Не те

Сурик пал жертвой армейских интриг. Комчасти Нечитайло приказал ему составить график строительства «банно-прачечного комплекса». Начснаб Кривошапко, давнишний враг комачасти, рутинно вставлял палки в работу лейтенанта.

От годичного послеуниверситетского срока Сурику осталось дотрубить месяц-другой. При таком раскладе, как подсказывали ему дружественные военнослужащие, рвать на себе тельняшку не обязательно. И он «завис» в Артеме со знакомой из медучилища...

– Где график, лейтенант? – мрачно спросил Нечитайло через пару дней после оговоренного срока.

– В процессе... – расплывчато отвечал Сурик, имевший прозвище «Хитрый бакинец».

– В общаге у медичек застрял твой процесс! – С похмелья у Нечитайло открывалось кармическое зрение.

– Никак нет! – строго по-уставному возразил Сурик.

– Причины неисполнения приказа, лейтенант?

– Налет тайфуна... Служба снабжения... Двусторонний кариес...

– Имеете сообщить командованию что-либо по существу? – грозно уточнил Нечитайло.

– Никак нет!

– Десять суток ареста!
   

                ***


Измученный бумаготворчеством канцелярист Абрамсон скорбно выписал Сурику «записку об арестовании». «Только у нас в Артеме офицерской гауптвахты не имеется, – горестно сообщил он на прощание. – Придется вам, товарищ лейтенант, убыть в город-герой Владивосток».

Город-герой раскинул перед Суриком сети искушений. Можно было пожаловаться на судьбу лейтенанту-сокурснику в ресторанчике «Прибой». А можно было, наоборот, навестить «гнездышко» известной всему флоту Тутки Минутки (для особо состоятельных – Трехминутки). Но во всех этих локациях можно было наскочить и на церберов из гарнизонной комендатуры, что грозило Хитрому бакинцу продлением экзекуции до греческих календ. Поэтому в данном случае он решил не хитрить.

Гарнизонная «кича» вся была окутана колючей проволокой и зловещими легендами. Говорили, например, что в этих грязно-серых бараках японцы замучили революционера Лазо. Отсюда, правда, следовало, что в топке паровоза они сожгли не Лазо (как утверждалось в учебниках истории), а кого-то другого. Но обдумывание исторических казусов не приветствовалось в армейских кругах.

– Вы кто? – огорошил Сурика начгуб Пак. – Посему не по фолме докладываете?

Бакинец доложился по форме.

– Посему неуставная плическа? – допрашивал кореец.

Сурик попытался запихнуть патлы за уши.

– Посему не по фолме одет? Сто это за салфик? Это вам бабуска связала? Посему не подсыты погоны? Вы сто, думаете, тут вам васа стлойка? Полный балдак?!

– Виноват... – растерялся Сурик.

– Впелёд пливедите себя в полядок! А уз потом являйтесь для исполнения наказания! Сагом марс!

Бог войны был явно не на стороне бакинца. Он сел на автобус и вернулся в Артем, где проживал в доме младшего комсостава, по-народному – БМРТ (большой морозильный рыболовецкий траулер). На "траулере" он постригся, помылся, «стрельнул» у приятеля худосочный уставной шарфик и подшил непослушные вертлявые погоны, множество раз уколовшись холостяцкой иголкой.

Наутро он явился к месту лишения свободы, скрепя портупеей и блестя пуговицами, как образцовый военнослужащий на картинке в уставе.

Однако оценить его совершенства было некому. Начгуб Пак загадочно отсутствовал. Восток – дело тонкое, а Дальний Восток – до невидимости.

«Приемом» заведовал писарь, краснорожий ефрейтор, развалившийся за своим столом в полурастегнутой «пехотной» гимнастерке, под которой рябил флотский «тельник». Встать при появлении лейтенанта он и не подумал. Если быть точным, он даже не пошевелился.

Беспредельно долго он сонными глазами изучал бумаги бакинца, после чего сообщил, что свободных мест на гауптвахте «не числится». Возможно, это было приглашением к торгу. Но «подмазывать» какое-то мурло за шконку на киче Сурик счел ниже своего достоинства.

Вместо этого он забрал у писаря свои бумаги и гордо вышел из канцелярии под серое небо Владика. Но тут он заметил в «курилке» одного сержанта, имевшего нос такой величины, которая не оставляла места для сомнений.

Сурику повезло: парень оказался не просто из Азербайджана, а и из Баку! Он отвел земляка в подсобку с личными вещами арестованных, где они усидели изъятую у кого-то бутылку разведенного спирта. Через час Хитрый бакинец зашел на ватных ногах в камеру для младших офицеров.

– А где же офицеры? – удивился он.

– Банный день, – сухо пояснил выводящий, сработавший в данном случае вводящим.

– А когда они придут? – простодушно ковырнул Сурик военную тайну.

– Нет информации.

Посреди камеры стоял длинный стол, с обеих сторон от него – лавки без спинок. На столе лежала «литература». Рядовым арестантам, как сообщил земляк Сурику, выдавались только уставы внутренней службы, которые надлежало изучать все то время, что оставалось от маршировки по плацу. На офицерском столе в дополнение к уставам фигурировала советская пресса.

Сурик открыл номер партийной «Правды», но не одолел и первый абзац, как веки его отяжелели, а в голове не осталось ни одной мысли. Лечь в камере было не на что: вдоль стен стояли только «каркасы», сваренные из металлического швеллера, а массивные нары («вертолеты») были намертво прикреплены к стене в вертикальном положении. «Фашисты!» – безадресно оценил бакинец.

Для разнообразия он взялся было за минобороновскую «Красную звезду», но, усыпленный первым же заголовком («На страже рубежей Отчизны»), едва не свалился с лавки.

Иллюминатор, вделанный во входную дверь, внезапно заполнился незнакомыми багровыми мордами, запор жизнеутверждающе лязгнул – и в ту же минуту в камеру ворвались гомонящие, пахнущие мылом, хохочущие арестанты. «Новенький?!» – бурно обрадовались они. «Откуда, моряк?» – поинтересовался их главарь, жокейского роста, но штангистской комплекции кавторанг. Сурик доложил. «Инженерия!» – одобрил кавторанг. И добавил загадочно: «Еще один не тот».

– А у нас положено прописаться! – подсказали.

– Это как? – Сурик почувствовал недоброе.

– А вот так! – гаркнул двухметровый кап-3 , брякнув на стол авоську с бутылками водки.

Горлышки бутылок торчали в разные стороны, отчего авоська в целом была похожа на плавучую мину.

По ходу «прописки» Сурик узнал много нового. Ему, например, поведали, что для старших офицеров на губе имеется отдельная камера. Но, поскольку, по легенде, именно там окончились дни знаменитого революционера, кавторанг и кап-3 находиться в этом помещении не любили, а ночевать, возможно, и побаивались. Поэтому они весь срок проводили «с молодежью», против чего никто особенно не возражал. Даже Пак Джон Ки, как называли начгуба по аналогии с южнокорейским диктатором. 

Арестанты все как один сидели ни за что. Один пехотный капитан, возвращаясь, например, «из гостей», бдительно уловил верещание аварийной сигнализации на пивном павильоне. С целью задержания грабителей он подошел к почти родному для него заведению – и тут нагрянули менты. Они задержали самого капитана, а, убедившись в своей ошибке, признавать ее не пожелали, передав задержанного в комендатуру.

Сурик рассказал сокамерникам про банно-прачечный комплекс. Его как «прописанта» слушали с особым сочувствием и время от времени прерывали уточняющими вопросами. «Не те сидим», – повторил кавторанг загадочную реплику.

Дольше всех отмалчивался лейтенант военно-медицинской службы, но растеребили и его. Оказалось, что от гарнизонного одиночества он исцелялся небезызвестным антидепрессантом. Но однажды у него случился передоз и, будучи вызван к командиру в/ч, оказал тому медпомощь, хотя и своевременно, но как-то так, что получил не благодарность, а пять суток кичи.

Перерыв в «прописке» Сурика случился лишь однажды – когда диктатор Пак прислал команду арестантов-рядовых для уборки помещения. Офицерство на короткое время передислоцировалось в камеру именитого революционера. «Почуяли теперь, какая она – революция?» – строго, как на экзамене, пытал молодежь здоровенный кап-3. «Почуяли», – обреченно подтверждала молодежь.

Из-за Лазо арестантам еще сильнее хотелось вернуться за привычный стол с бутылками водки и закусками на газетах.  Но, когда счастливое возвращение все же состоялось, опытный глаз ветеранов безжалостно локализовал мелкую лужицу, оставленную уборщиками посреди бетонного пола.

– Вода на палубе! – громовым голосом загремел кавторанг.

– Полундра! – добавил кто-то из молодежи.

– Трави в отсеках!!! – заревел кап-3.

– Свистать всех наверх!

Получив от начгуба положенные за нерадивость сутки «дэпэ», уборщики дружным аккордом произвели повторную уборку.

В продолжение «прописки» пехотный лейтенант, облыжно репрессированный ментами, проглотил язык. Симптомы: посинение лица, выпученность глаз и частичное онемение.

«Западение языка, – диагностировал по-научному лейтенант медслужбы. – Будем переворачивать». Младшие офицеры обхватили безжизненное тело товарища и подняли его вверх ногами, отчего с них упали тапочки. Капитан был спасен.

                ***

Никто теперь уже не скажет, доколе могла бы растянуться «прописка» Сурика, но на гауптвахту заявились какие-то особо важные проверяльщики из комендатуры.

В пух и прах раздраконив рядовых и «курсачей», они в камере для старших офицеров не нашли ни одного такового, а в камеру к младшим зайти не решились. Ограничились, видимо, скрытным наблюдением через дверной иллюминатор и прослушиванием (вариант: прочтением) доносов.

Результаты проверки, что называется, не заставили... Дело якобы разбирал лично комендант Владика, командующий флота, адмирал Недбайло (по-народному – сами понимаете, как). Начгубу Паку он вкатил предупреждение о несоответствии, а участникам «прописки» – по трое суток «дэпэ».

Не пострадал лишь главный виновник торжества – Сурик. Высокое начальство, наверное, просто пожалело вчерашнего студента. Да и кто еще сумел бы построить баню в Артеме?


                Август 2026 года, Ковалево