Через семь лет меня забудут

          Ему снился сон: будто он плывет, берега не видно, и высокие волны покрывают  его с головой,     и от этого    тяжело дышать,  и каждый глоток воздуха дается с большим трудом.

    Приступ кашля сдавил грудь, и Антон Павлович проснулся. Кашель был надсадный, и было ощущение, что содержимое   его грудной клетки сейчас выскочит наружу вместе с этим изнурительным кашлем. После   приступа  во рту ощущался приторный солоновато-сладкий привкус крови, отчего дыхание становилось несвежим.
На столе стоял стакан с водой и колокольчик, чтобы, когда нужно, позвать Олю, которая спала в соседней комнате.   Будить жену Чехову не хотелось, она только недавно прилегла.     Вечером    ему было плохо: поднялась температура, и снова   был кашель с кровью.
Ольга Леонардовна не отходила от мужа больше суток, терпеливо сидела около его кровати, предлагая то бульон, то сладкий чай для поднятия сил.
 К полуночи кашель отпустил, Антон Павлович сказал, что ему лучше, и что Ольге следует отдохнуть.
Она ушла к себе, и Чехов задремал, но через час приступы кашля возобновились.     И снова пошла горлом кровь. Подавляя в себе кашлевые толчки, чтобы не разбудить жену, он выпил несколько глотков воды. Но от этого стало только хуже: его замутило и он почувствовал поднимающийся к   горлу приступ тошноты. Нужно глубоко дышать, подумал Антон Павлович, тогда тошнота пройдет. Он с усилием сделал несколько глубоких вдохов. Стало легче, тошнота, вроде, уменьшилась, но это вызвало новый приступ кашля с кровью.
А ведь я умираю, с тоской подумал Чехов, до утра навряд ли доживу.
И сам удивился своему спокойствию. Словно это было не про него самого, а про другого человека, его пациента.
Антон Павлович был врач, а для врача смерть – явление обыденное. Он столько раз   видел, как умирали люди, часто молодые и крепкие на вид, только начинавшие жить.   В последнее время он относился к себе как    к      пациенту,    отмечая    признаки  прогрессирования своей болезни: как слабело тело, как чаще и помногу стала идти кровь горлом. Он понимал: его жизнь заканчивается.   Ему нет и сорока пяти,  но  из-за болезни он ощущал себя стариком.
  И стариками  себя ощущали в этом возрасте его литературные герои, как полковник Вершинин, например,  из «Трех сестер», которому было   сорок три года.

     Чехов   начал сочинять, еще    будучи студентом.  Тогда же понял, медицина –    не основное его занятие. Он по призванию – литератор.     Литературные сочинения принесли ему известность, а с ней и    достаток.    Он  смог помогать      матери, брату и сестре, через три года после окончания университета снял дом на Садовой-Кудринской, нанял прислугу. Казалось, жизнь удалась: он известный литератор, успешный врач, среди его знакомых Генрих Брокар – король парфюмерии,  журналист и непревзойденный криминальный репортер Гиляровский, писатели Лев Толстой  и Максим Горький.  Как писатель  Чехов получил известность и признание своих современников.  Повести и рассказы охотно печатали  издатели. Его пьесы   шли с нарастающим успехом, собирая полные залы публики.
 
    Он заболел, когда ему не было двадцати пят и лет. Однажды после кашля он заметил на своем белом накрахмаленном носовом платке   пятно  крови. Долгое время не признавался себе, что  болезнь у него  серьезная. Не обращался к врачам, наверняка зная, что они подтвердят  у него диагноз  туберкулеза. Сначала   не придал болезни  большого значения – мало ли причин: может это из носа, может простыл, сильно кашлял, и произошел мелкий надрыв в горле       Жалоб на здоровье у него тогда не было.  Он был молод, планы на жизнь были большие, и болеть     было некогда. Он служил земским врачом, много работал, в свободное время     писал рассказы, повести и пьесы.   
 С годами болезнь усиливалась,   и тогда  у него  поднималась температура, мучил кашель, часто с кровью,  и  Антон по  несколько недель не поднимался с постели. И    нападала хандра, и жизнь   тяготила.
 
 Он страдал, и его литературные герои страдали вместе с ним.    Как и он,    они были одиноки,   и часто   не могли  или не хотели найти своего места в жизни. Им казалось, что они выше, чище, умнее других.  Они  избалованы  и горды, как одна из  трех сестер, Маша: « Мы после смерти папы долго не могли привыкнуть, что у нас нет денщиков… Когда мне случается бывать среди  учителей, товарищей мужа, я страдаю». Сестра Ольга высокомерна до бестактности по отношению к невесте брата Наташе:  «У вас зеленый пояс, милая! Это нехорошо!»  Их брат Андрей сокрушается,  что  он секретарь земской управы, « которому  снится, что он  профессор, гордость русской науки... настоящее противно, но когда я думаю о будущем, то как хорошо!.. Мы становимся свободными от квасу, от гуся с капустой!». 
Соленый говорит, «что у него характер Лермонтова».
« Я талантливее вас всех», говорит Треплев и признается Нине Заречной, что «самолюбие сосет его кровь , как змея».
Дядя Ваня сравнивает себя с Шопенгауэром и Достоевским.
 Как же все они одержимы гордыней, которая буквально жжет их изнутри!  Какие же тут могут быть радости жизни.
     Я много грешил в своей жизни,   и  своими произведениями пытался оправдать себя, снять   вину за грехи и переложить ее на общество,   окружающую жизнь -  «глухую и безнадежную». 
   Десять лет   я морочил голову  Лике Мизиновой,   девятнадцатилетней восторженной девушке, которая терпеливо и кротко ждала   от  меня предложения руки и сердца,   которого я так и не сделал ей.
  Были Нина Корш – дочь владельца первого частного театра в России и   Лидия Авилова, замужняя женщина, отношения с которой       длились несколько лет. Они позже   легли в основу рассказа «Дама с собачкой». Были и другие. Я в шутку называл их «антоновками».  Но по-настоящему я был привязан   к одной, Евдокии Эфрос.  Тогда   мне было двадцать шесть, и я    был готов жениться на ней, но    свадьба тогда  не состоялась,  потому  что   она – еврейка -   отказалась принять православие.
  Меня будут читать еще лет семь, а потом забудут, подумал Антон Павлович.
    Новый приступ кашля  с кровавой мокротой прервал его мысли. Послышались шаги в соседней комнате. Вероятно, он разбудил Ольгу Леонардовну. Антон Павлович закрыл рот платком, чтобы приглушить звуки кашля, но грудь продолжала   содрогаться, и платок быстро пропитался алой пенистой кровью.  И снова стало трудно дышать.
- Оля! - Позвал Антон Павлович.
Ольга Леонардовна подошла к его постели, на ходу завязывая халат и поправляя сбившиеся волосы.
- Тебе плохо, Антон?
- Да, дышать совсем тяжко. Распорядись, пожалуйста, чтобы послали за доктором.
Ольга Леонардовна посмотрела на мужа с тревогой. Он до этого никогда не просил    об этом, наоборот, отказывался, когда она предлагала пригласить врача.     Говорил,   что   врач        должен исцелить себя сам.   Видно, совсем ему худо, решила Ольга Леонардовна. Она увидела платок в его руке. Белый платок   был красным от крови.
- Я сейчас, - она вышла из комнаты и    через некоторое время вернулась, держа   тазик колотого льда, клеенку и полотенце. Положила полотенце ему на грудь, сверху клеенку и на нее лед из тазика.
- Сейчас, Антон, тебе будет легче.
- Не надо, Оля, - Чехов  положил    свою ладонь на ее руку. Ладонь была холодная и сухая. – На пустое сердце лед не кладут, - он вяло улыбнулся.
- Сейчас придет доктор, - сказала Ольга, - я попросила Леву Рабинека – он живет в соседнем номере. Очень приятный молодой человек. Он согласился пойти к доктору Швереру. Думаю, тот не откажет и скоро будет здесь. Потерпи.
- Спасибо, Оля.
Ольга Леонардовна посмотрела, как часто двигается грудь Антона Павловича от того, что     ему не хватало воздуха. Не в силах облегчить его страдания, она с трудом сдерживала слезы от своего бессилия.   
Антон Павлович откинулся на подушку, в глазах у него крутились темные круги.
    Послышались шаги за дверью за дверью, и в комнату вошел доктор Шверер.    
Быстро взглянув на Чехова, Шверер вынес  вердикт:  этот не жилец. Про себя, разумеется.   Он  сел  на стул около кровати Чехова, взял его руку  и стал прощупывать пульс на запястье, но пульс не определялся.
- Ну, что скажете, коллега? -  С наигранным оптимизмом спросил доктор по-немецки.
Ольга Леонардовна перевела, так как Антон Павлович плохо понимал. 
На это Чехов спокойно ответил:
- Ich sterbe. / я умираю – нем./
Шверер сделал серьезное лицо и ничего на это не ответил. Он достал и саквояжа железную коробку и протянул ее Ольге Леонардовне.
- Здесь шприц, - сказал он, - нужно дать больному камфору. Распорядитесь, чтобы  его  прокипятили.
- Да, разумеется, -  Книппер  быстро   вышла с коробочкой  из комнаты   и тотчас вернулась без нее.
Доктор продолжил:
- Больной принимает наперстянку, которую я    назначил   в прошлый визит?
- О, да, разумеется. Я даю мужу, все, что вы, доктор, прописали.
- Как он?
- По-моему, ему хуже.
Доктор еще раз внимательно посмотрел на пациента и пошел мыть руки, чтобы сделать инъекцию камфоры. Взглядом пригласил Чехову следовать за ним. Когда они вышли из комнаты, Шверер плотно закрыл дверь, чтобы Чехов не слышал их разговора.
- Мадам, - сказал врач, - положение вашего мужа очень серьезное: ваш супруг умирает, и я не в силах ему помочь.
- Ах, Боже мой, Боже мой, - Книппер с отчаянием прижала руки к своей груди. Помогите ему! Облегчите его страдания!
- Разумеется. Я напишу рецепт, пошлите в аптеку за подушкой кислорода.
- Да, конечно. Я попрошу молодого человека, который ездил за вами.
Рабинек находился в соседнем номере,  но  спать не ложился, считая, что может еще понадобиться. Лев был студентом технологического института, сыном известного промышленника- мануфактурщика. В Баденвейлер приехал на каникулы отдохнуть. Мечтал о театре, играл в любительских спектаклях, одно время даже собирался стать артистом, но родители были категорически против – требовалось продолжать семейное дело, и Рабинек подчинился.  С Чеховым был знаком по его произведениям, и был большим поклонником его творчества.
С рецептом он отправился в аптеку за кислородом.
Чехову становилось хуже. Временами он впадал в забытье.    На его  бледном и холодном лбу выступили капли пота. Черты лица   заострились, глаза запали. Дыхание сделалось частым,  поверхностным и  шумным. Временами оно прерывалось приступами мучительного кашля, сопровождавшегося кровавой пеной изо рта.
Книппер стояла у двери, сжимая кисти рук.  У Антона Павловича начиналась агония.

Пришел Лев Рабинек, принес   кислород. Доктор подошел к Чехову, поднес маску кислородной подушки к его лицу и открыл вентиль: послышалось тихое шипение выходящего кислорода.
- Держите так, - он показал Книппер, как следует держать маску у лица, чтобы Чехову было легче дышать.
Кислород подействовал, дыхание больного стало глубже и реже, и он открыл глаза.

    Спустя много лет врач Эрик Шверер и промышленный  магнат Лев Рабинек напишут свои воспоминания об этом последнем дне жизни Чехова. Рабинек опишет события в хронологической последовательности, не упуская мелочей и    своих переживаний.
Шверер опишет события бесстрастно, как человек, которому часто приходилось  видеть подобный печальный исходе болезни,   и даже позволит себе высокомерно оценить  Чехова как врача: «Думаю, Чехов был не очень хорошим врачом, потому что не до конца осознавал своего положения как пациента, недооценил тяжесть своего состояния. С его болезнью следовало сидеть дома и пить чай с малиновым вареньем  и теплое молоко, а он вместо этого объехал  всю Европу.
Это была правда: Антон Павлович любил путешествия    Ехать в Германию посоветовал врачебный консилиум, собранный в Москве из ведущих профессоров.   
По приезде в маленький курортный Баденвейлер   они  сначала остановились в фешенебельной гостинице Ремербад, но из нее пришлось съехать, так как Чехов часто и громко кашлял, что вызывало недовольство  других постояльцев. Потом был пансион Фридерика. В нем они  тоже прожили недолго и    переехали в гостиницу Зоммер. Здесь гостей было немного, и   хозяин,  Эрнст Глозер,  великодушно выделил им дальний номер и разрешил проживание.   Чехову вначале даже стало лучше , так что Ольга Леонардовна смогла его оставить на несколько дней одного, чтобы съездить во Фрайбург к зубному врачу поставить  себе золотые коронки.
Они   планировали из Баденвейлера поехать в круиз по Средиземному морю. Для этой поездки Чехов   собирался купить себе летние костюмы. Но – не сложилось, самочувствие Антона Павловича ухудшилось, и в Баденвейлере им пришлось задержаться.

Принесли шприц, и Шверер, подрезав пилочкой стеклянную трубочку, в которой находился стерильный масляный раствор камфоры –  средства   для поддержки дыхания.  Подпилив стекло, он  отломил кончик трубочки и  набрал лекарство в шприц. Затем   ловко закатал рукав сорочки Чехова  выше локтя,  протер кожу ватой, смоченной спиртом, и сделал подкожную инъекцию. Заметив удивленные взгляды Книппер и Рабинека, когда он набирал  в шприц лекарство,    сказал:
- Это   очень удобная форма хранения лекарства.  Здесь, - он показал пустую трубочку, - ровно одна доза и она стерильна после обработки горячим паром.  Этот маленький стеклянный сосуд называют ампула. Это уменьшительное от слова «амфора». Так ее назвал ее создатель – ваш соотечественник доктор Пейль.
После инъекции Чехову стало немного лучше, он смог говорить.  Считая это улучшение в состоянии пациента временным, за которым   последует неизбежный финал, Шверер обратился к Чехову:
- Как самочувствие, коллега?
Чехов прошептал:
- Мне лучше.
 Силы его были на исходе. В голове у него был туман, и в ушах шумело, будто волны прибоя. 
- В доме есть шампанское? – обратился    Шверер  к Ольге Леонардовне.
- Да.
- Прикажите подать.
Когда принесли открытую бутылку, доктор налил полный фужер и протянул Чехову. Антон Павлович улыбнулся и произнес тихо:
- Давно я не пил шампанского. Спасибо, доктор.
Рабинек помог ему подняться с подушки и придержал, пока он пил шампанское. После этого Чехов  отвернулся  лицом к стене и   впал в забытье.

    Он снова плыл в    безбрежном море. Но плыть ему было сейчас    легко.    Он не чувствовал слабости и не было   удушья, потому что дышать ему   было   уже не нужно.

 Прошло несколько тягостных минут.  Никто из присутствующих не проронил ни слова. Скорбную и торжественную тишину прервал   хлопок,  прощальным салютом    вылетевшей из бутылки шампанского пробки.   Шверер  взял холодеющую руку Чехова и сказал:
- Все кончено.
Потом сел за стол и стал писать врачебное заключение о смерти.

    Начинался рассвет, наступал новый день. Жизнь продолжалась.
Антон Павлович Чехов, великий русский писатель,  продолжает жить  в своих произведениях. Его не забыли через семь  лет после смерти,    как   не забудут еще очень долго. 

Пройдет тринадцать лет и в России произойдет революция.    Она изменит политическое устройство страны и жизненный уклад людей на долгие годы, она освободит Андрея Прозорова и еще много-много людей и от кваса, и от гуся с капустой, так что они будут рады куску хлеба и стакану воды.   
     Больше ста лет Антон Павлович Чехов остается одним из величайших писателей рубежа девятнадцатого и двадцатого веков, по своему влиянию на мировую культуру далеко выходящий за рамки своей страны и своей исторической эпохи.    Чувства   его  литературных героев  поражают  своей глубиной и   возвышенным содержанием, и кажется, что ни в ком из них нет никакого греха, и поэтому никто не достоин осуждения,  и   всех     нужно простить.  Они – наши современники,  они живут среди нас,   потому что в них  мы     всякий раз узнаем самих себя.