Глава 39. Взяли только Ашенбаха...

«Взяли» только Ашенбаха, да и то лишь наутро, потому что сразу вслед за воплем Розамунды Витальны часы пробили полночь, кронпринц сказал: «Ой!» и в то же мгновение рассыпался ворохами алых роз – все больше, все больше, еще и еще, и вот уже королевский кабинет оказался полностью завален цветами, скрывшими всех, кто в нем был. Вскоре алые розы завалили и все подступы к кабинету и все пространство под его окнами, куда цветы текли и текли душистой рекой через разбитые стекла.

Планы ареста сменились неотложной необходимостью эвакуировать короля, чьи нарочитые стоны доносились из самой гущи цветочных завалов. В ход пошли вилы и грабли, и толпа исцарапанных добровольцев без устали перевозила розы в Самую Высокую Башню, где, по замыслу руководившего операцией графа Кудыкина, предстояло теперь находиться кронпринцу – до неизбежного строгого внушения.
 
Итак, «взяли» Ашенбаха. А вот Селиванова не нашли: его спрятала под своим кринолином почтмейстерша, вывела «из окружения», и теперь Селиванов жил у неё – в условиях самой романтической конспирации, так что «брать» его было… ну, как-то, знаете ли, неудобно. Что же до Тремелюдина, то дракон исчез – абсолютно бесследно, словно растаял в воздухе, и потому был объявлен одним из фантомов Ашенбаха.

– Да, – подтвердил тот из Бог весть откуда нахлынувшего на него разночинского каторжного благородства… – Конечно, фантом.

Он сидел на привинченном к полу железном стуле в развязной позе светского ветреника, опираясь на спинку предплечьем отведённой назад руки, сплетя кисти и скрестив ноги в щиколотках, – и время от времени со снисходительной скукой взглядывал на Кудыкина, угрюмо надзиравшего за допросом. (Ещё, как водится, за портьерой сопел Мерлин Иваныч, а в дальнем углу, за отдельным, неловким столиком дулся на всех Подкладкин, опоздавший к началу и сухо представленный арестанту как «ваш защитник». Ашенбах надменно кивнул.)
 
– …Я спрашиваю – когда… – повторил бурый от полнокровия следователь. – Отвечайте…
– Простите?.. – рассеянно отозвался арестант.
– Ага. Значит, так? – хмыкнул  тот с невнятной угрозой… – Героя, значит, из себя будем строить?.. Памфлет Мироныч! – позвал он, и Подкладкин тотчас же подбежал, умоляюще сложив руки:
– Сюжет Матвеич, голубчик… сейчас… я ему объясню. Он, должно быть, не знает… минуточку… я объясню…

– Что вы делаете! – увещевательно заговорил он, нависнув над «подзащитным». – Вы что, книжек не читаете? Фильмов не смотрите? Спектаклей? Балетов? Пантомим? Цирковых представлений? Не понимаете, что вас ведь могут совсем по-другому допросить?.. Это ведь не игрушки, не семейный пикник на обочине, – как же можно вести себя так легкомысленно?.. И по отношению ко мне… вот что: или вы слушаете, что я советую, – или ищите себе другого…

– Он сам с усами, – лениво усмехнулся Сюжет Матвеич, – герой. Только он не учёл, что героев не бывает, – а бывают плохие дознаватели. Объяснили б ему…
– Бесполезно, – дёрнул носом Кудыкин. – Только время напрасно тратить. Сразу видно: пятая степень. Пишите, Сюжет Матвеич: «Сотрудничать со следствием отказался».
– Постойте, постойте, – вмешался «защитник», – зачем же так сразу, сначала хотя бы чайку выпьем…

Сюжет Матвеич скорчил рожу. Подкладкин опять сложил руки, умоляя его не спешить, и почти упросил, – но из-за портьеры донеслось: «Вы ему ещё завтрак в постель пропишите!» – и Мерлин Иваныч, сердито отдёрнув занавес, ринулся в спор.
         
– Ну, вы даёте, – сказал он. – У вас без пяти минут террорист, без четырех мятежник, без трех шпион, без двух либерал и без минуты мошенник, а вы гуманизм разводите! Ай, молодцы!.. Вы к нему ещё правозащитников позовите – лорда… этого… Самое время, как-никак, – самый тот случай: дело государственной безопасности. Так-то! – и, выждав назидательную паузу, эффектно задёрнулся.

Сюжет Матвеич тут же начал писать. Подкладкин, покряхтев, промолчал, – но минутой спустя, «ознакомясь», отвёл-таки душу, затеяв прения из-за какой-то якобы «отягчающей» запятой. Он был против неё, остальные – «за»:
– Да вы сами взгляните, Памфлет Мироныч: ну, как же, как здесь может быть двоеточие?!
– Посмотрим, что скажет по этому поводу суд, – без особой надежды огрызнулся Подкладкин и сам же, первый, засмеялся удачной шутке. Потом, с тяжким вздохом взглянув на витавшего в облаках подзащитного, аккуратно подделал его подпись под протоколом.
 
На этом допрос закончился, и Ашенбаха отвели назад в камеру.

Она была меблирована с тем настойчивым однообразием, которое здесь, в Бел-Горюче, принято называть стилем: свободное от госпитальной, белой койки и белого же металлического стола пространство вдоль стен занимали привинченные к полу белые стулья, а над стульями, в рамках морёной сосны, красовались цитаты из Королевского Уголовного Уложения – каллиграфические шедевры Лилии Палны Морзянко. Они были «проиллюстрированы» чем-то вроде цветочных гирлянд, и точно такие же цветочные ленты тянулись по верху стен, выкрашенных в «задумчивый голубой».

Пару раз дело рук Лилии Палны принимало другой оборот: ленты располагались вертикально, по две – в ближних от двери углах, – а умышленная пустота между ними отводилась для диагонально поставленных унитаза и телевизора, который почти беспрерывно и в обеих программах показывал – будь то эстрадный концерт, ток-шоу, сериал или выпуск новостей – одни и те же пятнадцать лиц.
 
То и дело в камеру заглядывал пахнущий свежей краской тюремщик, убеждая арестанта сразу после суда просить королевского помилования.

– Король-батюшка сердцем добрые, они прислушаются. Вот в том годе одного безбилетника только к сорока плетям и приговорили. Потому как в королевские именины все произошедши было. Проси!..

Но вернемся к Селиванову...
http://proza.ru/2026/09/03/1021