Соседский обмен

Ксенофонт Пантелеевич, сосед мой этажом выше, мужик видный, горластый. В голове у него вечно зудело, как бы обустроить житье без лишней копейки затрат, превращая обычный будний день в базарную суматоху. Во вторник этот угораздило его забарабанить в мою дверь ровно в семь утра, когда я только кипятком залил заварку и сидел еще в полусне, соображая, где я и кто. Физиономия у Ксенофонта сделалась до того казенная и важная, будто он собрался перебирать танковый дизель. Накинут на плечи старый, полинялый халат, распахнутый на волосатой груди — вылитый городской сумасшедший, случайно забредший в наш обшарпанный подъезд с облупленной краской на стенах.

— Слышь, — выпалил с порога, отбросив всякие церемонии, — выручай, дело горит. Ключ на двенадцать есть в хозяйстве? Мой куда-то задевался, словно корова языком слизала из ящика с инструментом. Весь балкон перерыл вверх дном — шаром покати, хоть на стену лезь от злости.

Ключа не оказалось, о чем я ему сразу и брякнул, мечтая только об одном: захлопнуть створку и вернуться к остывающему стакану с чаем и газетой. Ксенофонт шумно выдохнул, тяжело привалился плечом к косяку и уставился на меня с такой вселенской скорбью, будто я собственными руками растоптал все его грандиозные планы на оставшуюся жизнь. Глаза, что обычно бегали живыми угольками, потухли разом от мысли, что весь ремонт встал из-за куска железа.

— Обидно. А ведь я с чистой душой шел. В ванной труба закапала, думал в секунду подтянуть гайку, а тут такая засада. Ну да ладно, не впервой. Давай меняться по-соседски? Ты мне железяку, а я перед тобой в долгу не останусь, век помнить буду, век воли не видать.

— Это чем же? — насторожился я, прекрасно помня все его прошлые затеи. Знаем мы этот обмен: отдашь нормальные пассатижи, а взамен притащит ржавый хомут да полчаса будет зудеть на ухо о вреде блуждающих токов.

— Да проще пареной репы. С тебя ключ, с меня — руки. Я ведь в молодости на заводе инструментальщиком от звонка до звонка отпахал, могу полки твои в коридоре закрепить. Висят же криво, смотреть тошно, левый угол совсем завалился. Выведу по уровню, за работу голову даю на отрез.

Я покосился на те самые полки. Висели они и впрямь наискось, но я за десять лет привык и в упор не замечал. А Ксенофонт, если уж брался за молоток, поднимал такой трезвон, что штукатурка сыпалась с потолка, а бабка снизу бежала с веником стучать в батареи. Бывало, после его «помощи» полки рушились среди ночи вместе со стопкой старых газет, оставляя на обоях черные масляные полосы.

— Спасибо, Ксенофонт Пантелеевич, я лучше потихоньку сам как-нибудь, — буркнул я, тихонько надавливая на ручку.

Но он и не думал отступать, придержал дверь ладонью. Упрямства в нем было на семерых, и я понял: пока он не выложит всю душу, не отвяжется.

— Сам ты до морковкина заговенья будешь ковыряться, пустая трата времени. А у меня глаз на эти перекосы наметан сызмальства. Давай по совести: ты мне горсть соли в баночку, а я тебе — рецепт настоящего мужицкого кулеша, который мы на заводе в обед уплетали за обе щеки. Жена к теще укатила на неделю, так что кухня в полном моем распоряжении. Поедим по-человечески, а не всухомятку сухарями хрустеть.

В этом весь сосед. В буфете шаром покати — пачка слипшихся макарон да банка кильки в томате, а туда же, кулинар доморощенный. Я вздохнул, полез в шкафчик, нашел начатую пачку соли в синей пачке и сунул ему в ладонь, лишь бы убрался и дал спокойно допить остывающее питье. Он принял пакет бережно, будто орден Ленина, и потопал к себе, бормоча под нос про лаврушку и луковую зажарку.

Ровно через час из его квартиры повалил такой густой едкий дым, что в общем коридоре взвыла старая пожарная сигнализация, поднимая на ноги весь подъезд. Я выскочил наружу прямо с газетой. Ксенофонт стоял на площадке в трениках с пузырями на коленях, держа в руке черную сковородку с обугленными краями, и лицо его сохраняло олимпийское спокойствие.

— С луком малость не рассчитал, передержал на огне, — пояснил он виновато, отмахиваясь от гари полотенцем. — Лишканул с граммами. Зато дух идет какой, чувствуешь? Прямо как в тайге у костра. Для аппетита в самый раз.

Воняло паленым жиром, пережаренными овощными ошметками и какой-то тряпкой так, что глаза резало. Баба Паша снизу уже орала из окна про милицию, а Ксенофонт яростно махал тряпкой у своего порога, взметая клубы сизого дыма.

— Видишь? — приговаривал он с одышкой. — А ты сперва нос воротил. Зато теперь у всего стояка слюнки потекли.

— Скорее, тошнота подступила, — закашлялся я, прикрывая рот рукавом.

— Производственные издержки, без них победы не бывает, — отмахнулся он, не теряя бодрости. — Главное — процесс пошел. Ты когда-нибудь участвовал в создании горячего блюда на дому? Вот считай, приобщился к коллективу. Слушай, у тебя соли еще щепотка не найдется? А то эта партия снизу ушла в уголь, надо бы остаток до ума довести.

Я молча повернулся, шагнул за порог и задвинул засов на два оборота. За фанерной стеной еще долго было слышно, как сосед ворчит на паршивую газовую конфорку, старую посуду и общую сырость в нашем кирпичном доме.

К полудню все стихло. В воздухе еще висел легкий душок гари, но ругаться уже никто не шел — народ привык к его фокусам. Наш дом жил своей колеей, где каждую неделю случалась какая-нибудь комедия. Ксенофонт то пытался спаять детекторный приемник из консервных банок, то чинил табурет синей изолентой, свято веря в победу технической мысли. Без этих его безумных затеек лестница казалась бы пустой и тоскливой.

Я сел обедать. На сковородке шкворчали обычные макароны с кругляшом вареной колбасы, никаких секретов и запаха гари. За стеклом нудно сеял мелкий немецкий дождь, постукивая по жестяному отливу. День шел своим чередом, самый обычный вторник без потрясений. А за стенкой Ксенофонт, судя по глухому шагу, уже замышлял новую авантюру — наверняка полез крутить злосчастные полки без всякого ключа на двенадцать.

Вечером мы столкнулись нос к носу у почтовых ящиков на первом этаже. Он вытащил из ящика бесплатную рекламную макулатуру и довольно улыбнулся беззубым десной.

— А суп-то в итоге вышел что надо, наваристый, — сообщил он с видом победителя. — Крепкий бульон, хоть и с дымком. Зря поленился зайти на ложку.

— Верю на слово, Ксенофонт Пантелеевич, в другой раз обязательно загляну, как картошку варить освоишь.

Он громко хохотнул, хлопнув меня ладонью по спине. Ни тени фальши, ни обиды — чистая душа простого работяги, который сроду не киснет и вечно занят дележом воздуха. И сразу отступили на задний план все эти счета за свет, квартплата и капающие краны. Мы есть друг у друга, живем рядом, делимся солью да утренними новостями.

Я поднялся к себе, распахнул форточку настежь. Свежий вечерний ветер хлынул в комнату, выгоняя остатки дневной гари. Во дворе под фонарем брехала собака, требуя хозяина на прогулку. Завтра настанет точно такой же день, и я заранее знал, что Ксенофонт опять что-нибудь отчебучит. И от этого знания почему-то становилось тепло на душе. В нашей правильной жизни такие угорелые соседи — на вес золота, они оживляют привычный быт, пусть даже от них за версту несет дымом.

Я захлопнул раму, плотно задернул плотные шторы. На столе тихо гудела старая лампа с зеленым абажуром. Утро придет по расписанию, и мы снова встретимся у дверей, чтобы перекинуться пару слов о погоде. Большего для покоя нам и не требовалось.