Пока я жив. Глава 26. Нина

В юридическом отделе с утра было тихо.

За окном, за двойными рамами, гудел завод. Этот звук я знала с первого дня работы: ровный, низкий, как дыхание огромного организма. Он не мешал. Наоборот — настраивал на рабочий лад. Я села за стол, разложила папки. Сегодня на очереди были договоры с фондодержателями.

Я не любила эти бумаги. В них было слишком много цифр, пунктов, оговорок, но именно в них чаще всего прятались ошибки. И именно за них потом приходилось отвечать. Поэтому я всегда читала медленно, вчитываясь в каждую строчку.

Первый договор. С управлением материально-технического снабжения. Прочитала. Ещё раз. Так и есть: в пункте о штрафных санкциях стояла отсылка к неверной редакции Положения о поставках. Недействующей. Если бы дело дошло до арбитража, мы бы проиграли. Просто так, из-за чьей-то невнимательности.

Второй договор. Подряд со строительной организацией. Здесь было иначе: в разделе о сроках исковой давности не учли последние изменения. А это уже могло обернуться тем, что при споре мы вообще не смогли бы защитить свои интересы.

Третий — аренда нежилого помещения. В нём я нашла пункт об одностороннем расторжении, который противоречил Гражданскому кодексу. Такой пункт в суде просто признали бы ничтожным.

Я закрыла папку. Внутри было спокойно, но под этим спокойствием поднималась знакомая холодная злость. Не на людей — на небрежность. На то, как легко у нас порой относятся к правовой работе. Подписали, сдали, забыли. А расплачиваться потом — заводу.

Я подняла трубку.

— Зою Григорьевну ко мне, пожалуйста.

Через минуту в дверь постучали. Вошла Купцова — юрисконсульт, молодая, второй год у нас. В руках блокнот, лицо сосредоточенное.

— Нина Александровна, вы просили?

— Присядьте, Зоя Григорьевна.

Она села. Я подвинула к ней три папки.

— Вот эти договоры вы готовили?

Она быстро глянула, кивнула.

— Да. Все три.

— Хорошо. Давайте по порядку. Первый. У вас в штрафном разделе ссылка на недействующую редакцию Положения о поставках. Понимаете, чем это грозит?

Она напряглась.

— В арбитраже нам просто не присудят неустойку. Основание сформулировано неверно. Суд скажет: пункт ничтожен. И всё. Штрафные санкции пропали.

Купцова закусила губу. Я раскрыла вторую папку.

— Здесь подряд. Вы не учли изменения по срокам исковой давности. Для споров между социалистическими организациями действуют специальные сроки. Если мы пропустим — проиграем, даже при очевидной правоте. Понимаете?

Она побледнела.

— Понимаю.

Я взяла третью папку.

— А тут аренда. Односторонний отказ предусмотрели с уведомлением за десять дней. Но по Гражданскому кодексу для таких договоров это не работает. В арбитраже ваш пункт просто вычеркнут. И мы останемся ни с чем.

Я закрыла папку.

— Поэтому, Зоя Григорьевна, возвращаю вам все три. Исправить. Сегодня. Со ссылками на действующие редакции. И впредь — сверяйтесь с первоисточниками, а не с прежними шаблонами. Шаблон — это хорошо. Но закон меняется. А наша задача — не подшивать бумаги, а защищать завод.

Она встала. Губы дрожали, но взгляд был собран.

— Я всё переделаю, Нина Александровна.

— Надеюсь. И не обижайтесь. Я не для того вас ругаю, чтобы вы боялись. А для того, чтобы через пару лет вы сами нашли такую же ошибку у кого-нибудь из молодых. И поправили. Это наша служба.

Она кивнула, взяла папки и вышла.

Я посмотрела на закрывшуюся дверь. Потом — на часы. Рабочий день только начинался.

Впереди был ещё один договор, с транспортниками. Я подвинула стопку документов. В голове было спокойно. Своё дело я сделала. Пусть теперь и другие делают своё — так же тщательно, как я требую с себя и с них.

Потому что право — это не слова на бумаге. Это ответственность. За людей, за завод, за каждую подпись.

И я эту ответственность чувствовала каждой строчкой.

Но не успела я дойти до следующей папки, как зазвонил внутренний телефон. Директор.

— Нина Александровна, зайдите ко мне. Срочно.

— Иду, — ответила я.

Поднялась, взяла блокнот, ручку. По дороге в приёмную я уже прокручивала в голове возможные причины вызова. Но то, что я услышала, оказалось серьёзнее, чем я думала.

Директор, Кузнецов Андрей Ильич, сидел за столом, хмурый. Перед ним лежала бумага. Он кивнул мне на стул.

— Присаживайтесь, Нина Александровна. К нам поступила жалоба. Работница литейного цеха Сокольникова обратилась в трудовую инспекцию. Пишет, что ей неправильно наложили взыскание.

Я взяла бумагу. Пробежала глазами. Литейный цех, Сокольникова, строгий выговор за якобы прогул. И перевод на месяц из контролёров в уборщицы.

— Андрей Ильич, вы начальника цеха вызывали? — спросила я.

— Сейчас будет. Но мне нужна ваша юридическая оценка. Что с этим делать?

— Сначала разберусь. Принесите приказ о взыскании, табель, объяснительную. И документы по переводу. Без них ничего сказать не смогу.

Директор кивнул, снял трубку, распорядился. Через полчаса у меня на столе лежали документы.

Я села. Читала. Медленно. Перечитывала. И чем дальше, тем яснее понимала: взыскание наложено неправильно.

Сокольникова в тот день ждала врача. У неё заболел ребёнок. Дома телефона нет, позвонить она не могла. Объяснительную написала, справку приложила. Больничный по уходу оформили следующим днём, потому что рабочий день уже закончился. Всё это было в документах. Но начальник цеха всё равно оформил прогул, объявил строгий выговор и перевёл на месяц в уборщицы.

Я закрыла папку. Посидела минуту, глядя в стол.

Потом встала и пошла к директору.

— Ну что? — спросил он.

— Взыскание наложено неправильно, — сказала я. — У Сокольниковой был больничный по уходу. Его оформили на следующий день, но это не её вина. Рабочий день уже закончился. Объяснительная написана, справка приложена. А начальник цеха всё равно оформил прогул и перевёл её в уборщицы. Это не просто ошибка. Это самоуправство.

Кузнецов нахмурился.

— Вы уверены?

— Уверена. Если жалоба дойдёт до инспекции с такими документами, у нас будут проблемы.

Директор снял очки, потёр переносицу.

— Что предлагаете?

— Отменить приказ. Вернуть Сокольникову на прежнее место. И разобраться с начальником цеха.

— Хорошо. Вызывайте.

Я сняла трубку и набрала номер литейного цеха.

Через пятнадцать минут в кабинет вошёл начальник цеха. Сорок лет, коренастый, с недовольным лицом. Он ещё с порога начал:

— Андрей Ильич, чего вызывали? У меня плавка...

— Сядьте, — оборвал его директор.

Тот сел. Я осталась стоять.

— Александр Николаевич,  вы готовили приказ о наказании Сокольниковой? — спросила я.

— Я, — он пожал плечами. — А что? Прогул. Всё по закону.

— По закону? — я открыла папку и положила перед ним объяснительную и справку. — Тогда почему вы не учли эти документы?

Он глянул, отвёл глаза.

— Ну... всякое бывает. Может, она их не сразу принесла.

— Вы понимаете, что она ждала врача к больному ребёнку? У неё нет телефона. Она не могла позвонить. И она всё оформила, как положено. А вы устроили из этого прогул и перевели её в уборщицы. За что?

Он молчал.

— Вы не имели права так поступать, — продолжила я уже спокойнее. — Я сейчас не собираюсь вас пугать инспекциями и судами. Хотя, если честно, очень хочется. Потому что вы на ровном месте устроили человеку нервотрёпку. И я хочу, чтобы вы поняли: так работать нельзя. Я сама мать и сама не один раз ждала врача из поликлиники к своим детям. Бывало, что часами, врач приходил уже к вечеру. Вы понимаете, что это элементарно не по-людски?

Он поджал губы, но ничего не ответил.

Я повернулась к директору.

— Андрей Ильич, я рекомендую отменить приказ и вернуть Сокольникову на её место. А по начальнику цеха — разбирайтесь сами, вы директор. Но лично я бы наказала. И если была моя воля и так было можно - удержала бы с его зарплаты неполученную Сокольниковой часть заработка. Чтобы неповадно было.

Директор кивнул.

— Хорошо. Я разберусь.

Я вышла из кабинета.

В коридоре было тихо. Я шла к себе и думала: ну вот, опять. И опять я лезу в чужие конфликты. Но иначе не умею. Не могу пройти мимо, когда вижу, что с человеком поступают несправедливо.