Шиповник

            

Жизнь – это твоё окружение, до поры до времени ты его не выбираешь, потом начинаются ссоры и перемирия, а до этого сбитые коленки. Почему-то я сейчас вспомнила, как часто у меня были сбитые коленки…, наверное, часто падала и прямо в кровь, потом запёкшиеся корочки отковыривала и образовывались бело-розовые шрамы, и долго оставались следы, а потом прошли…

Потом образовывались другие шрамы и тоже в кровь, только отковырнуть не получалось и следы никогда не проходили…

Конечно, в раздел “жизнь” нужно вставить ещё впечатления, радость от всего увиденного и прочитанного. Увиденное с годами рассеивается, оставляя в памяти фрагменты, от прочитанного остаются полученные эмоции и всё за жизнь полученное, сама душа раскладывает по кармашкам.

Я потом в свою душу вхожу, как в библиотеку и вытаскиваю на Божий свет воспоминания.

Вот одно из них…

Шиповник…, в народе этот цветок называют Дикая Роза, неприхотливый куст, везде растёт и на склонах гор, и в долинах рек. И полезный, и душистый, но до розы не дотягивает… Так про меня однажды сказал нравившиеся мне мужчина…

Я к тому времени уже разменяла пятый десяток и, поэтому, на него прореагировала по-своему. В конце концов, это его мнение. Вроде и осанка держится, и не расплылась, но из глаз ушла лёгкость, веселость и доверчивость. Появилась усмешка и ирония… Какая уж тут Роза, спасибо и за шиповник.

Но, по правде говоря, я и в двадцать на розу не тянула… Роза — это что-то совершенное, к ней и подойти-то страшно, стан упругий, шипы толстые, острые, наполненные уверенностью, а шиповник что…, в мелких незначительных колючках и стебель гибкий, покладистый...

Я люблю загородную зиму за её звенящую тишину и сизый вечерний снег, он ещё долго удерживает под покровом неба эту неповторимую синеву, пока не померкнет. Как раз возле моего старого дома из почерневшего сруба и приютилось это бесконечное снежное поле.

В ту пору в кармашках моей души было ещё много друзей, с которыми я, в последствии, рассталась, но подруг всегда было мало, скорее всего так у многих.

В городе мой дом был полон людей, огней и пересудов, не так, чтобы был весел, но казался таковым. В дачном же посёлке была духовная тишина, мечтательно горели свечи и случалось, мне неделями не хотелось возвращаться в город. В городе меня ничего не привлекало, ни друзья, ни содержание бесед, часто за вечерним чаем они выкладывали свои бесконечные проблемы и обычные невзгоды.

В безлюдном пространстве зимнего посёлка, ты, как бы во власти природы и тебе вольготно тогда, как в городе, почему-то в душе свербит одиночество. 

Прошёл Новый год, подмели тротуары от канители и трагически никому ненужные ели, сваленные в сугробы, навевали тоску и бренность существования… Наверное, от этого короткого праздника, полного неоправданных надежд, я и бежала в свои душевные поля, зализывать утраченные грёзы…
 
Куда ехал он или от кого он сбежал, я не спросила, скорее всего от вежливости, нежели любопытства ради, я поинтересовалась, не нужна ли помощь.

Он стоял по колено в снегу и с досадой смотрел на заглохшую некстати машину...

- Я думал полем сокращу расстояние и до города доеду за полчаса, нежели тащиться по окружной дороге, - сказал он когда я приблизилась.

- Поле для любования, это не скоростная трасса, - сказала я не без иронии.

- Я с женщинами не спорю, - слегка поджав губы, улыбнулись глаза.

- А я, не споря, могу дать несколько советов.

Он опять улыбнулся и сказал:
 
- Беру не глядя.

Я протянула ему руку, не для знакомства, а для того, чтобы ему легче можно было выбраться из-под снега.
 
Он протянул свою и сказал:
 
- Михаил Иванович.

Я иронично добавила:

- Можно я не буду Настасьей Петровной, а останусь Машей...

- Почему…- не поняв, спросил он.

- Медведицу, жену Михаил Ивановича так звали в сказке Толстого.

- Насчёт жены Вы правы, мне в пятьдесят поздновато обзаводится женой, так что оставайтесь Машей.

- Ну а Вы оставайтесь Мишей, без отчества уютнее вечер разделить. Я полагаю, что Ваша машина, отдохнув, сама не заведётся, придётся подмогу вызывать…

И Михаил Иванович, тяжело вздохнув и обреченно посмотрев на машину, но не без удовольствия сказал:

- Похоже от доброты Вашей души я получил позволения с Вами вечер разделить.

- Похоже на то…

И мы оба рассмеялись.

- Я архитектор, выезжал посмотреть фронт работы и застрял в снегах Килиманджаро…

- Вы взялись за этот частый проект в поисках славы, денег, или в поисках искупления, как Эрнест Хемингуэй…

- Нет, конечно, слава этот проект не венчает, а вознаграждение даёт свободу путешествия.

- В Африку…, - следуя рассказу, уточнила я.

- А почему бы и нет, хорошая идея, - легко подхватил и продолжил он, - Кейптаун-Южная Африка, живописные города, смешение голландских, французских и немецких традиций. Холмы и виноградники, прекрасное зрелище, попробуем местные вина. Соглашайтесь, Вы же моя спасительница и замёрзнуть не дали, и проект сохранили.

К тому времени, как мы зашли в мой небольшой, уютный дом, я уже была приглашена в Африку.

- Я вот тут сгоряча подумал, но сейчас уже себя ругаю…

И он не запнулся, а специально провоцируя меня замолчал.
 
Я на его удочку попалась и спросила:
 
- Ругаете себя, что опрометчиво пригласили в Африку…

Он обрадовался своему остроумию и напустив на себя не свойственную ему серьёзность подметил: 

- Я давеча сказал, оставайтесь Машей, не прав был, это ж пока я дома Вашего не видел, а теперь вот так и хочется сказать, я чейнжд май майнд (changed my mind), может лучше будьте Настасьей Петровной?

Я быстро вошла в колею его юмора и не поворачиваясь, спросила:

- Медвежатины захотелось…

Эта ночь нас согрела, обняла и временно поженила. Самое смешное было утром, когда он спросонья сказал:

- Настенька, кофе утром буду варить я, обед ты, а ужин вместе, давай на берегу договоримся...

И я ему ответила:

- Поздно, Потапыч, мы уже плывём, и чтобы наша лодка не разбилась о быт, как писал Маяковский, завтраки буду готовить я сама, обеды иногда в ресторане, иногда где попало, а ужин, при свечах, и белых скатертях, как пожелаете, дорогой…

Он любил мои горячие блинчики с изюмом и сметаной, любил ванильные сырники, но иногда, и бенедикт с хрустящей гренкой, был ему в радость.

Любил со мной путешествовать и мне казалось, вот она моя мерцающая звезда. В Африке мне не понравилось, но несколько приобретённых там вещей, ещё долго радовали мой глаз…

Свою городскую квартиру он навещал редко, чаще навещал свою старенькую маму. Через несколько лет я заметила, что меня огорчает, что он нас не знакомит и я, как можно деликатнее, спросила.

Он, не церемонясь сказал, что в определённые годы не рекомендуется нарушать её покой. Она мол знает, что я женат на работе, в душе думает, что и на ней, и я не хочу огорчать её, сообщив, что я встретил придорожный шиповник.

Вот тогда-то он мне и рассказал, что на розу я не тяну, а что гибкий стебель удобен в общении, ну и всё прочее…

Странно, что я и сама знала, что не тяну на розу, что и в двадцать не тянула, только знать и слышать-ранит по-разному…

Когда, как говорится, каждый сверчок знает свой шесток, это правильно, но влюблённый сверчок поёт как смычок, и ему хочется, чтобы тот, который с ней под одной крышей, чувствовал её лучшим кузнечиком в мире, самым зелёным и самым быстрым, гордился бы ею и не прятал, как второй сорт. Чтобы любимый человек нашёл такие слова, от которых его мама была бы спокойна за сына, зная наперёд, что, уйдя она в мир иной, сын останется в любви, как в перине.
 
Словом, с того дня, шиповник постепенно начал увядать, как вянет лист, покрытый придорожной пылью… 

Однажды, за ужином, без ссор и обид я сказала:

- А знаете что, Михаил Иванович, сказка закончилась, Настасья Петровна не хочет больше служить запрятанной женой, так что после ужина, соберите пожалуйста свои вещички, и навестите свою холостяцкую квартиру… Маша выросла и не хочет больше играть чужую роль, сама хочет продолжать жизнь, пусть в одиночестве, пусть шиповником, пусть без иллюзий на розу, прежняя я – увяла, потому что цвела в неведении, а Вы, не так давно, раскрыли мне на жизнь глаза.

Юмор он хорошо понимал, как известно, на этом их отношения и построились, а вот то, что придорожная пыль, и у дворянского особняка, и у старого сруба, одинаково требует сердечного ухода и любви, он не учёл…

И вовсе это не мерцающая звезда, это мой зыбкий, призрачный мир закончился…

Я думала мы по белу снегу…, а мы-то, всего лишь по весеннему льду… 


И всё вернулось на круги своя…, десятью годами позже…

Михал Иванович, слыхала от знакомых, маму похоронил, и сам, не то чтобы очень, но занемог…



Я свой пятидесятилетний юбилей отметила тихо, собрала по сусекам души оставшихся двух школьных подруг, несколько шапочных знакомых, да помощниц по дому, остальной мир живёт своими интересами, кто-то переехал, с друзьями какими-то в ссоре, можно было бы и помириться…, да случай не представился.

 
Какие уж тут друзья, так, случайные попутчики…



Наташа Петербужская. @2025. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.