Отец

Отец.               

Ночная тишина была нарушена надрывным криком, который заставил меня мгновенно проснуться. В дальней комнате горел свет. Оттуда доносились ругань и плач, перемешиваясь в единый гул отчаяния. Я вскочил с кровати и не раздумывая бросился туда.
Картина, открывшаяся моему взору, была страшной. Отец находился в состоянии тяжелого алкогольного опьянения. В его руке был острый нож, который он заносил над матерью. Она пыталась закрыть голову руками и кричала. В углу комнаты стояла моя сестра; у нее текла кровь из носа, а взгляд был абсолютно парализован ужасом.
— Не трогай маму! — выкрикнул я, схватившись руками за ногу отца.
Он замер на мгновение и перевел на меня безумный, звериный взгляд. Затем бросил нож на пол и резко оттолкнул меня ногой. Мать умоляла прекратить это безумие, а сестра продолжала захлебываться слезами. Отец медленно опустился на стул, обхватив дрожащими руками голову. Он замер.
Мама осторожно взяла нас с сестрой за руки и вывела из комнаты, а затем из квартиры. Мы нашли убежище у соседей за стенкой. Нас положили на чужую кровать, а мать прильнула к стене, прислушиваясь к происходящему. Оттуда доносились тупые удары и крики отца. Сестра пыталась уснуть, но вздрагивала от каждого шороха.
— Почему ты не разведешься, Галина? Терпишь этого злодея? — спрашивала соседка. Мама молчала и плакала.
Я пытался осознать причину такой жестокости отца под действием спиртного. Я еще не знал тогда, что внутри него шла борьба двух противоположных личностей. В трезвом состоянии он был совершенно другим человеком: тихим, трудолюбивым и почти застенчивым отцом. Он чинил нам игрушки и строил из дерева маленькие домики. Но с первым глотком алкоголя происходил внутренний надлом. Добрый человек исчезал, уступая место холодному и агрессивному существу.
Утром мы находили его на кухне в окружении окурков. Он искренне не помнил ночных событий. Глядя на мои разбитые колени и синяк на лице сестры, он опускал голову и молчал.
— Николай, если тебе не жаль меня, пожалей своих детей. Им в школу сейчас идти. Посмотри, в каком состоянии они!
— Зачем ты уводишь от меня детей? Беги сама, а дети пусть будут дома. Я их не трону, — тихим, уставшим голосом выдавливал из себя отец.
— Не трону... А это что?.. — Мама указала на сестру.
Отец просил прощения и клялся в исправлении. И я верил ему каждый раз просто потому, что отчаянно хотел верить. Мы с сестрой, не выспавшись, брали портфели и бежали в школу. Тогда мы учились в четвертом классе.
Но через некоторое время всё начиналось сначала. Отец поздно возвращался домой пьяным и... Однажды я случайно услышал разговор отца с мамой. Отец был трезв.
— Тебе надо лечиться... Это болезнь, — тихо сказала она.
— Это соседка тебя надоумила? Пусть сама лечится. А я еще ей печь делал, стерва!
Был еще один страшный день. После неспокойной ночи под утро мы осторожно пробирались к дому. Ночевали не у соседей, а у маминой сестры. Мама держала нас за руки так крепко, что у меня немели пальцы. Она шла быстро, постоянно оглядываясь.
Мы почти дошли до крыльца, когда появился отец. Он смотрел на нас как затравленный зверь. Мама вскрикнула и попятилась, не выпуская наших рук. Вдруг я увидел у него в руках топор.
Раздался глухой звук — «бух» — и топор вонзился в землю прямо перед нашими ногами. Замерли от ужаса. Осторожно стали пятиться назад..Рывок. Бежали..Отец что-то кричал нам вслед, но я не разбирал слов.
Мы спрятались в чужом огороде. Было очень холодно; мы сидели, прижавшись друг к другу, и дрожали. Я шептал: «Мам, давай уйдем к тете, там безопасно». Но она только качала головой. Мне было так жалко её и сестренку. Я смотрел на мамины руки — они были в ссадинах и всё время тряслись.
Почему она не уходила? Может, ей было стыдно просить помощи, а может, она просто не знала, куда еще податься. Я смотрел на неё и понимал: мама не справится. Она слишком напугана. Она ждет, что всё как-то само уладится, но оно не проходит. Становится только страшнее.
Я посмотрел на свои маленькие руки и подумал: если мама не может его остановить, значит, это должен сделать я.
В моей детской голове родилась мысль, от которой стало жутко даже мне самому. Я понял: этот человек — не папа. Папы не кидаются топорами. Это просто злой зверь, который мучает маму. И чтобы она перестала плакать, чтобы могла спокойно спать, этот зверь должен умереть. Это желание не давало мне покоя. Перед глазами всё чаще вставали жуткие картины: пьяный отец, его тяжелые руки, крики мамы, плач сестренки.
Но как только этот кошмар отступал, в памяти появлялись другие картины. Отец сидит на полу в сенях и выстругивает для нас с сестрой маленькие деревянные домики. Мы стоим рядом, затаив дыхание, смотрим на его руки. И сразу рождались мечты: вот наш домик, с большими окнами, с уютной крышей. Там поселится кот или будут жить наши игрушки. Мы представляли, как наши домики будут стоять рядом и наши жители будут ходить друг к другу в гости.
Во мне постоянно боролись два чувства, как на детских качелях: то вверх, то вниз. Папа добрый. Папа злой. Кто из них настоящий? Кто победит? Но качели неизбежно качались обратно. Снова пролетали страницы тех страшных дней, когда в доме пахло перегаром и бедой. Снова крики, снова слезы сестрёнки, снова мамина боль. Я понимал, что это нельзя терпеть. И в детской голове зрела месть. Она не отпускала меня ни на минуту, словно росла внутри, придавая какую-то силу. Я думал, что должен сделать это ради мамы и сестрёнки, чтобы защитить их. В моём воображении всё выглядело страшно и серьёзно. Время шло...
Однажды мне приснился странный и жуткий сон. Я будто крался ночью в нашу квартиру, где был пьяный отец. Осторожно открывал дверь — знал, что он никогда не запирает её, ожидая нас. В комнате было темно. Я услышал звуки и увидел человека, сидевшего за столом и бормочущего себе под нос. Вот он — тиран нашей семьи. Я подкрался и начал бить его кулаками. Он упал на пол, я наклонился, чтобы увидеть его лицо, но это был не отец, а кто-то в ужасной маске. Я вздрогнул и отшатнулся. Вдруг за спиной услышал голос: «Сынок…» Повернулся и увидел человека, протягивающего мне руку. Это был мой папа — не злой, а с добрым лицом. Я встал и шагнул к нему, но тут раздался голос мамы: «Не подходи!» — и я проснулся.
Было тихо, только за окном раздавался шум ветра и стук дождевых капель по стеклу. Рядом спала сестрёнка. Сон казался таким странным. Я долго смотрел на окно, пока не услышал голоса из другой комнаты, где спали родители. Я бесшумно встал и подошёл к двери. Стоя за ней, я слушал разговор: «Я устала… Если ты не перестанешь пить, я… мы уйдём от тебя». Потом послышались шаги, отец вышел из комнаты. Я стоял, боясь пошевелиться. Он сел у печки и начал курить одну сигарету за другой. О чём он думал, я не знал.
А утром отец молча встал и ушёл на работу. Вечером снова садился у печки и курил. Много курил… В доме стояла тяжёлая тишина, но в ней уже не было той злости и страха, что раньше. Отец больше не приходил пьяным, и это давало нам надежду, что всё может измениться. Да, он становился другим — замкнутым и погружённым в свои мысли.
Иногда он смотрел на нас с грустью, словно хотел что-то сказать, но не мог. Тогда я понял: все мы по-своему страдаем и боремся с чем-то внутри. Моя злость и желание наказать отца были частью моей боли, но эта боль была не только моей — она была у всех нас.
Я ловил себя на мысли, что хочу поговорить с отцом, понять, что у него на душе. Но страх и обида всё ещё держали меня на расстоянии. Казалось, если я подойду слишком близко, снова почувствую ту злость и боль, что были раньше.
С каждым днём я всё больше замечал, как меняется атмосфера в доме. Тяжесть постепенно уходила, уступая место чему-то новому — осторожной надежде. Мама стала меньше плакать, а сестрёнка — чаще улыбаться. Я видел, как отец старается держаться, хотя в его глазах всё ещё пряталась усталость и сожаление. Однажды вечером он снова сидел у печки. Я вышел на кухню попить воды. Он поднял голову, посмотрел на меня — не как обычно, исподлобья, а как-то устало, почти виновато. В руках у него была недокуренная сигарета, пальцы дрожали.
— Не спится? — тихо спросил он.
Я замер. В голове пронеслись все те картины, которые я рисовал себе месяцами: как я кричу на него, как требую ответов, как выплескиваю всю накопленную ярость. Но сейчас, глядя на его ссутуленные плечи, я вдруг почувствовал не злость…
— Нет, — ответил я, — просто пить захотел.
Я прошёл мимо, налил воды и вернулся в комнату. Мы не поговорили. Ни в тот вечер, ни через неделю. Мы ещё были заперты в доме с общим прошлым и пока жили с этой тишиной как одним из путей к исцелению.
Постепенно в нашем доме начала восстанавливаться жизнь, но это была уже другая жизнь, наполненная не криками и страхом, а тихой, хрупкой надеждой. Отец по-прежнему много молчал. Я наблюдал за ним, и моя детская обида начала медленно угасать, уступая место сложному чувству, которое я ещё не мог назвать. Мы снова начали проводить время вместе: ходить в кино, смотреть по телевизору наши любимые передачи и обсуждать их. Однажды, когда я помогал ему колоть дрова, он остановился и, глядя на мои руки, сказал: «Не мои руки… материнские». «Это разве плохо, папа?» Он тогда не ответил, только слегка улыбнулся. Я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло. Мне захотелось обнять его, но я почему-то не решился.
..Прошли годы. У нас уже свои семьи. Сестра осталась жить с родителями — им дали новую квартиру. А я живу в другом городе.
Осеннее утро. Звонок в дверь. Телеграмма от сестры. Читаю: «Наш папа умер…».
...Путь к дому превратился в размытую череду образов и ощущений. Аэропорт, бесконечная суета терминалов, гул чужих голосов, сливающийся в единый шум. Самолёт наконец отрывается от земли, оставляя позади город..дом..жену..сына.. В памяти сменяли друг друга минуты и часы: посадка, возвращение в город детства под холодный дождь. Без зонта шагаю по улицам. Знакомые фасады домов сменились новыми строениями, затем подъездом и квартирой, где сейчас должна была произойти встреча.
Едва я переступил порог, сестра встретила меня и увела на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Её лицо было бледным и напряжённым.
— Послушай, братишка, всё не так просто. Сначала послушай меня, — произнесла она прежде, чем я успел задать вопрос.
Я сел на стул, а она начала рассказывать историю последних месяцев.
— Папу скоро должны привезти из морга. Мама лежит в маленькой комнате; уже год как она не встаёт после инсульта.
— Почему ты не сообщила мне об этом раньше? — мой голос прозвучал глухо.
— Папа запретил писать тебе, чтобы не тревожить.
— Что значит «не тревожить»? Я бы сразу приехал...
— Ты всегда был занят... Папа всё это время не отходил от мамы. Он сам ухаживал за ней: готовил ей еду, мыл её, убирался. Я помогала по мере возможностей, но он даже ночью спал у её кровати. Казалось, что он... прости за слово... словно отрабатывал долг перед ней. Но потом начал сдавать: много курил, молчал и почти не ел.
Сестра сделала паузу.
— Я пришла с работы. Папа дал мне список продуктов. У меня было какое-то дурное предчувствие. Я уже переходила дорогу, собиралась сесть в трамвай, но вдруг вернулась. Мама спала, а папа сидел на полу у кровати и держал её руку... Он... — она не смогла договорить, закрыв лицо руками.
В этот момент из соседней комнаты раздался тихий голос мамы:
— Погоди... Я должна осторожно сказать про тебя...
Я остался на кухне, словно прикованный к стулу тяжелым грузом ответственности и горя. Дышать стало трудно. Медленно я начал снимать куртку, стараясь не производить ни звука. Сестра кивнула мне, и я вошел в комнату.
..Мама лежала на кровати совсем крошечная, исхудавшая, с волосами белыми, как снег. Мы встретились взглядами, и вдруг повисла тишина. Я почувствовал себя маленьким, беспомощным мальчишкой, будто  стою в церкви перед иконой и не знаю, что сказать.Мама подняла слабую руку и едва слышно позвала:
— Володенька... сыночек…
Я сел на край, взял её ладонь в свои руки и прижал к щеке. Хотел что-то сказать, но горло перехватило, и слёзы просто потекли сами собой. Она смотрела на меня с такой любовью и грустью. А рядом на тумбочке стояла старая фотография отца. За дверью раздались шаги..В этот момент вышла сестра, тихо прикрыв за собой дверь. Мама вдруг заволновалась, начала приподниматься и кивать на дверь:
— Коля... там…
Я испугался, что она всё поняла. Попытался её уложить, успокоить:
— Мама, там никого нет, лежи.
Но она не унималась. Чтобы она не плакала, я сказал:
— Хорошо, я сейчас посмотрю. Только не волнуйся.
Я вышел в коридор. В комнате напротив уже стоял гроб, привезли папу. Сестра подбежала ко мне, обняла, и мы оба понимали: мама не должна знать, её сердце просто не выдержит.
Я вернулся, снова взял мамину руку и стал её гладить, пока она не уснула. В квартире стало тихо, что слышно было только ветер за окном. И вдруг в этой тишине мне почудилось: «Поговорим...»
Я вздрогнул, хотя в комнате мы были только вдвоем с мамой. Посмотрел на фото отца, казалось, он сейчас оживет и скажет то, что не успел при жизни.. В этот момент я понял: всё, я на краю. Отец уже не ответит, а мама уходит прямо на глазах .Встал и подошел к окну. За стеклом обычная жизнь: машины, фонари, люди спешат домой, даже не подозревая, что у нас в квартире время остановилось. Стало так горько от того, какие мы все беззащитные перед смертью. Я опустился на колени у кровати, закрыл глаза и начал говорить. Говорил маме, но будто обоим, и ей, и отцу. Просил прощения за всё: за то, что вечно был занят, за редкие звонки, за то, что не находил времени просто посидеть рядом.В соседней комнате, где был папа, стояла мертвая тишина. Но мне казалось, что он тоже слушает. И вдруг, в этой звенящей тишине, я отчетливо услышал голос отца.
— Прости меня, сын.
Я замер, боясь даже вздохнуть.Это не было похоже на галлюцинацию или игру воображения. Это было как последнее рукопожатие, как точка в разговоре, который мы так и не успели начать при его жизни.И снова тишина.
Я знал, что завтра будет тяжело. Что нужно будет прощаться, что нужно будет найти в себе силы пережить эти дни. Но сейчас, в этой тишине, я был с мамой и чувствовал, что отец тоже рядом, что он больше не сердится, что он наконец-то свободен от своей боли. Я закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе просто быть сыном, который любит своих родителей, и который, несмотря ни на что, останется с ними до самого конца.