День в истории. 29 января 1900 года

День в истории: 29 января 1900 года

Очерк-панорама по материалам газеты «Правительственного Вестника» № 23

Андрей Меньщиков


Глава I. Утренний барометр Империи

В субботу, 29 января (по новому стилю — 11 февраля) 1900 года, Санкт-Петербург проснулся под свист штормового ветра. Хроника Главной физической обсерватории зафиксировала редкое явление — ветер силой в 8 баллов по шкале Бофорта. Над Балтикой и Финским заливом закрутился глубочайший циклон: барометрический минимум упал до 753 мм ртутного столба. Нева тревожно вздыхала, поднявшись на 5,7 дюйма выше ординара, а засыпавший гранитные набережные обильный, тяжёлый снег превращал столицу в подобие бескрайнего белого поля.

Пока на Северо-Западе бушевала балтийская метель, на противоположном конце колоссального государственного тела, в Сибири, властвовал мощный антициклон с барометрическим максимумом в 779 мм. В Барнауле столбик термометра опустился до –25,8 °C, в Томске — до –22,4 °C, а в Николаевске-на-Амуре сковало лютыми –27,2 °C. Огромная страна жила в разных климатических эпохах: от робкой кавказской оттепели в Севастополе (+6,1 °C) до леденящего безмолвия Сахалина (–24,3 °C). Из-за внезапного замерзания Рижского залива и прекращения навигации в порту Риги Министерство путей сообщения спешно перенаправляло грузовые потоки на незамерзающий Либавский порт.

Газета «Правительственный Вестник» лежала на столах министерских канцелярий, гвардейских клубов и столичных кофейных домов. Её страницы дышали абсолютной, незыблемой стабильностью, за которой, однако, скрывались тектонические сдвиги нового века.


Глава II. Эшелоны власти: петербургский съезд «хозяев земли»

Январский Петербург традиционно притягивал к себе региональную элиту, но в этот день списки прибывших в столицу напоминали экстренный съезд высшей военной и гражданской администрации. Николаевский и Варшавский вокзалы ежечасно принимали скорые поезда с дальних окраин государства.

Из Владимира, заснеженной старинной колыбели Руси, спецвагоном прибыл генерал-лейтенант Генерального штаба Николай Максимович Цеймерн. Действующий Владимирский губернатор, ветеран, прошедший суровую школу Академии, остановился по Большой Морской улице, в престижнейшем доме № 39 — легендарном Демутовом трактире. Будучи опытным администратором, он привёз в Министерство внутренних дел объёмный доклад о состоянии фабричного законодательства в своей промышленной губернии.

Почти одновременно с ним на набережной Мойки, в доме № 61, распаковывал дорожные сундуки Могилёвский гражданский губернатор, тайный советник Николай Алексеевич Зиновьев. Этот человек обладал колоссальным политическим весом. Его глубокое знание крестьянского быта снискало ему славу жёсткого, но мудрого прагматика. Буквально через год государь заберёт Зиновьева в столицу окончательно, назначив его товарищем министра внутренних дел.

С Кавказа, преодолев несколько тысяч вёрст, приехал генерал-майор Михаил Павлович Бабич — старший помощник начальника Кубанской области и наказного атамана Кубанского казачьего войска. Единственный потомственный кубанский казак на столь высоком посту, он остановился на Фонтанке, в доме № 40—68 (монументальный Пассаж Корпуса дворянства). Бабич вёз в Военное министерство планы реорганизации казачьих сотен. Кубанцы обожали своего «атамана Бабыча», при котором край расцветёт, но судьба генерала окажется страшной — в 1918 году большевики зверски казнят 74-летнего старика в заложниках под Пятигорском.

Из пограничного, кипящего польскими страстями Гродно на Литейный проспект (дом № 29—28) прибыл действительный статский советник Николай Александрович Добровольский. Настоящий аристократ, блестящий юрист, он приехал для высочайшего утверждения в должности губернатора. Кто мог знать тогда, что этот интеллигентный чиновник войдёт в историю как последний Министр юстиции и Генерал-прокурор Российской империи, будет арестован в дни Февральского переворота 1917 года и разделит кавказскую участь Бабича, будучи расстрелянным красными в Пятигорске осенью 1918-го.

Орловский губернатор, камергер Двора Александр Николаевич Трубников, заселился в фешенебельную гостиницу «Париж» на Малой Морской. Трубников только что совершил в Орле экономическое чудо, запустив там одно из первых в стране трамвайных движений. В гостиничном холле он делил вечерний чай со своим соседом по номерам — влиятельным жиздринским предводителем дворянства Николаем Петровичем Булгаковым, прибывшим из Калуги.

Эту панораму имперской бюрократии дополняли сугубо деловые, узкоспециализированные фигуры. Из далёкого, знойного Ташкента на Шпалерную улицу приехал действительный статский советник Михаил Иванович Бродовский — «отец русского хлопка». Именно он по секретному заданию тайно вывез из Техаса семена элитного хлопчатника, сделав Россию независимой от американского импорта. С юго-западных рубежей, из Каменца-Подольского, прибыл управляющий Казённой палатой Александр Маркович Двужильный — ему предстояло защищать перед министром финансов С. Ю. Витте сметы по «казённой винной монополии».


Глава III. Закулисные битвы Варшавского военного округа и Рождение «Закона хаки»

Пока гражданские чины заполняли приёмные министерств, в Главном штабе шла напряжённая работа с военным генералитетом, прибывшим с самой горячей, западной передовой линии — из Варшавского военного округа. В воздухе пахло большими переменами.

На Невском проспекте, в доме № 51, остановился генерал-майор Марк Семёнович Воротников — командир 6-й артиллерийской бригады, расквартированной в Островском уезде Ломжинской губернии Царства Польского. С Баскова переулка (дом № 25) на заседания спешил пехотный комбриг из Люблина, генерал-майор Алексей Михайлович Свечин — отец будущего великого советского стратега Александра Свечина. А на Литейном, 59, изучал карты кавалерийский штабист высшей пробы — генерал-майор Леонид Петрович Фомин, прибывший непосредственно из Варшавы.

Причина столь кучного съезда варшавских военачальников в Петербурге становилась понятна, если заглянуть в раздел международных известий той же газеты. Весь мир потрясённо наблюдал за кровавой бойней в Южной Африке — Англо-бурской войной. На страницах «Правительственного Вестника» за 29 января был опубликован подробнейший, детальный разбор причин катастрофических поражений британской армии.

Русские военные аналитики скрупулёзно сравнивали оружие сторон. Выяснилось, что английская винтовка Ли-Метфорда образца 1895 года вчистую проигрывает испанскому Маузеру образца 1893 года, которым были вооружены буры. Маузер превосходил Ли-Метфорд в баллистике, настильности траектории пули и, главное, имел пачечное заряжание на 5 патронов, позволявшее за секунды обновить обойму. При сражении под Магерсфонтейном буры, подпустив английскую пехоту на тридцать метров, одним прицельным обойменным залпом уничтожили всю переднюю шеренгу, устроив, как писала газета, «настоящую гекатомбу».

Но главный вывод, который делали русские генералы на основе этого текста, касался... одежды. «Изящные мундиры английских военных, очень эффектные во время парадов, оказались совершенно непригодными для театра военных действий». Яркие суконные мундиры делали британцев идеальными мишенями для бурских стрелков. Газета сообщала, что накануне войны 6 000 портных в Лондоне работали днём и ночью, экстренно перешивая для армии форму цвета хаки. Для Воротникова, Свечина и Фомина это был важнейший сигнал: эпоха красивых парадных мундиров в условиях реального боя подходила к концу. Война становилась безликой, скрытной и позиционной.


Глава IV. Тени Смуты в Катковском лицее и Юбилей, скрытый от глаз

Вечером, когда столичные улицы зажглись первыми тусклыми электрическими фонарями, в Первопрестольной Москве разворачивались события, полные глубокого исторического драматизма. В «Правительственном Вестнике» появился подробный отчёт о Пушкинском вечере в элитарном Императорском лицее памяти Цесаревича Николая (Катковском лицее).

Актовый зал лицея принял «избранное общество столицы». Главными гостями стали Московский Генерал-Губернатор Великий Князь Сергей Александрович и его супруга Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна. Директор лицея, знаменитый филолог-классик Л. А. Георгиевский, поднёс Великой Княгине роскошный букет живых цветов с голубой лентой, которую собственноручно расписал лицеист Славин. Программу вечера украсил рисунком юный С. Бахрушин — представитель великого купеческого и меценатского рода.

Юноши давали сцены из пушкинского «Бориса Годунова». Роль несчастного царя Бориса играл студент Б. Назаревский. Спектакль отличался безупречной исторической выдержанностью, а «сцена в корчме» вызвала бурные рукоплескания великокняжеской четы.

В антрактах гостям разносили прохладительные напитки и фрукты. Почтенный попечитель Сергей Александрович благосклонно беседовал с юными артистами, хваля их за проникновенное исполнение стихов о русском бунте, самозванцах и крахе государства. Трагическая ирония истории заключалась в том, что Смута, о которой так одушевлённо декламировали со сцены мальчики-лицеисты, уже стояла на пороге. Всего через пять лет бомба Ивана Каляева разорвёт Великого Князя Сергея Александровича на этой же московской земле, а прекрасная Елизавета Фёдоровна примет мученическую смерть в Алапаевской шахте в 1918-м. Но в этот январский вечер они улыбались, слушая бессмертные пушкинские строки.

В это же время в Санкт-Петербурге театралы штурмовали кассы. В Михайловском театре шёл закрытый для обычных абонементов бенефис г-на Андриё в честь 25-летия его службы, давали новые французские комедии «Приданое Брижитты» и «Старики». А под золочёными сводами Мариинского театра разворачивалось поистине легендарное событие — давали «Травиату» Верди. В этот вечер на петербургскую цену вместе вышли величайшие титаны мировой оперы: восходящая звезда Италии 26-летний Энрико Карузо, непревзойдённый баритон Маттиа Баттистини и шведское сопрано Зигрид Арнольдсон. Зал стонал от восторга.

Но самый главный театральный триумф дня остался... полностью скрыт от газетных афиш. В Александринском театре проходили торжества в честь 25-летия служения на Императорской сцене великой Марии Гавриловны Савиной. Билеты на этот вечер не поступали в открытую продажу, а распределялись по специальной закрытой подписке среди высшей аристократии и Министерства Двора. Газета убрала Александринку из объявлений, чтобы не волновать петербуржцев напрасно — свободных мест в театре не было физически.


Глава V. Железные дороги, Миллионы на благотворительность и Фабричный манифест

Дневной выпуск «Правительственного Вестника» принёс важнейшие новости из экономической и правовой жизни страны. В разделе «Действия правительства» был опубликован Высочайший указ Николая II, подписанный им в любимой охотничьей резиденции Скерневицах.

Этот документ вносил революционные изменения в фабрично-заводское законодательство. Император официально дополнил росписание обязательных праздничных дней, в которые категорически запрещалось привлекать рабочих к труду на фабриках, заводах и горных промыслах. Список пополнился тремя важнейшими церковными праздниками: Сретением Господним (2 февраля), Воздвижением Креста Господня (14 сентября) и Введением во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября). Более того, закон впервые давал право самим рабочим ходатайствовать перед руководством о замене этих дней на другие праздники, «особо чтимые в известной местности». Империя, медленно, но верно, разворачивалась лицом к трудовому человеку, пытаясь затушить искры будущего пролетарского пожара.

В этом же номере было опубликовано грандиозное завещание покойного московского «чайного короля» Ивана Семёновича Перлова. Чайный магнат оставил после себя колоссальный благотворительный след. Своё роскошное звенигородское имение «Богородская ферма» площадью в 170 десятин он передал Московскому обществу сельского хозяйства для устройства там первого в стране женского сельскохозяйственного института или училища. Огромные суммы в десятки тысяч рублей были расписаны им на устройство новогодних ёлок с подарками для бедных детей в селе Акулово, переданы Шамординской общине близ Оптиной пустыни для улучшения быта сирот, пожертвованы Шереметевскому странноприимному дому.

Но самым поразительным пунктом завещания Перлова стал отказ всех оставшихся от продажи его недвижимости сумм (включая дом на Тверском бульваре) Московскому городскому управлению — для постройки первой специализированной городской больницы для алкоголиков. Купеческая Москва проявила удивительную социальную зоркость, пытаясь бороться с главным недугом бедных городских кварталов. Часть же картин из личной коллекции Перлова по его воле безвозмездно передавалась Совету городской Третьяковской галереи.

Пока Москва осваивала перловские миллионы, на южных и северных окраинах страны кипела строительная жизнь. Газета рапортовала о стремительном продвижении работ по сооружению Керченской железнодорожной линии. Рельсовый путь был полностью закончен до полустанка Багерово, и рабочие поезда уже ходили по крымской степи. До открытия сквозного движения от Владиславовки до Керчи оставалось всего 20 дней. Архитекторы завершали отделку великолепного здания Керченского вокзала, а строители готовили замену временного деревянного Аджиэльского моста на капитальный железный. В это же время в Астрахани при огромном скоплении публики, губернатора и вице-губернатора состоялось торжественное открытие и освящение нового обширного корпуса городской столовой и огромных двухэтажных ночлежных бараков, способных принять под свой кров до 800 бездомных и сезонных рабочих. Инфраструктура империи росла опережающими темпами.


Глава VI. Гробы Самарканда и Крах «Маленькой победоносной прогулки»

В залах Императорского Русского Археологического Общества в этот день царило научное одушевление. На заседании Восточного отделения под председательством барона В. Р. Розена заслушали сенсационные доклады, которые заставляли по-новому взглянуть на мировую историю.

Председатель Императорской археологической комиссии граф А. А. Бобринский сделал сообщение о раскопках француза Жака де Моргана в древних персидских Сузах. Учёные 1900 года осторожно предполагали, что найденные культурные слои относятся к 4–5 тысячелетиям до нашей эры. Пройдёт век, и современная наука докажет, что Сузы гораздо древнее, а де Морган наткнулся на пласты седьмого тысячелетия до н.э.

Но главным событием дня стал доклад профессора Николая Ивановича Веселовского «О находке глиняных гробов в Самарканде». Веселовский продемонстрировал коллегам загадочные глиняные ящики небольшой величины, доверху наполненные человеческими костями. Учёный мир конца XIX века терялся в догадках, видя в этом странный локальный обряд. Лишь спустя десятилетия наука поймет, что Веселовский открыл величайший пласт зороастрийской культуры древней Согдианы, а «глиняные гробы» — это священные оссуарии (костницы), в которые складывали очищенные солнцем и птицами кости умерших, чтобы не осквернять трупами священную землю. Одновременно с этим общество утвердило проект масштабной пятилетней экспедиции в бассейн реки Тарим (Синьцзян) для спасения древних уйгурских и буддийских пещерных храмов от полного уничтожения местным населением, использовавшим вековую штукатурку с фресками... в качестве удобрения для полей.

На фоне этих вечных исторических открытий международная панорама газеты выглядела тревожно и остро. В Пекине вдовствующая императрица Цыси издала драконовский приказ, полностью отменявший западные дисциплины на государственных экзаменах и возвращавший страну к жёстким канонам конфуцианства. Пекинский новый университет оказался под угрозой закрытия. Западный мир содрогнулся, увидев в этом акт открытой враждебности. До кровавого Боксёрского восстания, в котором русским войскам придётся штурмовать Пекин, оставались считанные месяцы. В китайском порту Сватау (Шаньтоу) уже полыхало восстание, и вице-король отправил туда канонерские лодки с приказом немедленно «обезглавить мятежников».

А в Южной Африке Британская империя переживала тяжелейшее унижение. Газета с тонкой иронией описывала финансовый крах Лондона. Всего три месяца назад британское военное министерство высокомерно именовало кампанию против буров «военной прогулкой в Трансвааль» и просило на неё «с лихвою» один миллиард марок. Теперь этот миллиард был полностью поглощён бессмысленной роскошью: отправкой офицеров в лазурных каютах с клубными залами, наймом дорогущих океанских лайнеров вроде «Маджестика» и покупкой малопригодных артиллерийских лошадей втридорога в Италии и США (цена клячи подскочила со 150 до 500 долларов).

Газета констатировала: британский миллиард испарился, война проиграна вчистую, буры перешли в контрнаступление, заставив генерала Буллера позорно бежать обратно за реку Тугелу, а зулусские курьеры, доставлявшие британские телеграммы из осаждённых Ледисмита и Мафикинга, требовали за один переход баснословные 1200 марок, резонно опасаясь феноменальной меткости бурских стрелков. Лондон утешал себя надеждой вернуть издержки в виде контрибуции, но русский журналист прозорливо резюмировал: «судя по обстоятельствам, плательщиками едва ли явятся вольные сыны южно-африканских степей».


Эпилог. Застывшее мгновение

Часы на Иорданском подъезде Зимнего дворца пробили полночь. Наступало 30 января. В Мариинском театре затихли последние овации великому Карузо, у вокзалов Петербурга извозчики поглубже кутались в тулупы, спасаясь от завывающего балтийского ветра, а на юге Крымского полуострова рабочие поезда везли новые рельсы к берегам Керченского пролива.

Этот день, 29 января 1900 года, уходил в вечность. Он казался современникам вершиной человеческого прогресса, триумфом имперского порядка, богатства и незыблемых традиций. Ни один человек, листавший в тот вечер сухие колонки «Правительственного Вестника», не мог предположить, что этот огромный, сияющий мир — с пальмами Николаевского зала, миллионами Перлова, юнкерами Лайминга и лефортовскими казармами — уже заговорён историей и обречён на полное, безвозвратное исчезновение в пламени грядущего короткого и страшного двадцатого века. Пожелтевший газетный лист сохранил для нас лишь его прощальное, ослепительное отражение.