Пуговицы

Пуговицы.

День для меня начался рано. Небо только-только посветлело.
Я лежал с открытыми глазами, пытаясь понять, что разбудило меня в такую рань.
"Ты уже несколько дней обещаешь помыть машину!" — высветилось в голове.
Мысль вспыхнула флуоресцентным светом и тут же погасла: мозг выделил на неё лишь толику энергии.
Осознав причину пробуждения, я снова начал проваливаться в сон, но выработанное с годами чувство "ты же обещал…" заставило меня отбросить одеяло.
В голове шумело. Пока я не утолю жажду, начало дня можно считать отменённым.
Я жадно пил прямо из бутылки холодную воду (ночью в моём помещении прохладно) и чувствовал, как возвращаюсь к жизни…
Тут же подумал о "Москвиче" и задумался, подсчитывая, сколько ему лет… - двадцать лет и семь месяцев… Он старенький, но по-прежнему блестит.
Мы ещё достаточно бодры, чтобы время от времени позволять себе маленькие прихоти…
Его прихоть — быть чистым. Я это знаю… Точнее, чувствую по довольному басовитому гулу двигателя после мойки… Хотя его никогда и не слышал…
Что же касается моей прихоти… Я листаю книги-каталоги пуговиц, всматриваясь в эти маленькие чудеса творения и надеясь, что придёт день, когда вновь смогу, увидев их вживую и, наконец, покину эту решётчатую камеру…

Я происхожу из грёбаной династии еврейских портных — портных, услугами которых пользовались преимущественно сильные мира сего…
Ха… Вы подумали, что это лорды, президенты… или даже цари?
Нет!.. Это богачи, жившие в нашем местечке, в соседних местечках… Правда, были клиенты и из городов…
А чего вы хотите, когда целый народ загоняют в отдельно взятое местечко, не дают учиться, не дают увидеть большой мир… Только в таких условиях и рождаются великие мастеровые — и великие умы, которым так и не позволили стать великими…
Но относительно недавно я узнал, что этот народ — сколько его ни режь, ни гони, ни запирай в этих самых местечках — всё равно умудряется думать.
Оказывается, у него есть какой-то особенный ген… Ген ума.
Не знаю, правда ли это… Но знаю наверняка: если этот ген и присутствует, проявляется он далеко не у каждой особи.
Я - особь без гена!
А если он застрял во мне, я отказываюсь от него!

- Вы слышали?.. В семье Клейдмахеров наконец-то после двенадцати девочек родился мальчик… Он будет гений… или полнейшей тупицей…
Папа Клейдмахер был счастлив: сжав в объятиях отца, кружа его, он кричал ему на ухо: "Я же говорил, что добьюсь своего! Я же говорил…".
Двенадцать девочек, мал мала меньше, собрались в клубочек в уголке комнаты и смотрели на пляску отца и деда в недоумении.
Еврейское счастье особенное: оно длится мгновение, а потом превращается в кучу мелких проблем, которые воспринимаются как неразрешимые…
Я превзошёл все ожидания своего отца и деда…
К тринадцати годам, достигнув религиозного совершеннолетия и став бар-мицвой – сыном заповеди, принимал полноправное участие в выборе костюмов и платьев для именитых клиентов.
Я долго и скрупулёзно всматривался в заказчика или заказчицу – папа то и дело призывал их к терпению с виновато-просительной миной на лице, - а потом брал карандаш и лист рисовальной бумаги…
Однажды услышал, как одна "мадам" сказала папе: "Ваш сын так пронизывающе смотрел на меня… Мне даже показалось, что мальчик видит меня… голой".
Ерунда. Меня интересовали только выпуклости и вогнутости её тела. А всё остальное… Еврейских мальчиков держали настолько далеко от того, что сейчас называют "до шестнадцати"… Казалось, для них этот возрастной порог располагался где-то в районе "никогда".
Папа доставал Бог весть откуда новейшие журналы мод, которые служили базой для моей фантазии.
Я выдавал рисунки, от которых клиенты хлопали в ладоши — в основном женщины — и обзывали меня вундеркиндом.
Отец и дед работали как проклятые. Я только и помнил их сидящими за своими "зингерами", напялив очки на нос и склонив голову, словно преклоняясь перед совершенством человеческой мысли.
Позавтракав, они уходили в свою комнату, прикрывали дверь… и вскоре домашнюю тишину заполнял мерный, ритмичный, глуховатый стук: "так-так-так…", смешанный с мягким шуршанием ткани и шелестом металлического челнока. Звук напоминал спокойное, уверенное тиканье крупного часового механизма.
При семейном, казалось бы, денежном благополучии никак не мог понять, почему родители на всём экономят… даже на еде. Голодные взгляды были у всех домочадцев, восседавших за столом и произносящих брахот – благословения, благодарившие Творца за пищу, которая не отличалась многообразием: хлеб, картошка, лапша, жидкий супчик, куриные котлетки два раза в неделю…
Наверное, поэтому меня в школе обзывали "доходягой"… Сестрёнки тоже далеко не дотягивали до умеренной пышности.
Да и одежда, которую мы носили…
У родителей была тайна. Дети знали о её существовании и даже пытались гадать, выдвигая совершенно нереальные магические версии, от которых самим становилось страшно.
Сколько я помнил себя, каждый первый день еврейского Нового года Рош га-Шона (;;; ;;;;) дед и отец находились в крайне возбуждённом состоянии, которое передавалось всей семье… Бесспорно, и мама, и бабушка знали про тайну всё, но в том, что они никогда ЕЁ не видели, я был абсолютно уверен…
В такие дни, я даже спрашивал себя:
"От чего отец и дед оберегают маму и бабушку, не впуская их в комнату, где можно взглянуть на тайну?.. – и предположительно ответил: - Может от соблазна?..". Но оказалось, что им это просто было не интересно.
И вот в один из первых дней Рош га-Шаны папа подошёл ко мне, обнял за плечи и сказал:
- Ты теперь совершеннолетний, и тебе будет позволено прикоснуться к нашей тайне.
Глаза моих сестрёнок горели завистью, а мамины и бабушкины – гордостью за меня.
В сопровождении папы и дедушки вошёл в их комнату.
Возле швейных машинок стоял большой старинный кованый сундук… Он был, конечно, большим, но не таким, как у бабки Нюры, соседки, на котором можно было спать.
- Он, наверное, такой тяжёлый… Как вы вдвоём его дотащили… Что в нём?.. Клад?.. – шептал я, медленно приближаясь к нему и, приблизившись, внимательно его осмотрел.
Это был деревянный ящик с откидной крышкой, корпус которого оплетали полосы чернёного железа, образовывающие геометрические узоры; массивные ручки для переноски безвольно прижались к его боковым стенкам, а три тяжёлые навесные петли накидывались на скобы и запирались огромными замками…
Дедушка потёр ладони в предвкушении удовольствия и, сияя как медный таз, достал из большого кармана передника связку из трёх старинных ключей. Подойдя к сундуку, он сменил улыбку на серьёзность… даже сморщил брови, образовав складку на переносице.
Поочерёдно вставляя ключи в замочные скважины и прокручивая их (у каждого замка был свой специфический звон), дедушка освободил крышку сундука и замер…
Я смотрел поочерёдно то на папу, то на дедушку – во мне клокотало нетерпение.
- Помоги поднять крышку, - сказал дедушка папе.
Внутри сундука лежало множество больших и маленьких шкатулок, бархатных и плюшевых коробок и коробочек всевозможных форм, с вензелями, таинственными знаками, узорами…
Я смотрел вглубь сундука широко открытыми от восторга глазами, боясь пошевелиться в ожидании чуда…
Но дедушка начал одну за другой выкладывать на стол шкатулки и коробочки — он словно испытывал моё терпение… И только когда стол был полностью уставлен ими — а это была лишь малая толика того, что осталось в сундуке, — дедушка открыл первую шкатулку, на крышке которой красовался золотого цвета вензель, состоящий из двух зеркально переплетённых латинских букв "L", увенчанных закрытой королевской короной…
В ней лежало пять бриллиантовых пуговиц.
- Эти пуговицы, - с гордостью в голосе произнёс дедушка, - принадлежали самому Людовику XIV – Королю-Солнце…
Потом дедушка начал быстро открывать другие шкатулки и коробочки, просто приговаривая:
— Вот золотые с крупными рубинами и восточным жемчугом пуговицы Генриха VIII, а это пуговицы Франциска I…
Но, когда он открыл серую плюшевую коробочку, его взгляд потеплел.
- Разве могут сравниться эти расфуфыренные пуговицы с этой каменной XIII века, которая впервые выполнила своё назначение благодаря изобретению прорезной петли, – она стала настоящей застёжкой.
Ещё какое-то время дедушка с папой показывали мне пуговицы из коллекции, рассказывали о них…
- Для пополнения нашей коллекции нужны деньги и немалые, - сказал папа. – Вот мы и экономим… Мы же не можем бросить дело наших прадедов… Мама и бабушка понимают…
Папа говорил, а я кивал головой – тоже понимал.
А потом дедушка сказал:
- Мы не можем рассказать, внук, где хранится сундук. Ты узнаешь только, когда тебе исполнится двадцать пять лет – такое условие поставил твой пра-прапрадед, основатель коллекции.
Тот день стал для меня открытием - выбор пуговиц имеет не менее важное значение, чем ткань при пошиве мужских костюмов или женских платьев разных фасонов… Я стал фанатом пуговиц – филобутонистом.
О быстротечности времени больше всех знают старики.
- Я оглядываюсь на промелькнувшую жизнь, - говорил мне дедушка, устало опустив голову и, словно примерный ученик, положив на колени ладони со скрюченными артритом и артрозом пальцами, - и десятки прожитых лет умещаются в один мысленный образ… порой до слёз приятный, а порой, приносящий горечь… Вся жизнь кажется мигом.
Мне бы тоже хотелось побыстрее стать стариком, чтобы то, что случилось со мной, перегорело и тоже стало мигом, но пока…
Я не говорил про культ зубов в нашем семействе?..
Мой папа рано потерял зубы. Он уверял, что, промучившись зубной болью большую половину сознательной жизни, не допустит, чтобы его детей постигла та же участь. Папа регулярно заглядывал к нам в рот, выискивая намёки на зубные повреждения… и, если находил, раздавалось: "Ой-вей змир!" ("Ой, горе мне!") … Изъян тут же устранялся.
Так что, при моей худобе и малосилии, зубы у меня были здоровы и крепки.
С того дня, когда дедушкой и папой я был посвящён в семейную тайну, прошло много лет. Дедушка умер, мои одиннадцать сестёр вышли замуж и съехали – осталась единственно незамужней сестрёнка Хана, у которой был ухажёр, соседский сын Микола…
А наше местечко превратилось в городок, и ателье с кричащим названием "По последнему слову моды", которым я руководил, славилось по всей округе и примыкающим к ней областям.
В тот злосчастный вечер я с папой сидели за столом, а мама с Ханой накрывали его незамысловатой едой – готовились поужинать. Мама принесла, укутанный толстой материей, чугунок, в котором парилась молодая умасленная картошка с укропом, а Хана – чёрный хлеб и селёдку, обильно обсыпанную зелёным луком…
Но поужинать нам так и не пришлось.
Дверь с грохотом открылась и в дом ввалился пьяный вдрабадан Микола в расстёгнутой фуфайке, надетую на майку, трусах и в кирзовых сапогах. Его руки сжимали двухстволку.
- У ну-ка, жиды, - прохрипел он, - тащите сюда свой клад!
- Микола, любимый, что с тобой?.. Пойдём отсюда…
Хана подошла к Миколе и попыталась его обнять…
- Пошла вон, жидовка, - крикнул он и, развернувшись, ударил её прикладом в лицо.
- Хана! – крикнула мама и бросилась к дочери… но не добежала.
Выстрел, разорвав грудь, отбросив маму от Ханы…
Я шёл к Миколе, уперев взгляд в его кадык – острый, манящий, двигающийся вверх, вниз, вверх, вниз…
Микола опустил ружьё, уперев приклад в пол, издевательски склонив голову набок.
- Иди сюда, доходяга, - хрипел он, - но учти, твоему папаше буде тяжело одному тащить сундук…
- Да, я доходяга… Да, я доходяга… - шептал я, приближаясь к нему.
И когда был достаточно близко, прыгнул.
Я вцепился зубами в его кадык, и никакая сила не могла меня оторвать от него…
"Спасибо, папа, за зубу… Спасибо, папа, за зубы…"
Я вырвал кадык и выплюнул к его ногам…
Микола ещё какое-то время стоял, заливая себя и пол кровью, выкатив угасающий испуганный взгляд, который втекал в меня и затаивался где-то в глубинах извилин, чтобы потом каждый раз воскресать при виде на ком-то пуговиц в сопровождении безгортанного хрипа: "Тащи свой пуговичный клад, жидёнок-доходяга!"… И тогда я открывал пасть с абсолютно здоровыми зубами и нёсся на владельца этих пуговиц…
Уже много лет я живу в одиночной камере, которую для самоуспокоения называю комнатой – в ней есть кровать, стол, два стула, телевизор, полка с любимыми книгами, шахматы…
Все, кто посещают меня, – медбрат, делающий уколы, врачи, периодически проверяющие моё состояние, дежурный по этажу, с которым играю в шахматы – лишены удобства "застегнуться на все пуговицы", ввиду их отсутствия.
Ах да, забыл рассказать… Я всю жизнь мечтал о машине… Дежурный по этажу подарил мне фотографию, на которой красовался синий "Москвич–401"…
Вот и сейчас я лижу на спине, закрыв глаза, и представляю, как наливаю в ведро воду, добавляю мыльный раствор и начинаю мыть свою машину… Мою каждый её сантиметр… а потом смываю пену, и вода струйками стекает вниз… как сочащиеся слёзы из уголков моих глаз.