16. Взятие Полоцка

16. ВЗЯТИЕ ПОЛОЦКА. Неудачное сватовство Ивана в Польше совпало по времени с истечением срока перемирия между Москвой и Вильно. Сигизмунд вновь получил из русской столицы предложение вечного мира, и вновь изъявил готовность подписать любые соглашения, но только при условии передачи Польше Новгорода, Пскова, Северской земли и Смоленска — как будто, отказав Ивану в руке своей сестры, он тем самым нанес сокрушительное поражение Московскому государству. Какая ему тогда вожжа попала под мантию, и на чём собственно строился весь его расчёт, до сих пор не понятно. Создается, даже, впечатление, что сам он вовсе и не хотел прекращения войны и ради этого выдвигал заведомо неприемлемые условия мира. Возможно уже тогда европейским властителям свирепая, загадочная и потому страшная Московия нужна была не как потенциальный союзник или деловой партнер, а, как перманентный враг, существование которого позволяло цементировать рыхлое, неуступчивое и крайне прижимистое в вопросе выплат в казну сообщество крупных и мелких феодалов, многие из которых не видели смысла в самом существовании такого дорогостоящего института, как королевская власть. В этом случае Сигизмунд шёл на обострение осознано.

Вслед за отъездом московского посла войска литовского гетмана Радзивилла без объявления войны вторглись в русскую Ливонию и осадили город Тарваст. Осада длилась пять недель. Все это время московские воеводы не шевельнули и пальцем, чтобы помочь своему гарнизону, ибо были заняты другим куда более важным делом — местническими спорами: эти заскорузлые бородачи в бобровых шапках до хриплого крика решали, у кого из них больше прав командовать другими. В итоге Тарваст и несколько других крепостей были взяты литовцами. Только после этого князья Василий Глинский и Петр Серебряный вспомнили, наконец, о своих непосредственных обязанностях и разбили отряд Радзивилла около Пернау. Одновременно шнырявшие по вражеским тылам казаки перехватили грамоту Сигизмунда к крымскому хану, в которой король звал Девлет-Гирея воевать московские земли. Стало понятно, что ляхи мира не ищут.

Тлеющая война с Польшей, меж тем, по-прежнему носила характер мелких малозначимых стычек – никто из противников пока не отваживался на более масштабные предприятия. Ляхи без успеха приступал к Опочке и Невелю, но как-то умудрились поколотить ранее удачливого Курбского, однако близ Мстислава сами получили по бритым физиономиям от Петра Серебряного, после чего обиженный Курбский выжег предместья Витебска. Другие воеводы из Смоленска ходили к Дубровне, Орше, Копысу, Шклову. Обе стороны больше грабили, чем сражались.

Иоанн еще раз призвал Сигизмунда не возноситься и вспомнить, что и Литва есть древняя отчина московских государей, платившая дань сыновьям Владимира Мономаха, но польские послы, приезда которых требовал царь, так и не появились.
 
В 1562 году был заключен брак брата шведского короля, Иоанна, и сестры Сигизмунда, Екатерины, за которую после смерти жены неудачно сватался Иоанн. В незатухающий костёр войны фактически выплеснули целое ведро мазута. Отныне у Иоанна IV ко всему прочему прибавился ещё и личный мотив. Его грандиозным мстительным планам не смогло помешать даже очередное вторжение крымской орды, которую пришлось отгонять от Мценска. В Москве, наконец, решили нанести удар по самой Литве с тем, чтобы обезопасить русские владения в Ливонии.

В декабре 1562 года московское войско сосредоточилось на литовской границе, в Великих Луках. Целью похода был Полоцк — сильнейшая пограничная крепость, закрывавшая дорогу на Вильну, столицу Литовского великого княжества. Русские полки уже не раз и не два ходили к этой крепости, но взять её все никак не могли. Теперь же многое изменилось – русские, наконец, овладели искусством взятия крепостей.

23 декабря к войску прибыл сам царь. Помимо всего прочего в царском обозе везли гроб, в который по словам Иоанна должен был лечь либо брат Екатерины, либо он сам. Только присутствие самодержца смогло остановить в штабах бесполезные и крайне вредные местнические споры о старшинстве воевод. Потому и силы для похода удалось стянуть огромные: помимо 60 или 80 тысяч русских ратников Иоанн привел с собой отряды казаков и целую толпу своих татарских родственников и вассалов с их ордами из Касимова, Казани, Астрахани, а также из черкасских, мордовских, ногайских и, даже, крымских степей. В обозе везли 200 пушек.

В начале января огромное православно-мусульманское воинство потянулось к Полоцку. Из-за плохих дорог движение войск было «нужным и тихим» — за две недели удалось преодолеть всего каких-нибудь 150 верст. Полки и телеги не умещались на узкой Полоцкой дороге, застревали в лесах и среди болот. Под конец пехота, конница, обозы — все перемешалось, движение разом застопорилось. Царю и воеводам приходилось разъезжать туда-сюда и «разбирать» людей по полкам. В наведении порядка тогда особенно отличился расторопный обозный воевода князь Афанасий Иванович Вяземский, который с этих пор вошел в особую милость при государе.

Как ни медленно двигалось московское войско, но все же его вступление в Литву оказалось полной неожиданностью для Сигизмунда; король даже не поверил первому известию о вторжении московитов. В итоге, никакой помощи Полоцку оказано не было. Опытный литовский гетман Радзивилл с малыми силами остановился неподалеку от города, но вступить в бой совсем громадным царским войском он попросту не рискнул. Поэтому полоцкий комендант Довойна мог рассчитывать лишь на силы собственного гарнизона и строить оборону, имея под своим началом всего 2000 ратников и 20 орудий. При этом он сразу совершил непростительную ошибку. Заметив в посадском населении Полоцка, большинство которого составляли русские, откровенное сочувствие к московитам, он велел сжечь к чертям посад и в крепость его обитателей не впускать. Погорельцы, разумеется, тут же всем скопом перебежали в русский лагерь и указали царским воеводам место под городом, где в глубоких ямах были спрятаны запасы хлеба. Перетащив спрятанные припасы в свой лагерь, россияне в конце января приступили к планомерной осаде.
 
В первых числах февраля 200 русских орудий открыли по Полоцку непрерывный шквальный огонь. Тяжелые стенобитные пушки начали швырять в крепость ядра в 20 пудов, и постепенное, но неумолимое разрушение городских укреплений вынудило гарнизон отойти в Верхний замок. Отчаянная попытка вылазки на русские батареи закончилась для осажденных большой кровью и полным фиаско. С 11 февраля огонь стенобитных русских батарей сосредоточился на главной крепостной башне под названием «Темные ворота», в то время, как легкие пушки принялись бить по крышам домов с единственной целью - вызвать в городе пожары. Бомбардировка продолжалась двое суток, днем и ночью, «без опочиванья». На рассвете 15 февраля полоцкий замок загорелся сразу в нескольких местах. Довойну, видимо, в тот день очень сильно припекло, и он с благословения епископа Полоцкого Гарабурды поспешил объявить царю, что сдает город на милость победителя. Польская часть гарнизона сопротивлялась еще некоторое время и смогла выговорить себе право выйти из города с оружием и войсковым имуществом. В тот же день Полоцк был занят русскими войсками.

Три дня спустя Иоанн вступил в покоренный город. На побежденных посыпались и милости, и опалы. Пятьсот гарнизонных поляков, с женами и детьми, были не только отпущены согласно обещанию, но и щедро награждены собольими шубами за проявленную храбрость. По-видимому, поляки в глазах царя были всего лишь врагами, честно служившими своему государю, вопросов к ним у него не возникло. А вот литовцы, подобно ливонцам, стали в его глазах изменниками, посмевшими поднять руку на своего вотчинника, и потому литовское неправославное население Полоцка ждала совсем другая участь. Комендант Довойна и епископ Гарабурда лишились всего имущества и вместе с другими литовцами-католиками были угнаны в Россию. После этого татары по приказу царя изрубили саблями монахов-бернардинцев, а окрестные католические монастыри подверглись разграблению и разрушению.

Еще более жестокая и безжалостная расправа ждала многочисленную еврейскую общину Полоцка: Иоанн велел всех «людей жидовских», кто не захочет принять православие, вместе с семьями утопить в Двине. Такую странную предвзятость Иоанна IV к евреям объясняют по-разному, особенно в свете того, что ещё не так недавно евреи свободно гоняли по всей территории Московского царства свои купеческие караваны и торговали на общих основаниях. Так что никаких фобий по национальному признаку у царя по отношению к ним раньше не наблюдалось. Предубеждение Иоанна IV к евреям, по свидетельству итальянца Тедальди, возникло после того, как у каких-то еврейских торговцев среди прочих товаров была обнаружена человеческая мумия. Надо сказать, что в то время обычай мумифицирования был весьма распространен в Европе, и со временем мумиями даже стали торговать – а почему-бы и нет, если есть кто-то, кто хочет купить сушёную дохлятину? Для русских такое было в диковинку – от слова «дико». Суеверному и богобоязненному Иоанну дело было представлено так, будто «жидовские» изготавливают из мумии некие «отравные зелья», да и вообще отводят людей от христианства. С тех пор царь и запретил евреям торговать в России. По словам всё того же Тедальди, «жидовское» дело было сфабриковано польским купцом Адрианом; его ложный донос русским властям был лишь следствием жёсткой конкуренции, возникшей между польскими и еврейскими торговцами пряностями за обладание монополией на громадном русском рынке. Польские негоцианты просто очень ловко сыграли на суевериях русского царя.

Посыпавшимся в Вильно сообщениям о бедственной участи Полоцка и его горемычных обитателей при польском дворе поначалу отказывались верить. Иоанн же в своих действиях видел только справедливое возмездие. С удовольствием величаясь «великим князем Полоцким», он писал митрополиту Макарию, что «ныне исполнилось пророчество дивного Петра митрополита, сказавшего, что Москва вознесет руки свои на плечи врагов ее».

После полоцкой победы Иоанн окончательно усвоил в дипломатической переписке высокомерный тон вселенского царя православия. Шведскому королю Эрику XIV, обнаружившему тогда первые признаки сумасшествия, царь послал письмо, содержащее «многие бранные и подсмеятельные слова на укоризну его безумию». Кроме того, Иоанн опять не преминул подчеркнуть, что «мужицкий» трон Ваза отстоит от благородного престола Рюриковичей так же далеко, «яко же небо от земли». Такое же «грубое, нескладное, излишнее писание» было отправлено датскому королю. Дипломатия явно была не самой сильной стороной Иоанна IV, а вот его самонадеянности мог бы позавидовать даже Трамп. Что же касается Сигизмунда, с некоторым сомнением спросившего царя, примет ли он его послов, то Иоанн насмешливо отвечал, что посла ни секут, ни рубят, и согласился начать мирные переговоры. В конечном итоге было достигнуто решение о заключении перемирия на полгода. Уступчивость царя была вызвана тем, что Иван Грозный к тому времени уж надумал заняться делами совсем иного свойства – он вознамерился стать Грозным.
 
Именно в этом месте мы с вами и подведем условную черту под относительно светлым, позитивным этапом правления на Руси самодержца Иоанна IV Великого с тем, чтобы окунуться с головой в мрачный непролазный бурелом второй половины царствования Ивана IV Грозного. Грозным он стал не вдруг, и черта между этими двумя Иванами всегда была очень размытая, но некие вехи, этакие пограничные столбы, всё же имелись, и по времени они практически совпали. Ими стали: смерть в 1557 году юродивого Василия Блаженного, которого Иоанн очень уважал и откровенно побаивался, кончина в 1560 году Анастасии, которую он горячо любил и к мнению которой прислушивался, отставка Сильвестра и Адашева, которые ранее двумя гирями висели на его плечах, не позволяя ему слишком уж разгуляться, и стали ему в тягость, и, наконец,победоносное начало ливонской войны, которое Иоанн записал в актив одному только себе. Оставался ещё митрополит Макарий – для Иоанна авторитет непререкаемый, но и он уже был стар и отсчитывал последние годы своей жизни. Иван в гордом одиночестве восседал на своем коне, который отныне несся туда, куда было нужно седоку, и никто более не держал того коня под уздцы.