Воровская Россия

 
Пролом

В 1997 году меня ограбили — вернее, мой магазин. Утром мы обнаружили в кирпичной стене склада небольшой пролом, такой маленький, что пролезть в него могли разве что гномы. Так я и сказал приехавшему телекорреспонденту. Репортаж вышел в новостях, и к вечеру про банду гномов знала вся область. Я стал знаменит — на сутки.

След нашёлся быстро: я объявил вознаграждение за информацию, и мне немедленно позвонили. Инкогнито. Дали адрес склада, где хранилось украденное.

Майор милиции не медлил — только попросил заправить его уазик:

— Без бензина мы до засады не доедем.

Моего товара на складе не оказалось — лишь на полу валялись обрывки такой знакомой мне упаковки. Опоздали.

Бедная милиция — она превратилась в структуру на самообеспечении. Ничего, скоро сориентировалась: занялась наркотрафиком и сутенёрством — тем, что провинциальный криминал тогда ещё презирал.

Среди известных мне достоинств российского населения законопослушание не числится. Так было от века.

Своей собственности почти ни у кого не было, а государственная воспринималась как ничья — чего о ней заботиться. Помню расхожую шутку: «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с завода каждый гвоздь». Несли действительно всё и отовсюду; появился даже газетный термин — «несуны».

Но вот парадокс. В стране, где несли с завода каждый гвоздь, между людьми действовали другие правила. Я помню свой родной Урал в восьмидесятые. Люди были, может, и не ангелы, но надёжны. Одолжил кому-то деньги — вернут. Выронил бумажный рубль в очереди — поднимут и отдадут. Не существовало «деловой репутации» — была просто репутация. Все были не то чтобы принципиальны, а просто честны, и это не обсуждалось. Хотя встречались и принципиальные.

Слово «вор» означало смертельное оскорбление — да я и не помню воров. Партия прожужжала нам все уши про мораль: коммунистическая мораль, трудовая мораль, советская гордость, рабочая гордость, даже «честь коллектива». Не поверите — до поры это работало.

Коррупция процветала — но не у нас, а в США. Так сообщал из телевизора политический обозреватель. Там убивали президентов, там вечно росла инфляция, «крупный капитал расхищал бюджет трудовой Америки», там обитала мафия, там продавали наркотики. Всё — там.

Кое-какая преступность водилась и у нас, но ютилась по овощным магазинам, при усушке и утруске. На юге огромного СССР что-то происходило, это чувствовалось: грузины торговали на рынке цветами и покупали чёрные «Волги». Мы их презирали? Нет, мы были снисходительны. Уже вовсю промышляли фарцовщики, перепродавцы дефицита; у нас в институте на них показывали пальцем — смотри, это он. Особо активных судили, но чаще не замечали. Существовал общественный консенсус: всё это «купи-продай» — неприлично. «Торгаш» — было и такое слово о человеке, довольно обидное.

Студенты на встрече с Ельциным, тогда первым секретарём Свердловского обкома, яростно требовали: закрыть вещевой рынок! Зачем он на седьмом десятке лет советской власти? Ельцин обещал подумать. Он понимал больше: закрыть единственный вещевой рынок значило получить торговлю из-под полы в каждой подворотне. Пусть уж торгуют своими пластинками и джинсами — далеко за городом и под присмотром милиции. Власти недоставало исторической правоты — но откуда же было знать.

Между компартией и народом действовал договор: партия дословно формулирует, что мы должны говорить публично, — доклады, парады, печать, телевидение, — а народ с ней не спорит. Думать при этом можно всё что угодно.

Да, все мы на Урале были настроены умеренно оппозиционно. И при этом патриотично: любили Родину, гордились страной, принимали правила игры. Пусть власть врала нам и в цифрах, и в фактах — мы люди привычные: плевали мы на её враньё. Розовых очков и так никто не носил — от студентов в общежитиях до профессоров в трёхкомнатных хоромах: трудности есть, и это нормально.

Когда Свердловск в 1973 году получил орден Ленина, родился анекдот: орден дали с формулировкой «Сорок лет без мяса».

Мяса в магазинах действительно не было — и что с того, зато в столовых встречались котлеты.

В начале восьмидесятых страна под напором жизни быстро возвращалась к нормальному существованию. Прибавлялось товаров; в магазинах появилась кура — и вся область знала, чьими стараниями: спасибо Ельцину. Казалось, ещё немного — и заживём по-людски.

О, горбачёвские мечты о быстрой модернизации! Они опоздали лет на тридцать-сорок: советский проект уже потерял привлекательность. Тогда мы этого не понимали.

Не случилось. Огромная плотина, построенная на все времена, рухнула. Горбачёв всего лишь приоткрыл шлюзы на пару миллиметров — сбросить давление в системе, — как вдруг срезало болты и сорвало крышку.

Но я здесь не про крах СССР. Я про крах традиционной советской морали. Никакого сарказма: то общество состояло из приличных людей. Часто пьющих, но приличных. Его мгновенный распад для меня до сих пор загадка.

Считается, что нет ничего стабильнее массового сознания: оно, мол, консервативно, меняется столетиями. А тут — четыре года. С 1989-го по 1993-й население городов словно подменили. Тюремные понятия, воровской сленг, блатной дух взяли верх над великой русской культурной традицией. Без чумы, без войны — с целого народа слетели покровы цивилизованности. Гномы и майор из моего 1997-го, подполковник из 2002-го — это уже не сам перелом: это перелом, ставший бытом.

Обо всём этом — четыре строчки Владимира Вишневского:

Как в консерватории
На пиру созвучий
Скрипачи заспорили,
Чьи бандиты круче!

В каком ещё языке слово «вор» вдруг обрело положительную окраску? Где ещё «авторитет» — это бандитский лидер, а не научный руководитель? Государство деградировало мгновенно — и страну поделил криминал. В любом районе сидел свой «смотрящий» — ставленник воровского сообщества, и общественный вес его был больше, чем у начальника милиции. У «смотрящего» были власть, деньги и ярлык на княжение.

Если парня не брали в милицию, он шёл в бандиты. И наоборот. Занимаешься бизнесом — плати: ментам или жуликам. Жулики приходили сами и пугали, после чего ты бежал в милицию и отдавал деньги уже добровольно. Выбор у нас был, грех жаловаться. Особо отличились высокие милицейские чины: их кирпичные коттеджи стоили, пожалуй, как бюджет самого ведомства.

Сам я редко давал взятки государевым людям и совсем не платил дани бандитам, хотя стращать меня пытались. Один раз грозились убить — тогда я испугался по-настоящему.

Другие жулики действовали тоньше: за мной целую неделю ездил гелендваген с ребятами — каждое утро, выезжая со стоянки, я видел в зеркале заднего вида один и тот же гелендваген с номерами 001. В целом они вели себя нормально. Главное — не прогибаться даже в мелочах: иначе ты «лох», а лох — законная добыча.

Осенью 2002 года меня остановил патруль ГАИ. Сержант вежливо сообщил:

— Ваш автомобиль числится в угоне.

— Да? Удивительно.

Половина иномарок в Екатеринбурге была угнана в Европе. Вторая половина — неизвестно где.

Машину упрятали на милицейскую стоянку. Я не возражал: разберутся и отдадут. Разбирались полгода. Когда мне надоело зимой ходить пешком, я набрался храбрости и потребовал встречи со следователем отдела угонов. Здравствуйте, товарищ подполковник, мне очень нужна моя машина. Давайте обсудим лично.

В кабинете помпезного здания областного главка МВД нас было двое. Я просил: «Отдайте». Подполковник отвечал: «Нет. Не имею права». Я вежливо настаивал, он вежливо отстаивал. Наконец пошли покурить под лестницу. В полумраке стояли столик и табуретка — судя по всему, место намоленное. Не хватало только машинки для счёта купюр. Я быстро протянул подполковнику пятьсот долларов. Он взял — и другой рукой подал мне документы и ключи от машины:

— Катайтесь спокойно.

Разве что честь не отдал.

Было ли мне стыдно? Да. Но не за себя, а за подполковника.

Как могло случиться, что патриархальная мораль повсеместно сменилась воровской? Почему «понятия» оказались так впору бывшим комсомольцам, отличникам боевой и политической подготовки?

Оказалось: «кинуть» обычного человека — обязанность «нормального пацана». Громко объявлялось, что нельзя «кидать» лишь братьев по воровскому цеху. На деле — можно. «Понятия» святы, лишь пока под лозунгом «босяцкого братства» рекрутируется молодёжь. В настоящей жизни жулики обманывают, предают и грабят своих же: вор вора не обидит, но только пока тот видит.

Постойте. Я всё-таки не могу не удивляться. Мне и сегодня интересно — как?

Неужели всё дело в крахе языческо-христианских верований? Большевики подменили собой церковь: место десяти заповедей занял моральный кодекс строителя коммунизма — и подмена по всем признакам удалась. Тысячелетняя вера оказалась на задворках общественного сознания. Значит, рухнул коммунизм?

Позвольте: в восьмидесятые в коммунизм уже никто не верил, о нём стыдливо забыли. Общество держалось точно не на этой красивой идее. Тогда на чём?

Может, государство лишилось монополии на насилие — слишком многие взялись за оружие? Тоже не ответ. Такое уже было — в революцию. Бандитизм был, но бандит считался человеком подлым: обитал в логове, прятался от солнца и добрых людей, участь его была незавидна. Романтика вокруг бандита — выдумка талантливых писателей юга России вроде Исаака Бабеля; спишем её на одесскую специфику. Да и в Швейцарии вооружены все военнообязанные — а дети там не мечтают стать бандитами.

«Всё дело во внезапной бедности», — объяснил мне друг. Так ли? После разорительной Великой Отечественной бандитизма тоже хватало, но бандит не имел такой общественной поддержки и уж точно не мог попасть во власть. А вот это уже теплее: страшно не то, что человек беден, — страшно, что он обеднел внезапно. Булгаков, даже перефразированный, годится для любых объяснений.

Мой ответ, пожалуй, таков: при советской власти воровская идея была единственной, способной всерьёз противостоять государственной монополии на наши души. В криминал бросались, как в спасительный омут, — прочь от неусыпного государственного пригляда.

На воровской территории советский тоталитаризм так и не привился. Иные «зоны» существовали внутри советской системы экстерриториально — управлялись ворами, по воровским законам. Порой находила коса на камень, и власть жестоко подавляла сопротивление; уголовники в ответ вскрывали вены, зашивали рты, калечили себя. Случались восстания. Власть отвечала карцером, голодом, а то и танками.

Отсюда ореол мученичества вокруг советских воров — в других странах и в другие эпохи он доставался христианским подвижникам. Характерно, что рядом с «зоной» жило понятие «большой зоны» — так называли весь СССР.

Система была зарегулирована насквозь. Её социальные лифты — партийный, карьерный, научный — не годились для одной небольшой, но очень активной группы населения; чуть позже её назовут коммерсантами. К середине восьмидесятых теневая коммерция широко разрослась; она пряталась от органов и стала питательной средой рэкета. Обложить данью цеховика — что может быть достойнее для советского Робина Гуда?

Единственное, что угнетает меня до сих пор, — судьба уральской промышленности. Братва захватывала заводы, высасывала соки, распродавала активы, а рабочих выставляла на улицу; действующее оборудование уходило в цветной металлолом. Так погибли сотни заводов.

Не факт, что все они выжили бы, — но где ещё, в какой стране национальный криминалитет был так беспощаден к согражданам?

Ельцину, а потом и Путину пришлось столкнуться не с аморальностью населения — с его криминализованной моралью.

Я говорил: горбачёвские мечты опоздали. Теперь скажу вернее: опоздали с ремонтом системы — сам же проект опередил время. Не на сто — сто пятьдесят лет, а навсегда. Живых, тёплых людей невозможно отделить от результатов их труда. Не надо больше так делать, я прошу.

Будь я смелее, сказал бы: я сам соучастник, соавтор странной общественной формации — государства с криминальной начинкой. Я и есть тот гном, готовый пролезть в любой пролом, чтобы поживиться.

Будь я циничнее, объявил бы наш исторический выверт важным экспериментом: исследовался тупик, сухая ветвь эволюции. Мы были расходным материалом.

Будь я мудрее, изрёк бы: во мне тоже сидит вор. Признать вора в себе можно, изгнать — куда труднее. Но можно обратить на него внимание — и тем помочь ему исцелиться.