и думал: "Чёрт возьми, ну вот же она — женщина, которая сломает мне жизнь". И вот он, — небрежно кивнул он на Марса Леонидовича, — всё это тоже видел.
Она тоже бросила ещё один невольный взгляд на этого бедолагу, а тот уже просто качал удручённо головой.
— Максут, вот честно: так-то оно всё так — да. Только вот девчонку удар уже вот-вот хватит от твоих откровений, ну. Разве так можно?
— Ну… Да. Потому что у меня тут, — говорил он медленно, с каким-то почти мрачным наслаждением, — тоже как бы… вопросы жизни и смерти, блин, решаются. Вот поэтому я и должен объяснить ей в красках, почему я готов жениться на ней прямо здесь и сейчас.
— То есть.., — но она опять осеклась, ибо отчего-то ей вдруг стало слишком трудно смотреть в его глаза. Сердце тоже забилось как бешеное, будто она и правда стала той маленькой, хрупкой фарфоровой статуэткой, которую этот чёртов гигант всё время видел насквозь. — Ну и почему?
— Потому что я просто чертовски возбуждён.
И тут ей на какую-то секунду стало почти страшно: может, она действительно сейчас просто-напросто свихнётся?..
— А вот это уж точно — совсем не романтично, — прошептала она почти зло.
— И это тоже правильно, — кивнул он. — Потому что в романтику я и не умел никогда. А вот что касается честных девушек и этого их.., — и он потёр кончиками собранных щепотью пальцев, словно подбирал нужные слова, — ну прямо-таки ядрёного юморка с нотками фатализма? О, да я вас, таких, просто обожаю, ну.
— А.
— Ага.
О Господи, — почти зажмурилась вдруг она.
Как же она ненавидела его теперь! За каждое сказанное им слово! За каждую интонацию! За каждую его фразу, которую она хотела перекричать! Опровергнуть! Раздавить! И не просто потому что он говорил теперь слишком уж откровенные вещи, а за то, что он был... тупо прав!!!
Ибо…
Ну право же, ведь она и сама прекрасно знала, что выглядела слишком умной,  слишком надменной, слишком закрытой…
Да что там знала! Она этим гордилась! Потому что уже давно поняла: за такой маской легче прятаться от всего: от людей, от эмоций, от жизни.
И от него самого — в том числе.
А самое главное — от себя настоящей.
Но этот…
Он словно смотрел сквозь эту маску!..
И она на каком-то внутреннем уровне чувствовала — всё было так не потому, что он был каким-то особенно проницательным. Нет.
Всё было гораздо хуже, потому что был он таким же, как и она. Просто по-своему — а это реально заставляло сердце сбоить гораздо сильнее, чем всё остальное вместе взятое.
А раз так, то…
Да, она действительно прямо-таки ощущала, с какой внимательностью она теперь и сама его слушала. Просто потому что этот контраст между мёртвой хваткой его острого взгляда, которой он удерживал её, и той хрипловатой нежностью, с которой он говорил ей всё это, — да, это тоже было что-то... новое, но...
— Ну вот и признавайтесь дальше, — уставилась она на него во все глаза, — а много ли этих честных девушек с ядрёным юморком у вас имеется в загашнике ещё?
И на губах его вновь застыла эта лёгкая усмешка, однако он по-прежнему разглядывал её со вниманием хищника, который подмечал каждое едва заметное выражение её эмоций… Жутко???
Не то слово!..
А потом его глаза на миг вдруг блеснули раздражением, но тут же снова потухли. Тело тоже ещё больше расслабилось, и он, откинувшись на спинку кресла, развалился ещё шире.
— Честно? — и он медленно затянулся своей сигаретой, выпуская дым колечками.
Колечками, чёрт бы его подрал!
— До хрена. Но ни у одной из них нет такого взгляда, который прямо кричит "убей меня", а сам при этом сверкает как нож в спине предателя. А самое главное — они же все тупо врут про "мне пофиг". А вот ты и правда веришь, что тебе пофиг. Вот это и заводит меня больше всего. Ну и бесит соответственно, потому что я — сволочь реально очень осторожная, но я знаю уже сейчас: желание обладать тобой заставит меня творить просто лютую дичь.
Что ж.
Кажется, он и сам говорил всамделишную правду, не так ли? А ещё это явное раздражение в его взгляде...
Да, всё это снова заставило её напрячься, но она и теперь не стала отодвигаться. И заговорила она снова опять же под стать ему — спокойно, будто бы и сама обсуждала всего лишь погоду за окном:
— Ну да. Я, наверное, и сама сейчас допускаю огромную ошибку, позволяя вам думать, что иллюзии относительно меня у вас всё же имеются. Но это не так, потому что я, господин Авалерсов, совсем не женщина. Я — просто очень классный друг. Причём, дружить со мной не просто можно, но даже нужно, потому что это бывает ещё и выгодно иногда. Но вот, — и она склонила голову набок, — встречаться со мной — нет, не надо вам этого. Потому что в плане нормальных романов я не то чтобы сволочь. Я — самая настоящая овца.
А он смотрел на неё в ответ, и его взгляд был почти… жадным, несмотря на все его усилия держать себя в руках. Да, он не мигал, не отводил глаза и, мусоля эту дурацкую сигарету в уголке рта, будто бы одной силой взгляда удерживал её у себя на кончиках пальцев...
Плохо.
Очень плохо! Наверное, даже отвратительно! Ибо…
Да, сигарета и этот взгляд — вот всё, что он себе позволял, но, в общем-то, и этого было достаточно, чтобы понять, — она реально влипла. Намертво!..
— Я, Аликс, конечно же, понимаю, слышать ты меня отказываешься. А я ведь совсем не встречаться тебе предлагаю. Я строго замуж тебя зову. Со всеми вытекающими, — тихо усмехнулся он опять. — М?
— Ну а на этом вашем брачном рынке я и вовсе — полный неликвид, — следом же ввернула вкрадчиво она и словно забила, тем самым, последний гвоздь в гроб собственной блестящей репутации, от чего на его лице вновь появилась эта странная… то ли улыбка, то ли гримаса, но…
— Но я-то тебя туда зову, правильно?
— Зовёте, да.
— Следовательно, у меня, как у непосредственного бенефициара данного мероприятия, совсем другое мнение по этому поводу.
А она просто смотрела на него — долго, безотрывно. До тех пор, пока не проглотила этот жуткий рваный вздох, потому что и его взгляд был слишком внимательный, слишком пронзительный, слишком...
В какой-то момент он даже наклонил вдруг голову так, что теперь прямая линия его взгляда нежно скользила по линиям её губ… Потом она скользнула ещё ниже и была теперь направлена прямо на ключицы — туда, где начиналась ткань её блузки…
Паразит.
Но чем дольше длилось это молчание, тем яснее она осознавала: он точно знал, что делал. И если сначала эта горячая, почти осязаемая волна просто сжимала ей горло, то теперь, пробиваясь сквозь остатки паники и страха, она спускалась ниже, а затем и вовсе заставила её бессознательно свести ноги...
Вожделение? Страсть?..
Кажется, да — это были они самые, и теперь, отзываясь на этот невидимый, но властный мужской контроль, они напрягали все её естество почти до боли…
Но как это вообще возможно? Ведь они знали друг друга всего ничего...
Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Да, он много говорил. Да, он только и делал, что смотрел на неё с этим жгучим чувством, но при этом он не позволил себе ни одного лишнего движения. Ни одного!
И она всем своим воспаленным мозгом беспомощно вкуривала: он действительно всё делал правильно. Словно искусный паук, который медленно и методично опутывает свою жертву невидимой, но прочной паутиной.
При мысли об этом она вновь съёжилась, но всё так и было: она даже не представляла теперь, что ей делать.
Всё-таки отшить этого наглеца, или всё-таки удержать его?..
Как странно…
Думала ли она ещё утром, что ей теперь придётся решать и эту головоломку?
Конечно же, нет!
А теперь она понимала, что позабыла обо всех своих несчастьях и, настороженно слушая этого большого человека, именно с этим своим новым смятением никак пока не могла совладать.
Всё-таки отшить или всё-таки удержать — просто удивительнейшая головоломка!..
Наверное, поэтому она и сама не заметила, как правая её бровь вновь скептически взлетела вверх.
— Ну и?
— Что «ну и»?
— Нравится? — и её бровь взлетела ещё выше, только ей и до этого уже не было никакого дела — она словно заворожённая следила за линиями его губ, вновь чуть искривившихся в нежной улыбке.
— Веришь, нет? Я готов всё это сожрать, потому что в тебе всё именно так, как я хочу.
И она резко моргнула, ибо сердце её опять ёкнуло так, будто он и в самом деле воткнул ей нож между рёбер и даже провернул слегка.
— Поэтому… ресторан, отель, Мальдивы, свадьба, машина, дом загородный, семеро по лавкам… Короче, всё, что твоей душеньке угодно.
Сомнений больше не оставалось — он не шутил. Нисколько!
Вот она и пялилась на него — готовая уничтожить одним взглядом!..
— Хрень болтаю, да? — и он опять улыбнулся.
— Несусветную.
— Ну, если с пафосом и маршем тебе не заходит, то, — пожал он плечами, — ещё я могу быть… и очень тихим таким проектом, да.
— В смысле.
— Ну да. Таким малозаметным ремонтом души и тела по выходным, — тихо говорил он, а она чувствовала: уголок её губ уже дёргался, ибо это было уже просто невыносимо! Ибо всё внутри вопило аж воплем:
«Держись! Не сдавайся!..»
А сквозь всю эту панику всё отчётливее слышалось: «А может… ну хоть чуть-чуть?..»
Она моргнула. Потом ещё раз, но… все эти странные слова…
— Проект? — хмурилась она. — Малозаметный ремонт?
А он просто усмехнулся!..
— Тоже не нравится?
— Нет.
— Вот и мне — нет, но ты упорно пытаешься вывести движения моей души в свой голимый официоз, а мне кровь из носу нужно добраться до тебя, поэтому — да, мне ничего не остаётся, кроме как играть по твоим правилам.
Она же пялилась на него во все глаза — просто паразит!
— Вы, — и её голос дрогнул уже всерьёз, — серьёзно предлагаете мне выбирать между браком с вами и отношениями в формате weekend therapy с вами же? — сказала так и тут же почувствовала: по лицу ползёт жар…
Внутри тоже всё шипело и растекалось по венам — как капля масла на раскалённой плите!..
А паразит даже не торопился отвечать. Он просто смотрел!..
Но потом он и сам тяжко вздохнул и так же непонятно усмехнулся.
— Аликс, милая… Ты же и правда не понимаешь меня, да?
— Видимо, да.
— Я так и думал… Так вот, Аликс, понимаешь, я ведь всегда был одним из тех, кто… ну любит, короче, вкусно пожрать, сладко поспать, жарко потрахаться… Вкуриваешь, да?
А вот это уже было форменное издевательство. Он же…
Полнейший хам и нахал — вот он кто! А она — словно дурная мышь в мышеловке! Только вместо ароматной приманки в виде его присутствия она чувствовала теперь, как с каждым его словом тиски этой чёртовой мышеловки сводило всё теснее и теснее…
Но нет, она даже сейчас не покажет ни своих нервов, ни того предательски срамного пота, который уже струился меж её грудей!..
— Ну, вот в этом я точно не сомневаюсь.
— А зря. Потому что вкусно жрать в одиночестве — уже не вкусно. Сладко спать в одиночестве — это, конечно, рабочий вариант, но уже какой-то… беспокойный если честно. Ну а жарко потрахаться — это в моём возрасте уже самый настоящий квест. А ведь мне нужна просто тёплая тушка под боком. Всё.
Он говорил так просто, но…
Чёрт его дери, как же она сейчас его ненавидела!..
Но ещё сильнее она ненавидела себя: и за то, что ему верила, и за собственную жажду его близости.
— А, — смотрела она ему прямо в глаза. — Тоже решили поплакаться, значит.
— Ну…, — и он аж хмыкнул. — Да. Поэтому я, моя прекрасная Аликс, и предлагаю тебе… ну тупо возможность бегства. От тупо одиночества. И если ты называешь это форматом weekend therapy, то хрен с ним — пусть будет так.
И она вновь сжала зубы…
Впрочем, всё и так мало-помалу возвращалось на круги своя, и она, ожидавшая неизбежного, дождалась его и на сей раз: к ней верно и неумолимо возвращалась она — эта её серая уравновешенность.
Уже совсем привычная, — с удивлением поняла вдруг она, ибо…
Да, кажется, она уже успела даже привыкнуть к тому, с какой безжалостностью эта самая уравновешенность вносила новые коррективы в её и так распланированную жизнь, — обидно, досадно, но факт.
Посему всё и правда улеглось, и она ровно, почти равнодушно сказала:
— У меня на это просто нет времени.
И тогда он так же тихо рассмеялся.
— А. Наконец-то. Понял. Марсик? — глянул он и на него. — А ведь девка — реально огонь. Так стабильно меня, дебила старого, ещё ни разу не отшивали.
А Марс Леонидович лишь мрачно вздохнул:
— Не, ребятки-котятки, вы, конечно, можете и дальше извращаться, как вам вздумается, а вот сам я вкурил тут только то, что вы уже умудрились где-то зацепиться языками. Агась?
— Было дело. Да.
— Яснинько. А я-то думал.., — но он не договорил. Просто фыркнул. Даже не от смеха — от напряжения, которое и сам явно чувствовал. — А тут тебе уже и свадебка, и Мальдивки, и прочее тыры-пыры…
— Не, — мрачно мотнул головой и сам Авалерсов. — Она меня опять отшила.
— Ну, будь я на месте девчонки, я бы и сам тебя отшил. Ещё на этапе Риги, — хмыкнул Марс Леонидович и, покачав головой, наконец посмотрел прямо на него. — Только… Блин, Максут, я, конечно, и сам не шибко хорош в том, чтобы людей понимать, какими бы простыми и понятными они не были, но ведь глазоньки у меня тоже есть, ну.
— И?
— Всё не так уж и просто.
— А. И ты, значит, хочешь знать, в чём всё-таки дело. Да? Марсик?..
— Хочу.
— В её взгляде, — ответил он спокойно. — Она не верит, что я всерьёз. А я всерьёз.
— Да ладно? — и Марс Леонидович тоже приподнял бровь, глядя то на него, то на неё. — А по глазкам-то видно: верит. Только боится принять. Боится, что привяжется. А потом — раз... и опять всё будет как обычно, потому что… потому что.., — но он не договорил, лишь рукой на них махнул разочарованно, а сам поганец затянулся сигаретой в последний раз, а потом бросил бычок в пепельницу.
— Ну?
— Ну потому что всё слишком бредово для правды. Вот девушка и ёрзает.
А тот смотрел молча, а потом в скромном жесте развёл руками.
— Потому я и говорю — она меня опять отшила.
Сама же она смотрела на них с изрядной толикой скепсиса.
— А может, я всё-таки сама буду говорить за себя? А? Молодые люди?
И они оба тут же впились взглядами в неё: Авалерсов — внимательно, чуть нахмурившись, ибо продолжал анализировать каждое её слово, Марс Леонидович — спокойно, будто все эти ответы знал уже давно.
И она невольно усмехнулась.
Нет, конечно, она понимала — разговор-то они вели вполне себе серьёзный! Только удержаться, чтобы не подколоть этих двух, она не смогла.
— Ну правда. Ладно я — больная на всю голову, но вы-то, в самом деле, что мне тут устроили? — она чуть наклонила голову, губы растянулись в лёгкой усмешке. — Ей-богу же, как две сварливых бабки на лавочке пытаетесь вставить своё веское слово. А я вам так скажу. Из всех живых существ дома меня ждёт лишь Жорик, который кактус. И вы, конечно, не обижайтесь, но даже он умнее вас обоих. Хотя бы потому что он бы точно не стал обсуждать меня в моём же присутствии.
А Марс Леонидович фыркнул:
— Ну извините нас великодушно, Аликс, но я ж… тоже не просто так, ведь вы…. агась, вы так смотрите на этого дурачка, будто хотите и прибить его, и поцеловать одновременно.
И она опять подняла бровь:
— Возможно.
Сам же Авалерсов молчал. Только уголок губ дёрнулся — почти улыбка.
Но вот она повернулась и к нему:
— И сами вы. Вы, может, меня, в конце концов, спросите, а хочу ли я все эти Мальдивы? Свадьбу эту дурацкую? Ещё тушкой какой-то непонятной, но дико важной чувствовать себя в придачу…
Тишина.
А потом он медленно покачал головой:
— Так я уже спросил, но ты меня опять отшила.
— О нет. Вы меня не спрашиваете. Вы просто делаете так, как вам хочется, и меня пытаетесь поставить перед фактом, что я хочу того же самого.
— Ну, — медленно провёл он ладонью по лицу, словно стирая маску усталой бравады. — Вот поэтому ты меня и отшила.
— Я вас не отшиваю. Я вас… ну перед фактом тоже пытаюсь поставить, раз уж.., — развела руками и она, — диалога у нас с вами никак не получается. Вот и слушайте дальше: однозначного отторжения вы у меня никогда не вызывали, а сейчас я и сама уже не против провести с вами… какое-то время. Проблема именно в том, что вам нужно всё, а я даже флиртовать не умею от слова совсем. Потому что всё это требует кучи времени, терпения и сил, а у меня вечно нет ни того, ни другого, ни третьего. Понимаете?
А он, усмехаясь, аж всем телом вдруг подался к ней — и весь мир словно подался вместе с ним!..
Да, конечно же, он и сам старался быть внушительным, но она всем своим существом чувствовала — он был сбит с толку так же, как и она.
— Аликс, ну не смеши уже мои тапки, а. Неужели этот дурацкий зоопарк так интересен?.. Серьёзно? Интереснее по уши влюблённого мужика в самом расцвете сил и с самыми серьёзными намерениями?
— Вот видите, — нервически хмыкнула она. — Вы говорите мне о своих намерениях, а я говорю вам, что у меня нет на это ни времени, ни сил. И это есть корень всех моих бед. Следовательно, ваших тоже, поэтому своего главного врага вы должны знать в лицо.
— А, ну да, ну да. Вечно эта спешка, вечно ни минуты покоя — типичные проблемы всех этих турнирных самцов, — хмуро посетовал он и… вдруг широко развёл руки. — Аликс, ну а если подумать… ну реально чисто по конструктиву. К примеру, на меня ни времени, ни сил тебе тратить не придётся, потому что я ко всему уже готов. Я даже вкуриваю уже, у кого в нашей паре будут звенеть яйца, но я, Аликс, даже к этому готов, вот я и спрашиваю. А что, если (ну, учитывая все эти обстоятельства) эта наша встреча — это реально судьба? И что вместо всех этих слов нам стоит уже просто… взять и обняться? М?
А она уже едва дышала!
— Обняться? — усмехнулась она почти истерически. — А. Ещё и обняться, значит.
— Ну да, — с упором кивнув в ответ, он и сам уже просто испепелял её взглядом. — Просто взять и обняться.
— Ой, мужчина, — фыркнула она, сморщив нос, — только не надо тут уже ля-ля-тополя.
— Ой, — удивился деланным удивлением и он. — А что опять не так?
— А то, что вы смотрите на меня так, будто уже мысленно раздеваете меня.
— О, — качнув своей большой волосатой головой, усмехнулся он тихо. — Ну что ты, милая Аликс. Поверь: всё реально намного хуже, потому что мысленно ты уже одеваешься, а я курю.
Причём, он и эту фразу выдал настолько искренне потрепанным голосом, будто и не нападал совсем, а наоборот — капитулировал!
— Так что.., — гадёныш ещё и вздохнул вдруг тяжко! — Кажется, ты тоже слишком хорошего мнения о моих возможностях.
Сама же она, получив ещё одну словесно витиеватую оплеуху, уже и не дышала почти!..
А когда до неё вдруг дошло, что и то, что она сейчас так нервно поглаживала бочком своей туфельки, было вовсе не ножкой стола, а ничем иным, как его ботинком...
Что ж.
Наверное, она очень сильно побледнела, ибо...
Да, это совершенно точно была она — трагикомедия в чистом виде. Ведь — как оказалось! — и он сидел очень спокойно и, как паровоз, пуская кольца, делал вид, что ничего не происходило. И сама она — бедолажка с колотившимся, как отбойный молоток, сердцем — с упоением делала то же самое, а в это время...
«Кажется, это была лучшая актёрская игра в истории обуви, — вновь съехидничала ведьма, протирая тряпочкой свою метлу. — Да, мой горе-режиссёр?»
Неотрывно пялясь ему в глаза, она медленно убрала свои ноги под кресло и, сжавшись ещё больше, скорее, чувствовала, чем слышала — на сей раз её фиаско и впрямь было просто... оглушительным!..
«Так ведь именно этого ты и хотела — облажаться по-полной. Вот и лови теперь, ведь Вселенная слов на ветер не бросает».
Ага. Вселенная, значит.
А ещё эти его хищно всколыхнувшиеся ноздри...
Ибо — да! — она же почти задыхалась уже от какого прямо-таки первобытного ужаса! А он, явно уловив его запах, теперь и в самом деле смотрел на неё так, будто вот-вот набросится на неё — совсем как хищник на добычу...
— Макс... Макс?
Они аж вздрогнули, когда и Марс Леонидович вновь вмешался в эту их беседу, и, прекратив свою зрительную дуэль, уставились на него, а тот, как оказалось, качал там удручённо своей бритой головой.
— Я тя умоляю. Не надо.
Это было сказано очень тихо, но явно было предназначено и для её ушей, и если сама она, не выдержав напряга, вспыхнула по-новой, то этот гадёныш лишь улыбнулся мягко вновь.
— Марсик? Братух? У меня к тебе теперь есть всего одна просьба. Да, ты, конечно, делай с ней свои дела. Я ж не против. Только и ты в мои не лезь. Мы с ней сами теперь как-нибудь разберёмся. Ферштейн?
Вот так: запросто, без тени смущения и вполне себе вслух.
Краем глаза она заметила, как и тот просто пожал плечами, мол, «ну разбирайтесь, мне-то что», и у неё вновь перехватило дыхание. Слова тоже как застряли в горле, потому что был этот гадёныш, в общем-то, прав: отныне между ними действительно было что-то... личное.
И оттого, как он на неё смотрел, она чувствовала себя ещё более беззащитной, чем всегда. Совсем, как...
Да, совсем как голая птица, запертая в стеклянном колпаке и выставленная напоказ!..
А это дурацкое чувство было для неё совсем не в новинку, посему и это напускное самообладание в какой-то миг попросту изменило ей, и теперь в ней боролись два желания.
Первое — развернуться и бежать как можно дальше.
Но вот второе...
Оно было прямо противоположным! Ибо...
Да, пусть он, этот потрясающий её раз за разом мужик, и смотрел на неё прямо и серьёзно, испепеляя тем самым ей душу! И всё же он…
Да, он же так и не переставал ей... улыбаться! Только не той улыбкой, что можно было увидеть, а той, что так нежно согревала теперь его глаза — такие холодные обычно. Надменные.
Зато теперь... Они потемнели. Словно небо перед грозой! И...
Да, чёрт возьми! Он, определённо, стал ещё спокойнее, потому что знал теперь наверняка — в угол её он всё же загнал, и, улыбаясь ей ими, совершенно точно понимал, что именно она сейчас чувствовала.
О да, он чувствовал! Всё! Без слов! Прямо как хищник, который чует добычу! Причём, не просто хищник, а хищник азартный — ведь и вперёд он больше уже не рвался. Лишь жал почти докуренную сигарету между пальцами — медленно, размеренно. Потому что знал, что главное сейчас — не спугнуть. Не сломать момент. Не разрушить это хрупкое, нервное, почти невыносимое напряжение между ними...
Ну правда, ведь хищник же! С азартом и пылью загнавший её в тупик!
Вот они и пялились друг на друга в немом вопросе — совсем как лев, узревший беззащитную лань. Ну или лань, узревшая смертоносного льва...
А затем этот «лев» вдруг ухмыльнулся и... сделал самое странное, что только мог сделать настоящий лев в его положении — он тихо вздохнул и... отвёл взгляд. Словно сказал: «Испугалась? Да ладно тебе. Беги. Я не голоден сегодня».
Она тоже, нелепо кашлянув, отвернулась и, делая вид, что её тоже внезапно заинтересовала вазочка с цветами на ближайшем столе, понимала, что вот-вот расплачется слезами горючими. А он...
Он же явно поморщится тогда и скажет: «Да ладно тебе уже слёзы лить, дура ты беспробудная. Иди уже сюда», не так ли?
А потом он и впрямь откроет ей свои широченные объятия и...
Да, кажется, теперь она знала даже то, что сделает после этого, потому что и сама понимала: в какой-то момент этой их невротической дуэли её сердце всё же предало её мозг. И тоже — с огоньком и лихо! И стучало оно теперь так громко, будто и впрямь хотело выбиться из груди и кинуться к нему первым — и тоже лишь потому, что вёл он себя слишком... далёко от привычного ей притворства, слишком... по-настоящему! Ведь...
Да! Ведь словить предложение руки и сердца через три минуты после начала встречи — это или голый абсурд — как он есть, или голая правда — и тоже как она есть!..
И тут она действительно встрепенулась — где-то за её спиной вдруг запел знакомый голос. Судя по возраставшей громкости — из настежь распахнутого окна чьей-то машины. Этот голос пел:
«... Тебя манит незримая миру звезда.
А в глазах у тебя — неземная печаль.
Ты сильная птица, но мне тебя жаль...»
Пел всё громче и громче!..
Надо же... Старый-добрый «Наутилус»...
И...
О да: и ещё не уехала в свои чудесные дали эта чудная машина, а она уже знала всё.
"Блин, — улыбнулась она сама себе. — Ну ошибка же... Ошибка!"
Да, это совершенно точно будет ошибка. И не просто ошибка, а лучшая ошибка её жизни!..
Ведь и сам он посмотрел на неё снова — и теперь уже не как переговорщик уровня «охренеть», не как псих конструктивный, а как мужчина на женщину, которую он и впрямь хочет поцеловать. Прямо здесь! Прямо сейчас! Под эту старую песню о сильных птицах!..
Ещё через секунду это стало просто невыносимым, и она, понимая, что вот-вот расплачется, встала и пошла. Куда угодно! Хоть в уборную!
Останавливать её он не стал, он просто смотрел на её резкие движения — она даже чуть задела стол, а потом и вовсе почти бегом бросилась к двери— туда, где узкий коридор вёл к туалетам…
Дверь захлопнулась за ней с тихим щёлком, а где-то за приоткрытым окном все всё ещё было слышно этот припев:
«Ты сильная птица... но мне тебя жаль...»
Подойдя к раковине, она включила воду — не потому что нужно было, просто чтобы руки чем-то занять. Посмотрела в зеркало. Щёки горели, и совсем не от духоты…
«Так. Спокойно».
Какое-то время она прикладывала мокрые ладони к своим щекам, уже однозначно понимая, что всё между нею и этими дурацкими мужчинами должно быть кончено!..
А потом ей стало вообще на всё наплевать — она просто чувствовала, как это новое несчастье с головы до ног опутывало её.
На глаза опять навернулись слёзы. Сердце её тоже болезненно сжалось, а когда она в недоумении поняла, что и впрямь безмолвно плачет, то быстро смахнула её.
И чего она так разволновалась? Ведь понимала же умом, что и этот был совсем не тот, кто был ей так нужен, поэтому лучшее решение для неё было — совсем перестать о нём думать...
Однако чем больше она не хотела думать об этом, тем яснее понимала: она будет о нём думать. С каждой минутой всё глубже погружаясь в своё дурацкое одиночество. Не в поддельное, о котором она столько грезила, а в истинное, спасения от которого она не находила, — и это был абсолютный кошмар.
Ну и самый мощный ресурс одновременно, потому что быть одной и молча зализывать свои раны — это было куда лучше, чем униженно объяснять мотивы своих поступков и искать у кого-то понимания.
Открыв сумочку, она достала помаду. Покрутила в пальцах, не открывая…
Руки действительно чуть подрагивали — едва заметно, но она это чувствовала.
Каков всё-таки поганец.
Он же всё это время смотрел на неё так, будто уже всё решил. Ни разу не спросил разрешения взглядом — просто брал её внимание и держал, как будто имел право. И самое паршивое — ей ведь нравилось. Настолько, что было страшно!..
«Пять минут. Просто пять минут, чтобы не сказать какую-нибудь глупость»
Она наклонилась ближе к зеркалу, поправила прядь волос, хотя та лежала идеально. Взгляд зацепился за собственные глаза — блестящие…
Слишком живые для человека, который всё утро убеждал себя, что ему пофиг! Слишком!
И внутри…
Да, там так и крутилась мысль, противная и настойчивая: «Ты уже проиграла, просто ещё не готова это признать».
Она выпрямилась, убрала помаду обратно, так и не воспользовавшись ею. Одёрнула юбку. Сделала вдох — медленный, как перед прыжком в воду.
«Возвращайся. Просто сядь и веди себя нормально. Ты взрослая женщина, а не школьница на первом свидании».
Толкнула дверь обратно, в шум и свет, и…
Он, это чёртов Авалерсов, ждал её на выходе! Из туалета! Прижавшись своим могучим плечом к кирпичной стене!..
Увидев его, она встала как вкопанная.
— Господи, вы напугали меня.
— Всё нормально? — тихо спросил он и, густо дымя своей сигаретой, задумчиво смотрел на неё.
— Да. Только.., — нахмурилась вдруг она, — что вы здесь делаете? Это дамская комната...
А он, усмехнувшись, выпустил этот дым уже ей прямо в лицо, и теперь она знала наверняка: этот дымок и впрямь терпко и вкусно пах шоколадом! Но она, не ожидая этого, закашлялась.
— Что вы… делаете?.. — возмутилась было она, но, увидев, что он, загасив сигарету о декоративный горшок, вдруг двинулся к ней, тут же смолкла на полуслове.
Он что, и правда медленно и беззвучно приближался к ней?..
Да, он подходил. Почти вплотную. Лишая её пространства для манёвра!..
А потом она просто почувствовала за спиной холод кафеля. Ещё одно движение — и он навис над ней, отсекая весь остальной мир…
Нет, прямого контакта ещё не было, но его массивность уже заполняла всё вокруг.  Она заставляла её буквально тонуть в его аромате, а его взгляд, тяжёлый и оценивающий, прошивал её просто насквозь!..
В густой же, почти осязаемой тишине санузла было слышно только их сбивчивое, хриплое дыхание.
— Господин Авалерсов, что вы… — начала было она, но голос и впрямь предательски сорвался на хрип.
Сам же он склонил медленно голову в бок, а сама она понимала: сейчас — вот буквально вот прямо сейчас! — их игра и достигла той точки кипения, после которой всё пойдёт совсем не по привычному сценарию...
— Ш-ш, — он приложил палец к её губам, едва касаясь. — Ничего не говори сейчас. Просто дыши.
И она замерла, всеми своими клеточками впитывая и эту натянутость в воздухе, и игру их взглядов, и даже зрелище его перекатывавшихся скул!..
А потом она просто закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается её виска…
— Ты убежала, — сказал он тихо, почти буднично, будто констатировал факт ненастной погоды. — Я не пошёл следом сразу. Дал тебе время поплакать, умыться, накраситься заново и решить, что ты снова взрослая женщина, которой опять всё пофиг, — и он усмехнулся, но в этой усмешке не было издёвки, только что-то тёплое и опасное одновременно.
— А сами пасли у двери.
— Ну да, — хмыкнул он. — А где ж её?
Она поморщилась.
— А. Ты вы… специально.
— Я всегда специально, Аликс. — Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза — прямо, без игры. — Но сегодня я просто хотел, чтобы ты вышла и увидела не переговорщика, не психа конструктивного. А меня — обычного мужика, который уже третий год умирает от желания тебя поцеловать и держится только потому, что боится тебя спугнуть раньше времени.
— А что же теперь случилось? — выдохнула она едва слышно.
— А теперь время просто вышло. — Он наклонился ближе, но не поцеловал — просто прижался лбом к её лбу, на секунду замерев. — Скажи «нет» — и я отойду. Прямо сейчас. Навсегда, если попросишь. Но если промолчишь — я приму это как «да». И тогда уже не отступлю.
И, позволив себе уже открыто затянуться ароматом её волос, он теперь с интересом всматривался в её лицо, а она, вдруг позволив и себе жадно вслушиваться в его голос, столь же неумолимо чувствовала теперь, что каждая его фраза звучала так, будто он уже касался её кожи кончиками пальцев…
Однако вызов был брошен. Не игриво, не дерзко, а серьёзно: как мужчина — женщине, и с этим теперь нужно было что-то делать…
— Ну серьёзно, ты ведь — вся такая серьёзная и деловая, да? — склонил он голову набок. — Да, именно так: очень серьёзная и очень деловая. Только ты, кажись, реально не вкуриваешь, что тут происходит, ага?
— Почему же. Вкуриваю: вы хотите на мне жениться. И судя по всему серьёзно. А я говорю вам нет. Потому что это невозможно.
— А… Потому что я хоть и бывший, но наркот?
И в воздухе опять стало душно — как будто сами его молекулы сменили тональность с минорной на нечто куда более... опасное, и теперь он дрожал от напряжения так, что казалось: ещё секунда — и он вспыхнет...
— К вашему сведению, я тоже знаю, что такое кокс.
А сам мужик нежно — почти кончиком пальца! — приподнял её подбородок, и она, вновь узрев его мягкую улыбку, опять попыталась сглотнуть противный комок. Не получилось.
— А-а. Так все эти легенды о неприступной принцессе можно тоже смело бросить в топку?
— Конечно. Я ж ещё и травку иногда покуриваю.
И улыбка его стала ещё непонятнее!..
— Аликс, блин… Ты что, и правда решила сбросить все свои покровы передо мной?
— Ну... Да. Потому что мне кажется, что вы и сами очень хорошего мнения обо мне, а это… это совсем не так...
И тут что-то реально щёлкнуло. Она даже не поняла, что именно!..
Но потом…
Да, всё вдруг стало яснее ясного: это в нём самом словно дёрнули рубильник, выключая все тормоза, а сама она просто ощутила: его пальцы — крупные, длинные, тёплые — коснулись её щеки и нежно провели своими кончиками по её коже.
Она почти дёрнулась было снова!..
Но он не отступил, нет. Мягко, почти успокаивающе, он обхватил её подбородок, заставляя смотреть прямо на себя, а она и так не могла отвести глаз, наблюдая, как его взгляд медленно, по сантиметру, изучал её лицо: щеки, нос и, наконец, губы — те самые, что ещё минуту назад готовы были растянуться в дерзкой усмешке…
Сейчас всё изменилось: в его глазах горел опасный, почти дьявольский огонь, а от самого его тела исходило такое плотное, опасное тепло, что сознание просто стиралось, оставляя только это жгучее расстояние между ними...
Чувствуя, как всё у неё внутри вот-вот схлопнется, она попыталась отстраниться вновь.
Тщетно: он слегка наклонил голову — вслед за её движением, словно и правда преследовал её. Хватка его пальцев на её подбородке тоже стала плотнее, надёжнее, и тогда она просто застыла и, глядя ему в глаза, чувствовала, как от этого критического расстояния в несколько сантиметров веяло теперь не просто опасным теплом. Оно, оставив вдруг её наедине с сердцем, которое колотилось так бешено, что каждый его удар дрожью отзывался где-то в горле, попросту отключало ей мозг!..
— Слушайте…
Мужик же просто коснулся её губ своим пальцем.
— Ш-ш, — следом же чуть слышно прошипел он, а она почти всхлипнула чуть слышно, потому что эти его дурацкие пальцы, что гладили сейчас её подбородок, чуть сдавливая кожу, были просто мукой какой-то! И...
Страхом?..
Нет, не страхом. Чем-то более… глубоким.
Разочарованием?..
Да, эта легчайшая дымка, созданная их сбившимися дыханиями, — это было самое жгучее разочарование, потому что за ним именно она и стояла — её мерзкая унылая серая уравновешенность, жуткой сывороткой правды растекавшаяся по разгорячённым венам и гасившая весь этот голодный огонь.
Она с силой сжала зубы.
— Я вас умоляю. Не надо.
И Авалерсов аж поморщился, но его пальцы по-прежнему крепко сжимали её подбородок, заставляя её смотреть ему в глаза вот так — почти вплотную друг к другу.
— Нет? — усмехнулся он чуть хрипло, чуть с усмешкой.
А она теперь вообще ничего не могла: ни пошевелиться, ни двинуться, ни возразить. Просто потому что…
Да! Да! Чёрт возьми, конечно же, да!..
Но вслух она опять тихо сказала:
— Нет.
Сам он тоже не отпустил её подбородок сразу. Наоборот — его пальцы сжались чуть сильнее, и глаза его всё ещё горели тем хищным огнём…
— Надо же, — глухо хохотнул он. — А ты реально упёртая, — и он нежно отпустил её подбородок, и теперь она во все глаза наблюдала, как медленно он раскуривал новую сигарету, как выпустил дым очередным колечком, но...
Нет, он и теперь не был злым…
— Ладно, Аликс, — глухо буркнул он снова, и она опять превратилась в слух.
— Признаю и это — ты дико бесишь меня. Ты как… Ага, как тот самый, блин, старый рок-н-ролл: чем больше запрещаешь, тем громче играет… Но мы же оба теперь знаем, что мы в зоне риска, ага?
А она просто хмурилась, отмечая и ту лёгкостью, с которой он об этом всём говорил, и то спокойствие, с которым он курил свою сигарету…
Да, он вёл себя так, словно ничего не произошло, в то время как у неё внутри всё звенело от пережитого мгновения — и так вела себя она, методичная машина Аликс ван дер Хольт!..
Наверное, для него всё это тоже было откровением — ну и пусть!
Горько усмехнувшись, она вдруг расслабилась настолько, что позволила себе просто плюхнуться на мягкий диванчик.
— А я и правда мозго..бка. И это не мои проблемы, что вы мне не поверили.
И он опять хмыкнул, правда спрятать эту лёгкую улыбку в сигарете всё же попытался, но во всей этой их выразительной конфронтации, наверное, и впрямь было что-то противоестественное.
— Не твои, значит, проблемы. — Он сделал затяжку, выпуская дым и наблюдая за тем, как он сизым облаком растворяется в воздухе. — А чьи тогда это проблемы?
И она опять не смогла ответить сразу! Она просто сидела, молча глядя перед собой, а потом снова медленно подняла взгляд на него.
— А. Хотите, значит, сказать, это только начало?
— Да.
— Ну, — и она обречённо хмыкнула, — тогда да — у меня и правда… проблемы.
А он лишь прищурился, глядя на неё сквозь сигаретный дым.
— Именно так. Так что… Добро пожаловать в мой ад, красотка. Будет жарко, — и он, выразительно затянувшись, так же выразительно ей подмигнул.
Наверное, в этом было даже что-то комичное: она — почти забившаяся в угол, как перепуганная лань, и он — лев, который только что был в миллиметре от фальстарта…
Жутко?
Безусловно.
Но, кажется, она только сейчас и поняла, что всё, что тут происходило, — это не было плодом её воспалённого воображения. Всё это происходило на самом деле…
— Ещё и жарко, значит.
— О да. И я весь в предвкушении. Аж прямо бабочки в животе, ага.
Вот сволочь!..
В дверь санузла кто-то с силой ткнулся — и это тоже лишь чётче обозначило жуть наступившей новой реальности. Причём, тщетно ткнулись — эта дверь тоже оказалась намертво заблокирована. Причём, сама она опять даже не заметила, когда он успел сотворить и это.
— Нам нужно идти, — глухо сказала она.
А он просто сел рядом — так близко, что их плечи почти соприкасались.
Не обнимая. Не трогая. Просто... был рядом.
— А, может, мы… просто договорим, а. Раз уж начали, — и он ударил сигарету о пепельницу с лёгким щелчком — резко, будто отрезал что-то, а потом посмотрел на неё. — М?
— Ну давайте, — кивнула она едва заметно. — Как будто у меня есть выбор.
И его глаза сразу вспыхнули. Но только на мгновение.
— Конечно, у тебя есть выбор. Только ты этой опцией до сих пор не воспользовалась, так что… Ведь хочешь меня. Так почему всё-таки нет?
За дверью кто-то снова толкнулся, но им, кажется, уже было всё равно.
— Потому что вы и правда можете стать важным для меня. А это… пугает. Очень сильно. Я бы даже сказала, что мне так нельзя. Но я скажу так: ничьё участие в моих проблемах мне не нужно. И ваше — в том числе.
— Почему?
— Потому что я знаю, настолько это заразительно. Потому что если я позволю себе привыкнуть к тому, что рядом кто-то есть, — я разучусь справляться одна. А мне нельзя разучиваться, потому что потом обязательно приходится учиться обратно, а это уже слишком дорого обходится.
Он молчал какое-то время. Потом усмехнулся — коротко, без тепла:
— То есть ты предпочитаешь тонуть красиво, но в одиночестве.
— Я предпочитаю не тащить никого на дно вместе с собой.
— А ты даже не спросила, умею ли я плавать.
Она подняла на него взгляд — в нём было что-то усталое и одновременно упрямое. И она снова сжала зубы.
— Вы не понимаете. Дело не в том, умеете вы или нет. Дело в том… ну вот, к примеру, вы сами. Вы же наверняка видели этих куриц, что бегают с отрубленными головами, да?
— Видел, да.
— Так вот, я — одна из них. Я — уже мертва, понимаете? Просто ещё шевелюсь немного. Вот и всё.
Он теперь смотрел на неё так... внимательно-внимательно — так разглядывают неисправный механизм.
— Курица, значит. Без головы.
— Да.
— И бегает.
— И бегает.
— И думает, что бежит куда-то.
 Она дёрнулась, будто он щёлкнул её по носу.
— Вот именно, что нет, — буркнула она. — Потому что бег — это когда есть направление. А у меня — просто рефлекс агонии, который я выдаю за жизнь.
Он опять помолчал, а потом просто пожал плечами.
— Малыш… Да пороть тебя просто надо. Вот и всё.
Да, именно так он и сказал: просто, без злости, без сарказма, даже без раздражения. Просто констатировал:
«Да пороть тебя просто надо. Вот и всё».
Она опять медленно подняла на него глаза.
— Пороть?
— Ага. Пороть. Аки… тёлочку такую упрямую.
И она, вновь мучительно переваривая каждое его слово, не то чтобы опять тупо замолчала в ответ на такое. Нет! Просто до её сознания всё доходило как-то удивительно медленно, но…
Да, судя по тому, что щёки её налились горячим румянцем, а сами её губы сжались в тонкую полоску, до неё всё-таки начал доходить смысл его слов.
 — Тёлочку... — почти пролепетала тихонечко она, и сама словно пробуя это слово на вкус. Оно было… горькое.
А сам мужик и взгляда не отводил, и не смягчался. Просто смотрел, будто знал: она сейчас или сломается, или наконец очнётся.
— Ну да, — кивнул он послушно и сам, однако взгляд его потускнел, и здорово. — Хотя бы потому что мне самому намного приятнее думать о тёлочке, которую надо пороть, чем о курице, которая тупо бегает по двору.
— А, — хмыкнула она с горечью снова. — Вы как обычно в своём репертуаре.
— Как и ты сама, когда каждый раз решаешь, что замести всё под ковёр страха, — это намного проще. И потому уже в сотый раз подряд вляпываешься в одно и то же дерьмо.
Пауза.
Густая.
Давящая!..
Но потом она всё же чуть приоткрыла рот... И тут же захлопнула, потому что…
Да, она поняла: он говорил совсем не о порке тела. Он говорил…
— Ну а вы, значит, хотите стать тем, кто скажет "хватит"?
— Нет.
Пауза.
— Я хочу быть тем, кто будет делать это вместо слов.
И...
Да, теперь исчезло абсолютно всё: и свидетели, и город за окном, и даже свет дня! Остались только он, она и эта прямо-таки безумная честность между ними!..
Да, она всеми своими фибрами чувствовала: всё это вот-вот перерастёт во что-то такое, чем нельзя будет больше дышать столь же бездумно, как дышалось часом ранее — до начала сей катастрофы, ибо...
Делать.
Ну просто полное же безумие!..
— А.
— Ага. Потому что я уже понял: ни за деньги, ни за любовь, ни за… просто какую-то там близость ты и порог самой себя не переступишь. Поэтому… Да, Аликс. Простое такое, примитивное физическое чувство — контакт. Это всё, что тебе сейчас нужно. Ну и мне, разумеется.
Она не ответила — голова разом опустела. Вертелось лишь несколько базовых вопросов: готова ли она?.. Да?.. Нет?.. Что она вообще чувствовала?..
И каждый требовал ответа! Которого, разумеется, тоже не было.
— Контакт, значит, — зачем-то повторила она и посмотрела на него. — Половой.
— Именно. Потому что тебя именно что надо пороть. Вот просто пороть, пороть и пороть.
— А.
— Ага. Снимать прямо с кожицей. Вот тогда-то, Аликс, ты и станешь самой толковой тёлочкой на свете.
А она, внезапно поняв, что начисто потеряла контроль над ситуацией, так и пялилась на него в своём горьком удивлении, но он оставался всё так же невозмутим.
— Ещё и тёлкой, значит.
— Не тёлкой, — усмехнулся он мягко, — Тёлочкой. Причём, — усмехнулся он ещё мягче, — моей тёлочкой, разумеется.
А она смотрела на него, смотрела...
— Ну, я, кажется, уже догадываюсь о том, в чём же разница между тёлкой и тёлочкой, но... Вашей?
— Абсолютно верно. Моей, — и он вновь повёл своим могучим плечом, и эта чудесная динамика его великолепных мышц, что заставила перекатываться и узор тату на его шее, вновь ненадолго отвлекла её внимание…
Однако всё так и было: его горячий взгляд уже совершенно открыто и жадно блуждал по ней, ибо он явно обдумывал, с какой же части её тела он начнёт-таки её оприходование. И именно этот липкий мрак, который она улавливала в его взгляде, не оставлял сомнений: он с самого начала знал, чем всё это  закончится.
Ну а сама она была жутко удивлена, ибо да: она знала, что могла вызвать в мужчине чувства подобного толка, но она и думать никогда не думала, что мужчина может выражать их столь явно! А теперь...
О да, разум возвращался медленно...
Медленно-медленно! Как будто она насилу выбиралась из липких объятий долгой-долгой комы!
Однако сейчас она почему-то воспринимала эту спасительную бессознательность уже совершенно спокойно — словно её мозг и в самом деле отдыхал в это время. Даже теперь, когда она медленно и лениво вкуривала смысл очередного его искромётного пассажа...
А он так и щурился на неё задумчиво.
Сама она чувствовала, что вот-вот взорвётся от напряжения, потому что понимала, что и впрямь уже наговорила ему с три короба, а вот сам он — нет. Он говорил только то, что считал нужным. И что-то ей подсказывало: он даже на этом совсем не успокоится, а это значило, что истории между ними точно не избежать...
Что ж, это пограничное состояние — когда видишь чуть дальше, чем дозволено — было ужасным.
И сегодня оно происходило с ней снова, и она, попросту не зная, что делать с этой своей проклятой способностью заглядывать в чужие бездны, твердо, как «Отче наш», знала самое главное: никакого права поступать с ним так, как ей сейчас отчаянно хотелось, у неё не было. Значит, нужно было начинать рубить правду такой, какой она была. И она начала:
— Ну, в общем-то, вы правы: я совсем не против подзависнуть с тем, кто мне нравится.
— Например, со мной.
— О да, — вздохнула тяжко она, всем своим существом чувствуя теперь, как одна за другой рвались теперь те ниточки, что уже чуть было не связали их в одно целое. — Мне даже думать об этом нравится.
— Ну и в чём тогда дело?
— Потому что думать об этом — это всё, что я могу себе позволить, — и она, прямо-таки сжимаясь от страха и трепета, усмехнулась в ещё большем отчаянии, а он, теперь явно озадаченный, наконец, хмуро, почти по слогам спросил:
— По-че-му?
— Ну.., — взяла она ещё пару спасительных секунд…
А потом и правда ощутила: она действительно возвращалась — эта её спасительная серая уравновешенность.
Да, она возвращалась, да. Причём, уже совсем привычная, — с таким же привычным спокойствием поняла вдруг она, ещё пару мгновений назад сжимавшаяся в тоске и отчаянии.
Что ж, она и в самом деле уже успела привыкнуть к тому, с какой безжалостностью эта самая уравновешенность вносила коррективы в её и так распланированную жизнь, потому теперь ей, наконец-то тихо успокоившейся, ничего не оставалось, кроме как снова равнодушно глядеть на окружавший её мир. Мир, разом потускневший, но…
— Потому что я, господин Авалерсов, полгода назад получила положительный результат на гепатит… Да-да, тот самый. Который передаётся через кровь и… контакты. Половые. И это именно то, о чём вы должны помнить, если вдруг всё же наберётесь смелости со мной зависнуть. Ну или же опять начнёте звать замуж.
Какое-то время он просто молчал. Она теперь тоже, но...
— Дальше.
Она нахмурилась.
— Дальше? Так это и есть главная причина, почему вам и самому нужно знать, с особой какого толка вы пытаетесь сейчас иметь дело.
И опять — он даже не заёрзал. Просто сидел, внимая каждому её слову, как если бы это было самое важное на свете.
— И.
— И рассказываю я вам про неё только потому, что мне самой нужно вспомнить своё место во всей этой сраной иерархии.
И лишь когда она закончила, он медленно провёл ладонью по лицу и глубоко вздохнул. В его глазах тоже мелькнуло что-то тяжёлое. И тоже не страх, а…
Да, скорее, полное осознание серьёзности ситуации.
— А, — буркнул он глухо снова. — Ну и где оно?
— Так ясно же где — у шконки.
А он просто смотрел на  неё и молчал, и впервые за весь разговор его лицо не выражало ничего ясного – ни насмешки, ни раздражения, даже лёгкого интереса. Просто пустота.
Она не знала, хорошо это было или плохо… До тех самых пор, пока он не произнёс тихо:
— Значит, гепатит.
Он произнёс это слово тихо, как будто пробуя его на вкус — и, конечно же, его привкус ему тоже очень не понравился.
— Он самый, да.
Он молчал секунд десять. Не отводил взгляда, просто смотрел сквозь неё, будто прогонял информацию через какой-то свой внутренний фильтр.
— Ладно, — сказал он наконец. И опять — голос ровный, без нажима. Почти равнодушный. — Хотя… Нет, мне, конечно, дико не нравится, что в нашу с тобой идеальную и очень опасную химию вмешалась эта биологическая дрянь, но… Вирусная-то нагрузка какая сейчас?
— Неопределяемая. Уже три месяца.
— Печень проверяла? Фиброскан, УЗИ — или что там ещё с тобой делают.
— Ну да. Последний — три недели назад. Чисто.
— Партнёры за это время были?
Она вскинула на него взгляд — резко, будто он её и впрямь ударил.
— Я… я не поняла, это что, допрос?
— Это медицинская анкета, — коротко отрезал он. — Мне нужно знать, с чем я имею дело, а не в кого мне влюбляться, когда я уже.
И... Да, она почти хмыкнула! Но…
— Был. Один. Полгода назад. Ещё до оглашения результата.
— И он знает.
— Конечно, да. Поэтому и с ним я не спала уже полгода.
— И все эти проблемы у вас появились именно из-за этого.
— Да. Из-за болезни.
— А. Так он ещё и... трус?
— Нет, не он.
— А, — поморщился он. — Ты, значит, и ему все мозги сделала, а он, значит, был не прочь.
— Он и сейчас не прочь, но... Да, он действительно имеет дело с такой дурой как я.
И он снова посмотрел на неё.
— Понял, — тихо сказал он и кивнул, будто закрывал пункт в длинном списке. На лице — ни облегчения, ни жалости. Просто сбор информации…
Какое время они и впрямь просто молчали, потому что всё так и было: она только что поставила жирную точку в этом спектакле, а он…
Да, — вгляделась она в него снова, — он, кажется, пока ещё даже не понимал, куда ему падать, и от этого ей было как-то очень невесело весело.
Наконец, он и сам как-то невесело усмехнулся.
— Ну да. Кажется, это и есть твой фирменный почерк — добивать напоследок так, чтобы гарантированно убить всю романтику к чёртовой матери.
— Ну… Вы же сами просили меня объяснить причину моего мозго..бства. Я и объясняю: это не вы какой-то там... не такой, нет. Это мне нельзя так близко. Вот и прекратите уже загонять свою самооценку совсем уж под плинтус. С вами всё хорошо.
— И?
— Ну... Собственно, я уже сказала всё, что хотела… А-а. Так вам вердикт окончательный, что ли, нужен?
— Да.
— О боже, мужчина…
И она глухо-глухо рассмеялась, но…
Нет, сам он нисколько не смеялся, посему и она, искоса взглянув на него снова, так же глухо договорила:
— Так я ж всё уже сказала, и вы просто должны принять это как аксиому — мне и с вами не по пути. Вот и вы — остыли бы уже, потому что это — всё. Абзац. Конечная, где ваша великолепная мачо-игра упёрлась в суровую реальность.
Он же просто помолчал.
— Абзац, значит, — сказал он наконец тихо, и в его голосе не было ни капли той обычной его сухости. — Конечная, значит.
— Да.
— А хочешь знать, что я думаю про эту твою «конечную»? — и он опять сделал кавычки в воздухе!
У неё же в горле вдруг перехватило так, что говорить стало физически невозможно, но, кажется, ему и не нужно было, чтобы она опять заговорила. Просто потому что говорила она полную дичь — и сама это слышала!
— Я думаю, что ты сейчас всё сделала правильно. Сказала как есть, без соплей, без игры на жалость. Разложила по полочкам, как будто отчёт сдавала. И я это уважаю — редкая, знаешь ли, порода… Ага, когда кто-то может вот так — прямо в рожу. Всё как есть.
— И?
— И это значит, что ты решила, что теперь мне нужно встать и уйти… Правильно?
Она же смотрела перед собой как дурочка.
— Вы не понимаете, что...
— Я всё понимаю, — перебил он, как отрезал. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. И да — мне, если что, нравится не концепция явления под названием «Аликс ван дер Хольт». Нет. Мне нравишься ты. Целиком. Со всеми твоими анализами, с прошлым… И, разумеется, с этим твоим дурацким умением видеть на два шага дальше, чем нужно, и решать за других, что нужно им.
Мрачная, хмурая, побледневшая, она подняла на него глаза — и в этот момент вся её серая уравновешенность, которая должна была принести ей её привычное равнодушие, треснула окончательно, без остатка.
— Вы просто не понимаете…
Он же молча притянул её к себе — не как обещание, не как жалость, а просто крепко и так тесно, что она плечом почувствовала, как колотится его сердце — точно быстрее, чем должно быть у человека, который «просто собирает информацию»!..
А потом она и вовсе закрыла глаза — он коснулся губами её виска…
Медленно. Осторожно. Будто боялся, что если сделает это резче — она рассыплется у него в руках.
— Ёжик ты мой игольчатый… ты и правда меня не знаешь — и это нормально. Поэтому я хочу, чтобы мы с тобой.., — и он развёл в недоумении руками — как будто сам не знал, что сказать дальше.
Вот он просто и держал её.
Крепко. Тесно. Так, что их дыхания сливались в одно целое.
Её кожа тоже всё ещё хранила тепло от поцелуя в висок.
— … ну… просто подружились, что ли.
Слово повисло в воздухе, какое-то… глупое и неуместное. Как будто он сам не расслышал, что сказал.
Вот она и молчала. Долго. Долго настолько, что он, кажется, успел весь напрячься по-новой. Каждой мышцей, явно готовясь услышать в ответ что-то похожее на пощёчину.
— Подружились, — произнесла она наконец. Голос и правда был странный — тихий, ровный, без всякой злости. — Вы это сейчас сказали держа меня… вот так?
— Ну… да.
— После всей этой жести.
— После всей этой жести, — повторил он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнула неуверенность, явно редкая гостья в его суровой жизни.
— Ну и дурак же вы тогда, — сказала она просто. Без обиды. Без насмешки. Просто как её собственный диагноз.
— Знаю, — он вздохнул, и в этом вздохе действительно была вся тяжесть человека, который только что сам себе выстрелил в ногу. — Само вылетело. Не то хотел сказать.
— А что хотели?
И теперь он замолчал, не разжимая рук и продолжая держать её так же крепко, как и прежде, — будто слово «подружились» было случайной опечаткой, которую можно было исправить, просто не отпуская.
— Не знаю ещё, — признался он честно. — Просто… вынужден признать, что, оказывается, в жизни есть такие вещи, которые… ну реально сильнее моей воли, мозгов… Опыта. Знаю только, что, — хмыкнул он глухо, — отпускать тебя никуда не собираюсь. А слово я ещё обязательно подберу.
Она тоже хмыкнула — почти беззвучно — и осталась сидеть, прижавшись к нему и слушая, как его сердце медленно, но верно возвращалось к своему обычному, суровому ритму и...
Да, просто сидела. Не двигалась. Даже дышала осторожно, будто боялась нарушить это хрупкое равновесие между ними. Не воспротивилась даже тогда, когда поняла, что её голова и правда просто лежала на его плече — тяжёлая от усталости, эмоций и всего того шторма, что бушевал внутри неё последние полчаса.
Просто сидела и слушала, как бьётся его сердце…  как он иногда сглатывает… услышала даже едва уловимый запах машинного масла на нём — наверное, работал в каком-нибудь гараже...
И это было странно.
Уютно. Даже как-то… слишком по-домашнему для двух людей, которые только что пережили такой жёсткий разговор и до сих пор торчали в запертом изнутри казённом «толчке».
А самое главное - никто не извинялся. Никто не целовался. Они просто были рядом — без слов. Без игр…
— Ну что? Ты готова?
Голос донёсся откуда-то из дымки.
— Что?..
— Я говорю, нам идти надо. Ты готова?
— А, — встрепенулась она. — Да. Да, я готова…
А он опять лишь глухо хмыкнул.