Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 50-51

Глава 50. Нирс втягивает Парацельса в преступный мир

Вечер опустился на Нюрнберг быстро. После собрания у Пиркгеймера Парацельс шёл домой медленно, будто в нём ещё звучали голоса Мюнстера, Рейхлина, Фогеля, Агриппы. Мозг был усталый, но ясный; сердце — тяжёлое, но спокойное.
Дом встретил его тихим теплом печи. Он успел положить сумку на стол — и в этот момент дверь хлопнула так резко, что он вздрогнул. И сразу почувствовал знакомый толчок в сумке. Более явный, чем раньше.
Он вытащил колбу, Стекло подрагивало — как живая кожа под пальцами. Он повернул голову — в этот момент за дверью прошёл Нирс. Колба вспыхнула слабым синим огнём. Еле заметным, но настоящим. Парацельс замер. Прислушался к собственному сердцу. Когда шаги Нирса стихли, свет исчез мгновенно.
Парацельс прошептал:
— Почему… ты реагируешь? — На что? На кого?
Он смотрел на дверь, но в душе был уверен: “Это связано со мной. С моими руками. С моей кровью…” Он ошибался.
Но нечто, очищенное лишь наполовину — реагировала не только на Парацельса,
но и на тёмную трещину внутри Петера, которая всё ещё была слабой, но уже начинала раскрываться.
 Спустя несколько минут Нирс вошёл. Без обычной своей тени-улыбки, без насмешек. Лицо напряжённое, шаги быстрые, плечи зажаты так, будто он держал невидимую тяжесть.
— Ты рано, — сказал Парацельс. — Я думал, ты вернёшься ночью.
— Не вернулся бы, — коротко бросил Нирс. — Если бы не надо.
Он подошёл ближе. Глаза у него были странные — словно в глубине их горела тусклая искра. Не злость. Не страх. Что-то другое.
— Доктор, — сказал он тихо. — Нам нужно идти.
— Куда? — спросил Парацельс.
Пауза была долгая. Нирс будто взвешивал, можно ли это говорить вслух.
— Вниз, — сказал он наконец. — На другой берег Пегница. — В низы.
Парацельс сел. Сел спокойно, хотя внутри всё стало холоднее.
— Объясни.
Нирс вдохнул — глубоко, тяжело.
— Женщина. Её зовут Бригитта. Ей очень плохо. Если ничего не сделать — до утра не доживёт.
— Врачей там нет?
— Таких, как ты, нет. А других… туда не зовут. И не пускают. Там не любят людей в чёрных плащах и золотых цепях. Там любят… — он поморщился, подбирая слово, — тех, кто может помочь. Без лишних вопросов.
Парацельс подумал.
— Это твои люди? — спросил он.
Нирс поднял глаза. На миг в них мелькнуло что-то почти человеческое, без оборонительной грубости.
— Да, — ответил он тихо. — Мои. — Когда-то я среди них жил. — И они до сих пор считают, что я… свой.
Парацельс внимательно посмотрел на него.
— И они знают, кто я?
— Слышали, — Нирс пожал плечами. — И это плохо. — Одни думают, что ты колдун.
— Другие думают, что ты будешь полезен. — А те, кто думает третье — те опасны.
Парацельс кивнул:
— Опасны для кого?
— Для тебя, — прямо ответил Нирс.
Он подошёл ближе, заговорил чуть тише, чем обычно.
— Доктор. Ты должен понять. Это место… не как дом Пиркгеймера. Там не спорят — там решают. Человек либо нужен… либо мёртв.
Парацельс вздохнул.
— И всё-таки ты хочешь, чтобы я пошёл туда.
Нирс сжал кулаки.
— Да.
— Потому, что если эта женщина умрёт, они будут думать, что я… не держу слово. А это — хуже смерти.
— И потому что… — он запнулся, — потому что ты можешь её вытащить. Я видел. Я знаю.
Парацельс медленно поднялся. Снял плащ со спинки стула.
— Хорошо. Я пойду.
Нирс замер.
— Ты… так просто согласился?
— Ты же не просишь пустяков, — сказал Парацельс. — И не часто просишь вообще.
 Парацельс вдруг почувствовал странное тепло от Нирса — как будто в нём что-то дрогнуло, едва-едва. Нечто в глубине груди откликнулась едва слышным шёпотом.
Это было мгновение — и исчезло.
Нирс отвёл взгляд.
— Слушай меня внимательно, доктор. — Когда мы туда войдём, ты молчишь, пока я не скажу. — Ты не смотришь слишком пристально ни на кого. — И ни в коем случае не называешь имён.
— Я понял.
— И ещё. Если кто-то спросит, зачем ты пришёл — говори только одно: “Меня попросили помочь женщине.” Никаких объяснений. Никаких книг. Никаких слов о Галене и Авиценне. Парацельс усмехнулся устало:
— Думаешь, я начну лекцию?
— Я думаю, что ты можешь сказать правду, — мрачно ответил Нирс. — А правда там — плохая валюта.
Они оба уже стояли у двери.
— Петер, — сказал Парацельс тихо. — Почему ты так волнуешься?
Нирс отвернулся.
— Потому, что если с тобой что-то случится, я себе этого не прощу. — И… — он запнулся, — и потому что они… уже что-то про тебя знают. Слишком много.
— Что именно?
— То, что люди не должны видеть. Но видят. — И то, что люди не должны чувствовать. Но ты… — Нирс сжал зубы, — ты меняешь всё вокруг себя, доктор. Даже то, что не хочешь.
Парацельс замолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пойдём.
Нирс бросил на него быстрый, странный взгляд — почти благодарный.
— Пойдём, — повторил он. — Только держись рядом. — Там ночь начинается раньше, чем солнце садится.
И они вышли.
Вечерний Нюрнберг был тёмным. Но впереди была тьма другого рода — тьма тех улиц, где законов не было, а смерть стоила меньше медной монеты. И Парацельсу предстояло войти туда — впервые.

Глава 51. Решение проблем

На утро после коньяка было удивительно светло — без головной боли и без раскаяния. Андрей умел пить правильно; что ценится сильнее, чем умение рассуждать о смысле жизни. Алекс проснулся с простым ощущением: «надо двигаться».
Первым делом он открыл конверт. Деньги смотрели на него как будто не бумага, а возможные пути. Алекс посидел тихо минуту. Потом отделил аккуратно пачку — ровно десять процентов, как принято у людей, у которых есть понимание ситуации.
«Это не плата, — подумал он, — это признательность за участие». Он позвонил Анне и попросил принять его в мастерской, просто по делу.
В реставрационной стоял привычный запах: белковый клей, старый лак, терпкая скипидарная нота и что-то смолистое, почти хвойное. Алекс достал конверт и положил на стол без жеста и без слов. Анна открыла, ахнула едва заметно и сразу закрыла обратно.
— Потому что правильно, — сказал он. — Ты же не просто мне помогла. Ты дверь открыла.
Анна посмотрела на него уже не как на заказчика, а как на коллегу — пусть ещё не обученного, но с правом стоять рядом.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда учиться будем по-настоящему.
Учёба была не похожа на уроки. Анна показывала не «как делать», а как смотреть. Это в реставрации самое трудное. Сначала она дала ему старую доску с пробами слоёв — музейное учебное пособие: грунт, левкас, болюс, санкирь, лессировки, лак. Алекс водил пальцем, как будто читая шрифт Брайля.
— У нас, — сказала Анна, — всё начинается не с кисти, а с понимания последовательности. Чтобы не нарушить то, чего уже нет.
Алекс кивнул. Потом начались растворители — и тут он уже работал, как химик. Он нюхал, сравнивал, смешивал, смотрел на изменение блеска и вязкости, и иногда Анна ловила себя на том, что не знает, что он ищет.
— Ты зачем это делаешь? — спросила она, когда он в третий раз добавил каплю из другой баночки в уже готовую смесь.
— Я пытаюсь услышать, — ответил Алекс. — У каждого слоя свой звук. Сначала надо его поймать.
Анна посмотрела на него долгим взглядом. Так смотрят люди, которые вдруг поняли, что перед ними — не дилетант, а ещё не оформившийся мастер.
Через неделю он уже работал на «первых частниках». Там не было никакой романтики: пейзаж XIX века, портрет барышни, пыль, никотиновая плёнка, вздувшийся лак. Но деньги были настоящие, и их становилось всё больше.
Алекс покупал себе хорошую одежду, хорошие ботинки и хорошее пальто. Не чтобы производить впечатление, а чтобы среда перестала тянуть вниз. Питер быстро считывал своё: с бедными он говорил одним голосом, с богатыми — другим, но уважал только тех, кто умел держаться естественно.
Однажды Анна, наблюдая за тем, как Алекс смотрит на очередную картину дольше, чем нужно, тихо спросила:
— Ты снова «слушаешь»?
— Угу, — сказал Алекс. — Здесь что-то спрятано. Но не сейчас. Давно.
Она не стала спрашивать, что именно. Некоторые вопросы в искусстве задают только один раз — в конце. А этот конец ещё был далеко. Впереди были запасники.

Утром Алекс позвонил адвокату. Тот взял сразу — как делают люди, у которых мало клиентов, но много тревоги.
— Ну что, Александр? — голос был вежлив, но с намёком: время вышло.
— Я готов рассчитаться, — сказал Алекс. — Наличными. Вам удобно сегодня?
Пауза была короткая, но слышно: человек удивился.
— Сегодня… да. К четырём сможете подъехать?
— Смогу.
Алекс приехал чуть раньше. Конверт был толстый, но не демонстративно. Адвокат сидел за столом, как школьный учитель на педсовете — аккуратный, серый, выправленный временем. Алекс положил конверт. Тот не открыл, только взвесил на ладони, будто определяя массу монеты.
— Тут всё? — спросил он.
— До копейки, — ответил Алекс. — С процентами. Чтобы вопросов не было.
Адвокат кивнул. Только после этого открыл.
— Хорошо. Тогда с моей стороны — всё закрыто. Я передам, куда надо.
Они вышли в коридор. Там пахло старым линолеумом и мокрой бумагой. Перед дверью адвокат остановился и почему-то сказал:
— Знаете… обычно такие истории плохо кончаются. Я рад, что вы решили вопрос так. Это редкость.
— Я не люблю, когда меня держат на крючке, — ответил Алекс.
— Да, — сказал адвокат. — Это правильно.
Он немного помолчал, потом добавил:
— И совет… хотя вы его не просили: держитесь подальше от людей, которые умеют брать десять тысяч за воздух.
— Я запомню.
Когда Алекс вышёл, на улице было уже почти темно. В желудке не было радости — только облегчение, очень трезвое и очень тихое. Так бывает после снятия угрозы, а не после побед. Он сел в машину, чуть посидел и только тогда заметил, что ладони холодные.
Вечером позвонил сам оборотень — тот самый в пальто. Голос был спокойный, почти вежливый:
— Ну что, Александр… вижу, вопрос закрыт. Быстро вы. Это плюс. Не все так умеют.
— Вопрос закрыт, — повторил Алекс.
— Замечательно. Тогда пока вас не трогаю. Но — и это важно — мы ещё увидимся. Вы человек интересный. И, как я убедился… перспективный.
Алекс ничего не ответил.
— Не переживайте, — добавил тот. — Я ведь не про долги. Я про дела.
Клац — и тишина. Алекс потом ещё минуту сидел с трубкой в руке и думал не о деньгах, а о том, как легко люди умеют перекраивать характер ситуации. Его больше никто не держал за горло. Но теперь его просто держали в уме.

Алекс много раз был дома у Николая с Ириной, и каждый раз понимал, как ему далеко до такого простора и уюта, как у них. Он не завидовал, нет, но видел в этом что-то не очень достижимое в ближайшее время. Тем не менее Алекс чувствовал себя в их доме всегда удобно и с удовольствием.
Николай выглянул из-за угла, в домашней рубашке, в шерстяных носках.
— Ну что, — сказал он, прищурившись, — я тебя не узнаю. Ты как будто стал… медленнее.
— Это хорошо или плохо? — спросил Алекс, снимая пальто и вешая на спинку кресла.
— Думаю, это будет видно в дальнейшем, — ответил Николай.
Гостиная была обычная, жилая: диван, стол, книжный шкаф. Никаких показных баров — в углу только маленький винный холодильник со стеклом, откуда Николай уже вытаскивал бутылку.
— Как сегодня? «По-серьёзному или в щадящем режиме?» — спросил Николай.
— Сегодня можно по-серьёзному, — сказал Алекс. — Повод есть.
— Началось, — вздохнула Ирина. — Какой на этот раз? Неужели снова «я ничего не понимаю, а вокруг меня творится чёрт-знает-что»?
— Нет, — сказал Алекс. — На этот раз я всё понимаю, и это даже приятно.
Сели за стол. Николай налил по бокалу красного, Ирина принесла сыр, какие-то оливки, орешки.
— Ладно, выкладывай, — сказал Николай. — Сколько украл у буржуазии?
— Не украл, а заработал, — поправил Алекс. — Помнишь икону частника?
— Ну… — протянул Николай. — Ту самую, от которой Анна ходила как влюблённая?
— Её. Я её ему вернул. Он заплатил. Хорошо.
— Насколько хорошо? — уточнила Ирина. — По шкале от «на билет в метро» до «можно сменить печень».
Алекс назвал сумму. Николай присвистнул.
— Так, — сказал он. — Всё, наш мальчик официально переквалифицировался из «Алекса, у которого вечный минус», в человека, к которому у всех очередь.
Ирина смотрела внимательнее, чем обычно:
— Ты даже говоришь по-другому. Помнишь, как ты недавно по телефону мялся? «У меня с деньгами… не очень… я ещё не знаю…» А сейчас голос другой. Спокойный.
— Ну… — Алекс пожал плечами. — Когда есть из чего выбирать, говорить проще.
— Вот, — кивнул Николай. — До этого жизнь выбирала за тебя. Теперь у тебя появился шанс отвечать: «нет, спасибо». Это дорогая штука.
Ирина улыбнулась:
— И теперь, дорогой наш художник, тебе понадобятся две вещи. Телефон и хорошие часы.
— Телефон — да, — сказал Николай. — Ты с таким ритмом не можешь бегать к автомату или ловить меня дома. Нужна труба. Нормальная, не кирпич с антенной и не самое дешёвое. С записной книжкой, с вибро, чтобы тебя не заставали врасплох.
— И хорошие часы, — добавила Ирина. — Не потому, что «статус», а потому что на тебя теперь будут смотреть как на человека, который знает, куда идёт. А человек, который знает, куда идёт, время умеет считать.
— Я же его и без часов чувствую, — буркнул Алекс.
— Чувствовать — это одно, — сказал Николай. — А показывать миру — другое. Ты влез в мир, где форма иногда решает не меньше, чем содержание. Не стесняйся этого, просто пользуйся.
— Телефон куплю, — сказал Алекс. — Часы… посмотрим. Я пока не настолько важный.
— Важность — не в циферблате, — сказала Ирина. — В том, как ты сидишь сейчас на этом диване. Раньше ты всё время был как будто на чемодане. Сейчас — как дома. Это я как психолог говорю.
Алекс усмехнулся:
— У вас просто диван стал мягче.
— Нет, — сказал Николай. — Это у тебя внутри что-то смягчилось. Там, где раньше жили тревога и «а вдруг не получится».
Он поднял бокал.
— Ладно, за что пьём?
— За то, что, — сказал Алекс, — у меня наконец-то есть право выбора. И друзья, которые не дают от этого охренеть.
— Вот, — сказала Ирина. — Это тост уже уровня «почти приличный человек».
Они чокнулись. Было легко, по-домашнему, без официальности. Алекс ощущал, что ничего принципиально в этих отношениях не изменилось — они всё те же свои люди. Просто теперь у него добавилось ещё одно тихое чувство: он может жить не только «как получится», а «как он сам решит» — и они это видят.

Алекс нашёл номер фонда в бумажке, которую оставил на всякий случай. Теперь, когда у него был телефон, он решил позвонить. Не затем, чтобы «планировать», а чтобы перестать быть голосом без номера.
Мария взяла трубку сама — голос узнаваемый, спокойный:
— Фонд Парацельса, слушаю.
— Это Александр.
— Да. Теперь узнала. У вас появился номер.
— Появился.
Она улыбнулась — это было слышно по голосу:
— Поздравляю. Это всегда символический момент.
Пауза. Но пауза не неловкая.
Алекс сказал:
— Я хотел просто поговорить. Неофициально.
— Хорошо, — ответила Мария. — Это у нас получается лучше, чем официально.
— Меня интересует одна вещь, — сказал он. — В ваших архивах… много материалов о том, чем занимался Парацельс?
Мария замедлилась — это уже не пустой вопрос.
— Хм. Это интересный вопрос.
— Поэтому я спрашиваю, — сказал Алекс.
— Там есть письма, дневниковые фрагменты, переписка коллег, жалобы, доносы. Но мало прямой речи.
— А следы?
Мария сделала короткую паузу.
— Следы — это вы как понимаете?
— То, что остаётся не в бумаге, а в людях. Или в вещах.
Мария тихо вздохнула — но не от раздражения, а от признания уровня вопроса.
— Тогда — да. Есть. Только это труднее увидеть. И ещё труднее объяснить.
— Вы этим занимаетесь?
— Иногда, — сказала она. — Когда есть с кем.
Теперь Алекс улыбнулся.
— Я ещё хотел уточнить: Парацельс… много перемещался?
— Много, — сказала Мария. — Он был почти невозможен для эпохи. Слишком быстрый. Слишком непредсказуемый. И слишком неофициальный.
Алекс кивнул.
— Значит, путь есть.
— Вопрос — куда, — сказала Мария. — Но это всегда вопрос.
Пауза. Лёгкая.
— Если будет вопрос ещё — звоните. Телефон теперь у вас есть. Это будет проще, чем письма.
— Будет, — сказал Алекс. — Но не прямо сейчас.
— Тогда до связи, Александр.
— До связи.
Он положил трубку и долго смотрел на телефон. В комнате было тихо.