Пока я жив. Глава 28. Павел

В МВОКУ я приехал в середине июля.

Москва осталась за спиной, но не исчезла. Она словно затаилась где-то внутри — в привычке к шуму, в ритме шага, в том, как я по привычке оглядывался на троллейбусы. Здесь, в военном училище, всё было иначе. Тише. Строже. Воздух пах по-другому — пылью, казармой, свежей краской и ещё чем-то, чему я тогда не знал названия. Позже понял: так пахнет служба.

Абитура встретила меня суетой.

Такие же, как я, пацаны со всего Союза, стояли группами, курили, переговаривались, разглядывали друг друга. Кто-то приехал с родителями, кто-то — один. Все мы были разные, но в глазах у каждого читалось одно и то же: тревога пополам с азартом. Мы ещё не знали, куда попали. И не знали, кто из нас дойдёт до конца.

Меня определили во второй взвод абитуриентов. Выдали матрас, подушку, бельё. Показали койку в казарме. Жёсткая, с панцирной сеткой, с тумбочкой у изголовья. Я сел на неё впервые и вдруг почувствовал, как всё, что было до этого, осталось где-то далеко. Дом, мама, отец, Олег, бокс, Москва. Здесь начиналась другая жизнь. И она начиналась с этой койки.

Зайдя в казарму, я сразу же увидел, что на соседней койке сидит парень. Высокий, жилистый, с коротко стриженными волосами. Он поднял голову, и я его сразу узнал.

— Ветровой? Серёга? — спросил я, - Здорово, что ли?

Он усмехнулся.

— Здорово, Чупахин. Вот так встреча.

Мы пожали руки.

— Ты какими судьбами? — спросил я.

— Да вот, решил в офицеры податься. А ты?

— Я тоже.

— Значит, опять вместе.

— Выходит, так.

Так мы и оказались соседями. Койки рядом, тумбочки рядом, одна лямка на двоих.

Сергей был из «Трудовых резервов». Боксом занимался давно, я это знал ещё по чемпионату Москвы. Но в училище, на абитуре, он раскрылся для меня с другой стороны.

Он много читал. По-настоящему, не для галочки. Мог наизусть цитировать Блока, Есенина, Высоцкого. Писал стихи. Не напоказ, а для себя. Однажды, когда мы сидели после отбоя в тусклом свете дежурной лампы, он протянул мне помятую тетрадь.

— Хочешь, Паш, почитай. Только не ржи.

Я открыл. Стихи были настоящие. Не пафосные, не слащавые. Про жизнь, про память, про то, как пахнет осень за окнами. Я прочитал несколько, вернул.

— Сильно, — сказал я.

Он смутился.

— Да ну. Так, баловство.

— Нет. Правда сильно.

Сергей ничего не ответил, но я видел: ему приятно.

Ещё он играл на гитаре. Гитару привёз с собой, старенькую, с потёртой декой. По вечерам, если не было подготовки, он сидел на койке, тихо перебирал струны. Играл Визбора, Окуджаву, Высоцкого, дворовые песни. Я сидел рядом, слушал.

— Научишь? — попросил я как-то.

Он улыбнулся.

— Давай. Это несложно. Главное — не бойся струны прижимать. Смотри: вот аккорд ля минор. Вот ре минор. Вот ми.

Он показал несколько аккордов. Я повторял. Пальцы не слушались, струны гудели глухо, но Сергей терпеливо поправлял меня. К концу абитуры я уже мог подобрать пару простых песен. Не виртуозно, но достаточно, чтобы не стыдиться.

Экзамены Сергей сдавал со скрипом. Мне было проще. Как медалист, я сдавал только математику, естественно я сдал её на пять и от сдачи физики и сочинения меня освободили.

Математика давалась ему тяжело. С экзамена он вышел последним, злой, с красными пятнами на щеках.

— Ну что? — спросил я.

— Не знаю, — буркнул он. — На тройку, наверное. Тригонометрию терпеть не могу.

Сочинение тоже писал дольше всех. Когда все уже вышли, он всё ещё сидел над листом, переписывая начисто.

Я не лез с расспросами. Понимал: ему тяжело. Но и не жалел. Он бы не принял.

Зато на физподготовке я оторвался. Кросс три километра пробежал с запасом, на стометровке был в тройке лучших, подтянулся больше всех во взводе. Когда принимающий офицер спросил, где я так натренировался, я коротко ответил:

— Бокс. И отец.

Он понимающе кивнул.

Сергей тоже сдал, но без блеска. Подтянулся одиннадцать раз, на кроссе пришёл в середине. Для него это было неплохо, но я видел: он собой недоволен.

— Не грузись, — сказал я ему вечером. — Главное — поступить.

— Я и не гружусь, — он усмехнулся. — Просто терпеть не могу, когда что-то не получается.

На мандатной комиссии я был первым.

Когда объявили списки, Сергей подошёл ко мне, пожал руку.

— Ну что, Чупахин, первый. Ожидаемо.

— А ты?

— Где-то в середине. Но прохожу.

— Это главное.

Он улыбнулся.

Потом нас распределяли по постоянным ротам и взводам. Мы стояли в строю, слушали фамилии. И когда прозвучало моё имя, а следом — его, я повернулся к нему.

— Ну что, Ветровой? Опять вместе?

— Выходит, так, — он усмехнулся. — Куда ты, туда и я.

Мы не были друзьями с первого дня. Скорее — присматривались друг к другу. Но к концу абитуры я уже знал: с ним можно идти в разведку. Он не подведёт.

Впереди был курс молодого бойца. Присяга. И всё то, о чём мы пока только догадывались.

Но в тот момент было просто хорошо. Потому что мечта, которая ещё недавно была просто словами, вдруг стала реальностью.

И мы стояли на пороге этой реальности — я и Сергей. Соперники на ринге, ставшие товарищами.

Впереди была служба.