Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 48-49

Глава 48. В мире реставраторов

После того разговора с Анной в мастерской прошло два дня. Казалось, ничего не изменилось — кроме одного: мысль про икону всё время возвращалась. Не как идея, а как зуд между лопатками.
Вечером позвонил адвокат:
— Александр, — сказал он сухо. — Напоминаю. Срок оплаты истекает на следующей неделе. Судья предупреждает: потом сумма может измениться в большую сторону.
Алекс молчал.
— Я бы на вашем месте не затягивал, — добавил адвокат. — Это не тот человек, с которым приятно торговаться.
Алекс положил трубку, посмотрел на телефон. На короткое время он почувствовал не страх — раздражение. Давили не деньгами — давили чужой волей. А это он терпеть не мог. Он набрал номер Ирины.
— Ирина, добрый вечер. Напомни, пожалуйста… та женщина, реставратор… как её зовут?
— Анна, Аня, — ответила Ирина сразу. — А что?
— Мне нужен её телефон.
— Сейчас посмотрю.
Шуршание бумаги, перелистывание записной книжки.
— Записывай: (она назвала номер). И ещё… Алекс, ты осторожнее. Анна — фанат своего ремесла. Если она поймёт, что ты «играешь», она закроется.
— Я не играю, — сказал Алекс.
Утром Алекс пришёл в мастерскую. Здание было старое, коридоры пахли деревом и скипидаром. Из-за двери реставрационного цеха тянуло холодком вытяжки и чем-то кислым, похожим на уксус, но плотнее.
Аня открыла дверь сама. На ней был кладезь ремесла: халат, перчатки в кармане, волосы собраны.
— Заходи. — без улыбки.
На столе уже лежала икона. Рядом — три бутылочки растворителей, две керамические ванночки, набор тампонов и кистей.
— Вот, — сказала Аня. — Это то, что у нас не выходит. Три слоя. XIX век — потом послевоенный, потом самое интересное. Но до него не добраться. Размазывается и уходит.
Она замолчала и только постучала ногтем по доске.
— Что с ним?
— Мы не знаем, — сказала Аня. — Мы даже не уверены, что это икона, а не что-то византийское. Но снять — нельзя. Просто уходит.
Алекс наклонился, не трогая.
— Чем работали?
Аня показала три бутылочки.
— Это мягкий. Это средний. Это «острый». Этот почти не используем.
— Дай понюхать.
Она передала. Алекс снял пробки по очереди, вдохнул. Аня отметила, что он нюхал не «как мастер», а как химик: коротко, анализируя.
— Ванночку, — тихо.
Аня подала. Алекс капнул из первого флакона две капли, из второго одну. Подумал. Добавил ещё каплю первого. Перемешал стеклянной палочкой.
— Ты сейчас что делаешь? — спросила она.
— Ищу траекторию растворения.
— Это как?
— По структуре слоя, не по толщине.
Аня хотела фыркнуть. Но промолчала. Алекс смочил тампон, но не коснулся. Держал в миллиметре, как будто «слушал» доску.
— Здесь, — сказал он.
Провёл дугой вдоль нимба. Слой ушёл тонкой плёнкой. Под ним проступило золото — не жёлтое музейное, а тёплое, красноватое, как старое вино.
Аня подалась ближе:
— Подожди… это же… это не XIX…
Алекс сменил тампон, добавил «острого», провёл точечно по глазу младенца. Линия появилась — тонкая, уверенная, не ремесленная. Алекс убрал руки.
— Первый слой, — сказал он.
Анна не притрагивалась к иконе. Только смотрела. Сначала молча, потом ближе, потом почти носом к доске. Она даже не заметила, что дышит через рот.
— Это не XIX, — сказала она. — Это вообще не наш слой. Это… это Византия или пост-Византия, но… — она замолчала, потому что не хотела гадать вслух.
Она взяла лупу. Пошла по золоту. По пробою. По линии. По микроцарапинам.
— Четырнадцатый век, — выдохнула она. — Четырнадцатый, мать его, век… ты понимаешь, что это значит?
— Не знаю, — сказал Алекс. — Но я вижу, что слой был закрыт.
— Закрыт? — Аня посмотрела на него. — Закрыт — это когда сделали реставрацию. Зашли слишком глубоко. Или испортили. Или переписали под стиль. А это… — она ткнула пальцем в золото. — Это не переписывали. Это спрятали. Она взяла второй тампон, смочила “мягким” растворителем и осторожно повторила его движение. Слой не пошёл.
— Как ты… — она оборвала фразу. — Чем ты это сделал?
Алекс показал на ванночку.
— Это?
— Это, — подтвердил Алекс.
Аня взяла палочку, понюхала раствор.
— Это не может дать такое снятие.
— А даёт, — сказал Алекс.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Я вижу линии.
— Какие линии?
Алекс подумал и сказал:
— Не изобразительные. Линии времени.
Аня впервые посмотрела на него не как на “приглашённого помощника”, а как на явление. Как смотрят на редкую технику, найденную в старом сундуке. Профессионально, без мистики. С уважением.
— Ты сделал самое сложное, — сказала она. — Ты не снял слой. Ты снял не тот слой.
Анна подошла к телефону, набрала номер.
— Лев Николаевич? Это Анна. Да. Срочно зайдите ко мне, если можете. И возьмите, пожалуйста, микроскоп.
Дверь в глубину мастерской открылась, вошёл Лев Николаевич. Он шёл медленно, как человек, который привык смотреть прежде, чем говорить. Аня кивнула на икону:
— Посмотрите, пожалуйста.
Он ничего не ответил. Просто подошёл, нагнул голову, посмотрел боковым светом. Потом потребовал:
— Лампу.
Анна подала. Он включил холодный свет, долго водил им по поверхности. Несколько раз поднимал глаза на Алекса — как на подозреваемого. Потом попросил:
— Микроскоп.
Когда поставили микроскоп и затянули фокус, в мастерской стало очень тихо.
Через минуту он выдохнул:
— Четырнадцатый век… Ореховое масло… Локальная школа, не север. Он поднял глаза на Аню.
— Этого быть не может.
Аня пожала плечами:
— А вот — есть.
Он снова к микроскопу. Потом тихо, почти для себя:
— Иконописец неизвестный… но рука твёрдая. Лак поздний… правка семнадцатого… а под правкой — лик. Настоящий.
Он выпрямился и впервые посмотрел прямо на Алекса:
— Чем это сняли?
Алекс пожал плечами:
— Тем, что у вас на столе было.
Он не стал объяснять дальше. Лев Николаевич помолчал, потом сказал почти сухо:
— За такое платят. Хорошо платят. И скорее частники, чем музей. Он сделал два шага, остановился у двери и добавил:
— Хозяин коллекции захочет на вас посмотреть. Я вас познакомлю.
И ушёл. Аня осталась смотреть на икону как на что-то живое:
— И ведь это была погибшая работа… — сказала она шёпотом.
Алекс только кивнул. Он не мог пока объяснить как, но смог сделать.

Дверь открыла женщина лет под шестьдесят, плотная, с коротким передником и быстрыми глазами. Она не спрашивала, кто пришёл — смотрела так, будто знала заранее.
— Вам к Аркадию Борисовичу. Проходите.
Квартира была большая, но не громкая. Пол — старый дуб, потемневший от времени. Пахло кофе и воском, и ещё чем-то сухим, книжным. Женщина ушла куда-то внутрь, и через несколько секунд появился хозяин. Ни восторга, ни испытующего взгляда — просто спокойный интерес человека, который давно привык, что к нему приходят по делу.
— Александр? — уточнил он.
— Да.
— Прошу.
Они прошли в комнату, которая при желании могла бы называться гостиной, но больше была похожа на кабинет. С одной стены — книги, с другой — графика в тонких рамах. Нигде ни шика, ни показухи, но всё — настоящее. Аркадий Борисович сел в кресло и жестом предложил стул напротив.
— Мне сказали, что вы восстановили икону. Я уже ни на что не надеялся, думал продать, как старинную доску. Вы сделали невозможное. Я видел. Алекс кивнул.
— Это была работа четырнадцатого века, — продолжил хозяин. — И она была почти потеряна. Те, кто её держал, до последнего не верили, что её стоит спасать. Он замолчал, но в тишине не было оценки — только констатация фактов.
— Я хочу вас поблагодарить, — сказал он наконец. — Это редкий случай, когда люди делают работу так, что о ней можно говорить всерьёз.
Он достал плотный конверт из ящика, положил на стол и чуть придвинул.
— Это ваш гонорар. Мы не договаривались о сумме, но думаю это справедливо.
Алекс открыл конверт. Деньги были не новые — старые сотни, аккуратно сложенные. Сколько там — можно было понять без пересчёта.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за спасибо. За работу.
Он сделал паузу, посмотрел на Алекса и добавил:
— И ещё. У меня есть вещи. Сложные. Не убитые, но… спорные. Их много. Если вы захотите заниматься этим всерьёз — вернётесь. Не обязательно прямо сейчас.
Он сказал это без просьбы и без нажима — так, будто говорил о погоде.
Алекс поднялся.
— Я ещё не уверен, что умею это.
— Никто не уверен, пока не начнёт, — сказал хозяин. — Но таких людей, как вы, мало. А вещей — много.
Женщина проводила его до двери. Он задержался на секунду, оглянулся — и заметил то, что не увидел сразу: на другой стороне коридора был ещё один проём. За ним кто-то тихо прошёл — юбка, силуэт, невысокий шаг. Кто-то жил здесь ещё.
Дверь закрылась мягко. На лестничной клетке пахло чем-то старым и терпким, будто время там не уходило, а просто стояло.

Алекс заехал к Андрею вечером, с коньяком в пакете.
— Что за повод? — спросил Андрей, глядя на бутылку.
— Так… пока не повод, а намёк, — сказал Алекс. — Потом расскажу.
Сели, как водится, на кухне. Налили по первой. Выпили.
— Хороший коньяк. Армянский, три звёздочки — повертев бутылку, сказал Андрей.
— Да, как раз из тех напитков, у которых после третьей рюмки, звёздочек становится больше. —  С усмешкой ответил Алекс.
На закуску было как обычно- лимончик, конфетки. На второй, Андрей вдруг рассмеялся — с теплотой, как будто вспомнил что-то интересное.
— Слушай, — сказал он, — хочешь я тебе расскажу, как на заводе пили?
— Давай, — сказал Алекс. — Я такие байки люблю.
Андрей откинулся на стуле, вспоминая:
— Был у меня знакомый, юрисконсульт. Завод большой. Я как-то к нему зашёл с приятелем по делу. Работа только кончилась, и мы собрались на выход. Выход из проходной был не сразу на улицу, а во двор. А там… кабельные катушки, знаешь такие? Деревянные, огромные, как столы. И вот вокруг этих катушек, народ стоит как на банкете. Конец работы празднуют.
Алекс кивнул. Он видел такoе.
— Ну и пошла дегустация, — продолжал Андрей. — Кто портвейн «777», кто «Агдам», кто водочку. Ну и мой юрист вытаскивает из сумки бутылку портвейна. И — внимание — вынимает из кармана, аккуратно так, разворачивает и кладёт на стол одну шоколадную конфетку. Разламывает на 3 части и кивает, закуска мол, прошу.
Андрей сделал паузу, заканчивая рюмку.
— И понимаешь, — сказал он уже спокойнее, — я тогда впервые понял, что на заводе разговоры не про жизнь — а про выживание. А в институте мы пили про смыслы. Разница огромная.
Алекс молчал. Он любил такие разговоры — за жизнь. Потом сказал:
 — Ну раз пошла такая пьянка, то я тебе тоже расскажу интересную историю.
Был у Александрa третьего некий Шустов, винодел и поставщик двора. Как-то раз решил он купить во Франции лозу и посадить в Армении. Через несколько лет лоза стала давать виноград, и Шустов стал делать коньяк, первый, российский. Император прознал про это и велел Шустову принести коньяк и пригласил на совместную пробу.
Император попробовал коньяк и попросил камердинерa принести лимон на закуску. С тех пор на Руси стали закусывать коньяк лимоном, хотя этого нельзя делать, так как лимон перебивает вкус. Император был культурный человек и не захотел обижать Шустова и показывать ему, что коньяк на самом деле плох.
 Потом, говорят, Шустов довёл армянский коньяк до ума, но это было уже при Николае втором.
— Интересная история — Cказал Андрей. — А сейчас мы пьём за что?
— А сейчас… — Андрей посмотрел на бутылку. — Сейчас, кажется, за новые возможности. Это редкая тема. За неё можно и по третьей.
Налили.

Глава 49. Нирс и преступный мир.

Нирс свернул с главной улицы, оставив Парацельса позади. Шаги его были быстрыми, но не тревожными — скорее, привычными. Как идёт человек, который знает: сейчас он входит в другой город, тот самый, который живёт под кожей Нюрнберга. Он поднял воротник плаща. Холод был терпим, но не он заставлял Нирса ёжиться — а тени, что начинались за первой же аркой. Восточная сторона Пегница всегда была другой.
Там дома стояли близко, как зубы у старой собаки, воздух пах дешёвым вином, дымом и мокрым мясом и городская стража появлялась только днём и только парами.
Дом Парацельса — один Нюрнберг. А это — другой. И Нирс знал оба. Он шёл, и мысли сами поднимались — не как воспоминания, а как что-то, что давно уже стало частью тела. Он вспомнил, как впервые оказался здесь — сразу после изгнания из монастыря.
 Битый, бездомный, голодный. И потрясённый тем, что мир Бога оказался теснее, чем его келья. И что грехи людей гораздо проще понять на мостовой, чем в книгах. Его подобрали не святые — а те, кто ночами режет кошели. Они не были добрыми, но были честнее многих монахов. И Нирс выжил. И с тех пор его здесь не любили, но знали. А знать — значит терпеть.
Он миновал мост — узкий, скользкий, с перилами, которые давно стоило заменить. Вода под ним была чёрной, как чернила, и текла медленно. Нирс думал:
“Парацельсу этого не нужно видеть. Пока не нужно.” Он уважал Парацельса
странно, по-своему, как уважают тех, кто сильнее, чем кажется.
Но преступный мир был другим. Эти люди уважали только то, что лечит их раны и хранит их тайны. И Парацельс должен был войти туда через него — не иначе. Он шёл дальше — мимо притонов, которые просыпались позднее всех. Женщина распахнула ставню, вылила ведро воды — и грязь потекла по улице. Пьяный парень, ещё не отошедший от ночи, ругался на кота. Пахло кислым вином и тухлой рыбой. Нирс вдыхал этот запах легко, почти спокойно.  Это был его мир. Его тень.
В Нюрнберге у власти был Совет. У богатых — свои дома. У церкви — свои колокола. А здесь власть принадлежала: мясникам чёрного рынка, ворам, сутенёрам, коррумпированным стражникам, тем, кто держал игорные притоны, тем, кто поднимался на костях чужих ночей.
И над ними — один человек, чьё имя не произносили вслух. Ни Нирс, ни остальные. Он не был королём. Но слово его стоило больше, чем закон. Нирс знал его. И он знал Нирса. Их отношения были простыми: — Нирс делал то, что должен. — А ему позволяли жить.
“Этот врач,” — думал Нирс, — “он не понимает, куда я ухожу. И хорошо.”
Он вспомнил, как вчера преступники обсуждали Парацельса — тихо, с опаской.
“Он лечит?” “Говорят, лучше, чем городские врачи.” “Но чем? Почему?” “Колдовство?” Нирс знал: там, за этими дверями, за этими тенями, Парацельс может стать: либо нужным, либо опасным. А нужного — берегут. Опасного — убивают.
Нирс вздохнул. Он не хотел приводить Парацельса сюда. Но знал — скоро придётся. “Он слишком честен. И слишком умен. А в этом месте слишком умные долго не живут.”
Нирс остановился у тяжёлой дубовой двери — тёмной, как ночь, с царапинами от ножей, со следами костров.
Он постучал три раза — быстро, медленно, быстро. Дверь приоткрылась.
Глаза из темноты посмотрели на него — узнавая, без радости, но и без угрозы.
— Ты пришёл, — сказал кто-то хрипло.
Нирс сделал шаг внутрь. Город Нюрнберг остался снаружи. А внутри начинался другой мир. Как только Нирс вошёл — разговоры стихли. Пятеро сидели за столом. Шестой лежал на соломе, завернувшись в рваный плащ.
— Вот и он, — сказал широкоплечий Лотар. — Наш пёс вернулся.
— Закрой пасть, — бросил Нирс без злобы, но так, что Лотар сразу отвёл глаза.
Его здесь уважали. Слишком много раз он входил в ночь и выходил живым.
 Нирс огляделся.
— Кто это? — он кивнул на солому.
Там, в тянущем холод сквозняке, лежала женщина. Молодая когда-то, сейчас — серая, как мокрая бумага. Глаза блестели мутно, дыхание было прерывистым. Нирс подошёл ближе. И — как вчера в переулке — внутри что-то тихо, почти незаметно дрогнуло. Не сила. Не вспышка. Ощущение чужой боли — как звук, который слышишь кожей. Он мгновенно отогнал это чувство.
— Ей нужен доктор, — сказал он жёстко. — Сегодня же.
— Доктор? — хмыкнул кто-то. — Тебе камнем в башку стукнуть? Какой доктор нас лечить будет?
— Мой, — ответил Нирс.
Тишина упала тяжёлой тряпкой. Лотар выпрямился:
— Ты хочешь привести этого... нового? Того, о ком весь город шепчется? К нам?
Нирс посмотрел на него так, что Лотар отступил взглядом.
— Я приведу того, кто может поднять человека, — сказал он. — А не того, кто умеет только бояться.
Клаус поёжился.
— Ты… ты как-то странно говоришь, Петер. Не так, как раньше.
Нирс замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не ярость. Глубина.
Темнота. Сила, которой раньше не было. Он резко моргнул, отводя это ощущение.
— Меньше болтай, — сказал он. — Держите её в тепле. Никого не пускать. Я приведу доктора. Без шума. Без лишних языков.
И вышел. Он остановился, опёрся на холодный камень и выдохнул — так, будто в груди стоял узел.
Что со мной творится? Руки дрожали — чуть, едва заметно. Не от страха. От того самого ощущения чужой боли, которое он почувствовал впервые в жизни.
Он сжал кулаки. Потом тихо сказал:
— Ладно… Только бы доктор не увидел.