Первое сентября

Утро первого сентября пахло глаженым ситцем и антоновскими яблоками. Анна стояла у окна и смотрела, как муж застегивает на сыне ранец. Ранец был великоват, он висел на худеньких плечах Сережи, как панцирь, и от этого мальчик казался еще меньше и беззащитнее, чем был на самом деле.

Она отчетливо помнила тот день, когда принесла его, завернутого в одеяло с голубой лентой, из родильного дома. Она тогда боялась его уронить, боялась дышать, боялась, что этот маленький человек исчезнет, едва она отвернется.

Первые шаги Сережа сделал на даче, у бабушки. Он долго стоял, держась за ножку стола, сопел, собираясь с духом, а потом отпустил руку и пошел, не к маме, нет, а к банке с вареньем, стоявшей на полу. Анна заплакала тогда, спрятавшись за занавеской, чтобы никто не видел. Ей казалось, что этот шаг отнял у нее частицу его младенчества.

А сегодня уже в школу. Сережа выучил буквы еще в пять, читал бегло, но по слогам, и Анне было жаль, что сказки, которые она читала ему на ночь, скоро станут не нужны. Он будет читать сам, шевеля губами, и между ними уже не будет этой таинственной близости, когда его затылок пахнет молоком и сном, а он слушает ее голос, как слушают шум дождя за окном — не вникая, но успокаиваясь.

Вчера вечером она гладила его рубашку. Белую, хрустящую, с пуговицами, которые так трудно застегивать детскими пальцами. Гладила и вспоминала, как сама шла в первый класс, как мама заплетала ей банты, тугие, словно капустные листья, и как она боялась, что учительница будет строгой. Теперь ее сын пойдет в эту же школу, в тот же старый корпус с облупленной штукатуркой, а она будет стоять в толпе таких же родителей и украдкой вытирать глаза, делая вид, что попала соринка.

Анна вышла в прихожую. Сережа стоял перед зеркалом и внимательно разглядывал себя. Муж поправил сыну воротник и сказал бодрым голосом, каким говорят, когда хотят скрыть волнение:

— Ну что, первоклассник, готов?

Сережа кивнул серьезно, не улыбаясь. В его глазах не было ни страха, ни радости, только спокойная, взрослая сосредоточенность. И от этой сосредоточенности у Анны сжалось сердце. Она вдруг ясно поняла, что этот день — не начало, а конец. Конец той тихой, уютной жизни, где он был только ее, только их, где дни измерялись кормлениями, прогулками и колыбельными. Теперь его время будет измеряться звонками, уроками и четвертями. Теперь у него будет своя жизнь, отдельная от нее, и первый шаг к ней он сделает сегодня, на школьном дворе, с букетом астр в руках.

Возле школы уже толпились дети и взрослые. Анна присела на корточки, поправила ранец и тихо сказала:

— Иди. Я буду ждать тебя здесь.

Сын кивнул, сжал букет и пошел к дверям, где толпились старшеклассники и где первая учительница, высокая седая женщина с добрым лицом, уже собирала малышей. Анна смотрела, как маленькая фигурка Сережи растворяется в пестрой толпе, как белеет его рубашка среди чужих спин. Муж взял ее за руку, и она вздрогнула от неожиданности.

— Все будет хорошо, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно.

Она кивнула, не оборачиваясь. Комок в горле не проходил. Анна смотрела на дверь, за которой только что скрылся ее сын, и чувствовала, как в груди что-то рвется.

Вечером он вернется домой. Будет рассказывать про учительницу, про парту, про соседа Витьку, который все время вертелся. Будет показывать прописи с первыми палочками и крючочками. Она снова будет гладить его рубашку и собирать ранец. И так будет повторяться много-много дней. А потом наступит день, когда он не вернется к ужину. Она будет сидеть у окна и ждать, глядя, как темнеет двор и как зажигаются окна напротив. Муж скажет: «Он уже взрослый», но она не поверит. Для нее он так и останется там, на школьном дворе, с букетом астр и ранцем, который был ему велик. И если закрыть глаза, то можно будет снова услышать запах глаженого ситца и антоновских яблок.