Дневник деда

Квартиру на Васильевском, в Волковском переулке, Андрей получил в наследство спустя три месяца после того, как умер человек, которого он видел в последний раз лет пятнадцать назад, ещё подростком, на похоронах бабушки.

Дед, Николай Петрович, дожил до восьмидесяти семи, последние годы почти не выходил из дома, и о его смерти Андрею сообщила соседка, потому что больше сообщать было некому: единственный сын, отец Андрея, умер раньше отца на восемь лет, а с самим дедом отношения после этого как то сами собой сошли на нет, без ссоры, без объяснений, просто письма стали реже, звонки короче, и в какой то момент связь оборвалась совсем, никто в этом не признался вслух.

Квартира встретила Андрея запахом старой бумаги и лекарств, тем особым запахом, который остаётся в жилье одиноких стариков независимо от того, сколько раз потом проветривают комнаты. Две комнаты, окно на глухой двор колодец, где даже в июле солнце появлялось на час, не больше, и повсюду, на каждой горизонтальной поверхности, книги, подшивки журналов «Наука и жизнь» за семидесятые годы, и в шкафу, за стопкой постельного белья, коробка от обуви, перевязанная бечёвкой, с тетрадями.

Дневники дед вёл, судя по датам на обложках, с 1961 года, когда ему было двадцать два, и почти до самой смерти, последняя запись стояла за неделю до того, как соседка вызвала скорую. Андрей не собирался их читать, собирался просто сдать квартиру риелтору, разобрать вещи по контейнерам для благотворительности и мусора, но в первый же вечер, оставшись ночевать, потому что был слишком уставшим, чтобы ехать обратно на Гражданку, открыл первую тетрадь просто от скуки, при свете единственной уцелевшей лампы над столом.

Почерк был убористый, аккуратный, инженерный, дед всю жизнь проработал на заводе, чертёжником, потом начальником участка, и записи первых лет читались как записи человека, твёрдо уверенного в своём месте в мире: планы, цифры, короткие оценки прочитанных книг, замечания о погоде, влияющей на выработку смены. Ничего личного, ничего похожего на дневник в привычном смысле слова, скорее рабочий журнал, который зачем то вели дома, а не в тетради на службе.

Но чем дальше Андрей листал, чем ближе подходили годы к его собственному детству, тем короче становились записи, тем реже в них появлялись цифры и планы, и тем чаще одна и та же фраза, повторявшаяся сначала раз в несколько месяцев, потом всё гуще, гуще, пока не превратилась, к последним тетрадям, почти в единственное содержание страниц.

«Зачем всё это было», — было написано под датой 14 марта, много лет назад, ещё почерком твёрдым, уверенным, будто дед просто фиксировал случайную мысль, мелькнувшую и забытую.

Андрей перевернул страницу. Та же фраза, три недели спустя. Потом снова, уже в другой тетради, другими чернилами, но теми же словами, слово в слово, как будто дед не помнил, что писал это раньше, или, что было страшнее, помнил прекрасно и записывал заново, потому что вопрос так и не нашёл ответа за все эти годы.

Ночью Андрею не спалось на продавленном диване деда, и он лежал, глядя в потолок с разводами от старой протечки, слушая, как в колодце двора кто то долго не может завести машину, и думал о том, что за пятнадцать лет молчания он ни разу всерьёз не задумался, каким человеком был его дед, кроме того, что помнил с детства: суровый, неразговорчивый, любивший, чтобы всё лежало на своих местах, и почти никогда не улыбавшийся, разве что за общим столом на Новый год, да и то через силу.

Утром, вместо того чтобы звонить риелтору, как планировал, он снова сел за стол с тетрадями, теперь уже методично, по порядку, начиная с самой ранней.

Записи шестидесятых годов были почти документом эпохи, короткими сводками о жизни молодого специалиста в растущем городе: как получил комнату в коммуналке на Петроградской, как женился на бабушке, Вере, о которой писал скупо, но с явной, хоть и невысказанной прямо теплотой, отмечая даты вроде «Верин день рождения, купил цветы, она была рада» с той же интонацией, с какой отмечал план по чертежам за квартал.

В семидесятые тон изменился незаметно, но необратимо: родился отец Андрея, записи о нём были частыми и подробными первые пять лет, потом реже, деловитее, будто дед фиксировал взросление сына так же, как фиксировал бы этапы производственного процесса. «Сегодня Витя (так звали отца Андрея) пошёл в первый класс. Форма сидела плохо, надо было брать на размер больше», записал дед в один из сентябрьских дней, и в этой фразе была вся его манера любить: через размер формы, через практическую заботу, никогда напрямую.

Первая версия фразы про «зачем всё это было» появилась в 1988 году, Андрей нашёл её случайно, пролистывая тетрадь восьмидесятых, и запись эта соседствовала с описанием похорон бабушки Веры, умершей внезапно, от сердца, во сне, рядом с дедом. «Хоронили на Северном, дул сильный ветер, венки сдувало. Зачем всё это было, если кончается вот так», написал дед, и это была первая, но далеко не последняя итерация вопроса, который потом станет рефреном последних тридцати лет его жизни.

После этого записи о работе почти исчезли, дед вышел на пенсию в девяносто первом, аккурат с распадом всего, что составляло смысл его жизни, завода, плана, ощущения нужности, и тетради девяностых были самыми путаными, полными вырезок из газет, вклеенных прямо в дневник, каких то расчётов пенсии, которая обесценивалась быстрее, чем он успевал её тратить, и снова, снова, то реже, то чаще, одна и та же фраза, иногда с вариациями: «зачем всё это было», «для чего всё это было нужно», «что толку было во всём этом».

Андрей отложил тетрадь и посмотрел в окно колодца, где как раз в эту минуту редкий луч солнца добрался до подоконника напротив, на секунду осветив чей то горшок с засохшей геранью, а потом снова спрятался за крышу.

Он проработал с тетрадями всю неделю, взяв отпуск на службе под предлогом наследственных дел, что формально было правдой, хотя настоящая причина уже не имела отношения к документам у нотариуса.

К концу девяностых годов в дневнике деда почти не осталось событий в привычном смысле, только отметки состояния: давление, купленные лекарства, звонки от отца Андрея, становившиеся всё реже. Одна запись, датированная 1997 годом, привлекла особое внимание: «Витя звонил, говорит, дела идут, работа, семья, всё хорошо. Спросил только, не нужно ли мне чего. Сказал, что нет. Соврал». Дальше, той же рукой, но явно позже, приписка на полях, другими чернилами, будто дед вернулся к странице спустя время: «Надо было сказать, что нужно. Что угодно. Просто чтобы приехал».

Отец Андрея умер в 2016 году, инфаркт, как и почти все мужчины в этой семье, судя по всему, и запись об этом в дневнике деда была короче, чем запись о похоронах бабушки Веры почти тридцать лет назад: «Витя умер. Ездил на похороны, Андрей (внук) не подошёл поговорить, наверное, обижен на что то. Не стал спрашивать на что». Дальше шла та же фраза, «зачем всё это было», но впервые с новым словом рядом: «зачем всё это было, если в конце один».

Андрей помнил те похороны. Ему было двадцать три, он действительно не подошёл к деду тогда, потому что не знал, что сказать, потому что за годы редких визитов в детстве дед казался ему скорее памятником, чем родственником, суровым и непонятным стариком, к которому мать возила его по обязанности пару раз в год. Он не думал тогда, что дед мог хотеть, чтобы к нему подошли, что молчание могло восприниматься не как естественная дистанция между поколениями, а как ещё одно доказательство того самого «зачем всё это было».

Последние тетради, за 2020 и 2021 годы, были совсем тонкими, по десять двенадцать страниц за год, почерк дрожал, буквы расползались, но фраза сохранялась неизменной, превратившись из мысли в подобие молитвы или проклятия, повторяемого механически, без надежды на ответ.

Последняя запись, за неделю до смерти, гласила: «Соседка принесла хлеб, спрашивала, не нужно ли чего. Сказал, не нужно. Опять соврал. Зачем всё это было».

Андрей закрыл тетрадь и долго сидел неподвижно за столом деда, глядя на стопку исписанных страниц, которая была, по сути, единственным по настоящему полным разговором, который у него с дедом когда либо случился, разговором в один голос, растянутым на шестьдесят лет и услышанным только сейчас, слишком поздно, чтобы на него можно было ответить.

На следующий день Андрей позвонил риелтору и отменил встречу, сказав, что квартира пока не продаётся, хотя сам толком не мог объяснить зачем ему, живущему на Гражданке в однокомнатной с ипотекой, вторая квартира на другом конце города, тем более такая, набитая чужими вещами.

Вместо этого он остался разбирать остальное: старую мебель, документы, потрёпанный чемодан со значками и грамотами с завода, фотографии, которых оказалось на удивление много, хотя дед никогда не казался человеком, склонным к сентиментальности. На одном снимке, чёрно белом, с рваным краем, дед стоял совсем молодым, лет двадцати пяти, на набережной, кажется, у Петропавловки, и смеялся, широко, откинув голову, рядом с ним, тоже смеясь, стояла бабушка Вера, придерживая рукой платок на голове от ветра.

Андрей никогда не видел деда смеющимся вживую. За все свои визиты в детстве он запомнил только сжатые губы, короткие фразы, взгляд исподлобья. Фотография казалась снимком другого человека, случайно оказавшегося похожим на деда лицом, и Андрей долго вглядывался в неё, пытаясь совместить два образа, весёлого молодого мужчину на набережной и сухого, немногословного старика из своих детских воспоминаний, и понимал, что где то между этими двумя фотографиями, растянутое на десятилетия, произошло медленное умирание чего то, что дед сам не мог назвать иначе, чем «зачем всё это было».

Он взял с собой в тот вечер несколько тетрадей, самых ранних и самую последнюю, остальные сложил обратно в коробку, перевязал той же бечёвкой, и, уже сидя в электричке, идущей через мосты в сторону дома, вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время задаёт себе тот же вопрос, не как чужую фразу из дневника, а как свой собственный: зачем всё это было, вот этот конкретный день, эта неделя в чужой квартире, эта работа в офисе, к которой он вернётся завтра, эта жизнь, которую он строил, не особо задумываясь, есть ли в ней смысл, кроме того, что она просто продолжается.

Разница была в том, что у него, в отличие от деда, ещё оставалось время на что то ответить.

Дома он положил тетради на полку рядом с телевизором, туда, где обычно лежали вещи, которые собираешься разобрать, но никогда не разбираешь, и решил, что позвонит матери завтра, просто так, без повода, спросить, как она, чего не делал уже, кажется, месяца три.

Это было немного, но это было хоть что то, а дед, судя по последней странице дневника, так и не научился делать даже этого.