12. Как целоваться в скафандрах

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

12.
Нет, что бы там ни говорили дяди Шиловы про закат села, как бы ни пугали, что народ разбежится и некому будет страну кормить, и прочему минору ни предавались, но это всё слова, а у него сегодня - школа. Вон она, в ста метрах, на том же месте, двухэтажная, каменная, и он, как в детстве, идёт знакомой улицей и не на урок, а на встречу с такими же, каким был сам. И уже давно он не «костлявый», не «меченый», а Константин Алексеевич Некрасов - советский писатель, прошу любить и жаловать. И иметь ввиду важную деталь.

А важность сей детали - да бери выше! - даже историчность её в том, что Белоцерковск, как краеведы говорят, хоть и на три года старше Москвы, а за восемь веков земля эта писателей миру ещё не давала, и он - первый.  Правда, писатель он молодой ещё, в союзе писателей всего ничего, и книг у него пока две, но уже - внимание трудящихся. В том же Семёнове у него, пожалуйста, - три встречи с читателями: на маслозаводе, в детдоме и школе. И на хорошем счету у Хлебникова. Так что пора, раз уж с переездами так получилось, и на малой родине обживаться и утверждаться. И ещё историчность минуты, вот этой, полной хруста снега под ногами, в том, что первый писатель земли Белоцерковской для первой  встречи с людьми её выбрал именно родную школу, из которой когда-то выпорхнул птенцом, а теперь вот… Ну, не орлом пока, не в поднебесье, и не сказать - парит, но крылья расправляет, да… расправил уж. И в журналистике, и в литературе.

В таком вот красивом образе, полном приятных мыслей и чувств, рожденных двумя его нынешними статусами, шел он сейчас на встречу с комсомольцами. Дело знакомое. Помнится, в Семенове, в самой большой школе райцентра, ему полный актовый зал собрали, все старшие классы, стулья приставные из столовой таскали, и он выдал час, как одну минуту. А потом  -  вопросы, вопросы… Приятно. Писатель в школе, извини меня, - событие. И Насте будет в радость, и ему.

И вот уж он, забор перед школой, одряхлевший, со следами выцветшей голубой краски, новая калитка из реек, так же опиленных полукругом,  мостки, разметённые от снега, доски которых местами иструпели, обтоптанные ступени широкого крыльца. И только взялся за металлическую, до блеска захватанную ручку входной двери, должно быть, с детства его не крашенной, в зеленовато-бледных разводах, как услышал долетевший из школьных недр не тот, не весёлый и звонкий звонок, а грубый трезвон, как сигнал опасности.

Вошёл и - опять перемены. На месте большой против входа раздевалки пустое пространство с широкими лавками слева под окнами, а раздевалка... справа, за барьером и маленькая, с десятком стоек для одежды. Коридор первого этажа, уходящий влево, отделен полустеклянной стенкой с высокой двустворчатой дверью. Такая же стенка справа отделяет лестницу на второй этаж. И всё в этом кубе фойе: измытый до темного пол, блёкло-зеленые стены в плешинах, облупившиеся рамы и подоконники и этот... запах древесной гнили уж родили было в нём впечатления грустные, да разноголосый говор, смех и восклицания вдруг наверху, на втором этаже, прервали их. Становясь всё звонче и яснее, они выплыли там на лестничную площадку, потекли под топот ног вниз, правые двери распахнулись, и веселая, пёстрая, непривычно редкая толпа мальчиков и девочек с портфелями и ранцами, подкрашенная цветом пионерских галстуков, вывалилась и потянулась в раздевалку. В числе их, возвышаясь и пропуская особо торопливых, показалась… да ведь - Настя. Точно - она. Увидела его, рассиялась в улыбке, заспешила к нему, придерживая полы белого джемпера.

Так получилось, что последний раз он видел её… когда это?.. дай вспомнить… в конце прошлого лета, в день рождения отца и на другой день, у лодок на старице; и эти полгода, осень и зима, - всего полгода!? - так её преобразили! В знакомом лице её теперь едва угадывались детские черты девочки-подростка, и сейчас к нему через фойе шла - смотри-ка! - совсем уже сложившаяся девушка. Да - более! Эта не по возрасту развитая грудь, которая в ней привлекала и раньше, и этот не сказать, чтобы очень раздавшийся, но всё же и однако же! - предмет визуальных предпочтений в женщине, «достоинства» которого подчеркивали полы колоколом облегающего джемпера, новая темно-малиновая юбка до колен и будто тоже «новые» и прелесть как стройные ножки - всё рождало в ней и укладывалось в образ уже не школьницы-выпускницы, а пусть совсем ещё юной, но - женщины, у которой школа… позади уж года два, а то и три как, и успевшей устроиться в жизни. И этот новый образ её теперь только портила косичка, та самая, из детства, коротенькая, через левое плечо, с бантиком из узкой белой ленточки, лежащим на груди, на границе декольте розовой кофточки, упруго вздутой двумя вздрагивающими в такт шагам, полными… Не глядеть, - но как оторваться!..

Подошла, стала перед ним вдруг так неожиданно близко… зачем-то… ближе, чем уже... можно дышать; и эти глазки, эти губки, мило заострившийся подбородочек - так всё знакомо и всё так ново! А на левой груди, как на склоне горы неуместным предметом - комсомольский значок на лацкане. И, будто кутаясь в джемпер уютным женским жестом, как тогда, на лодках, и кулачком скользнув ему по галстуку, сказала, улыбаясь всё так же счастливо:

-Здравствуйте, Константин Алексеевич.
-Здравствуй, Настя.
-Вы утром приехали?
-Да.
-С тётей Ниной?
-Нет. Она - вечером. Как…кая ты ста-ала! - добавил, сыграв восхищённый испуг.
-Какая?
-Ты тут всех уже ма-альчиков наверно!..
-Ой да! Кого тут! - отмахнулась смущённо.
-Уж так и не за что глазом?..
-Е-есть. Но не здесь.
-О-о! И кто же тот счастливчик?
-Не скажу.
-Пра-авильно! Это - секрет! - мотнул он головой шутливо-истово.

Он ждал и предвкушал давно ещё, вчера ещё, сегодня ещё утром, и только что, когда шёл по улице, увидеть уместную бы радость её появлением его к назначенному времени, готовность проводить его в актовый зал, где все уже собраны и ждут его, однако… Однако, это «новое» лицо ее, полное юной свежести, запрокинутое и будто замершее в мило-беспомощном жесте-выражении, эти нежные губки маленького ротика в полуулыбке и так близко, будто... поданные ему для поцелуйчика, эти умоляющие глазки в ожидании, полная трогательной женственности поза, - вся она в эти мгновения будто отвечала на его удивление:»Да, я теперь такая вот. Любуйтесь. Любуйся...».  А ещё в этом взгляде её - на мгновение или ему лишь показалось - он увидел... себя, «сражённого» и робкого, чем она и счастлива, и всё понимает, и обещает, что будет с ним бережно… И это последнее вызвало в нем, там, в глубине, то ли... настороженность, то ли протест или иной, похожий на защитный, инстинкт.

-Пойдёмте, - сказала Настя, улыбнувшись и тоном, как ему послышалось, той юной женщины, которая счастлива, что... покорила и будет бережно. И он покорно пошёл за ней, неся и удивление, и - отчего бы? - настороженность к тому, что удивило или только... плод его фантазий.

Она повела его через фойе, но не к левой двери, за которой коридор и актовый зал, «набитый», как в Семёнове, а почему-то к правой, на второй этаж, где только классы. И, поднимаясь за ней на ступеньку ниже, он любовался «предметом предпочтений», который… у лица его, близко, и двигался в такт шагам её - глаз не оторвать! Нет, у Нины тоже красивая фигура, но это?!.. Какая соседка получается!

Поднявшись на второй, Настя провела его в учительскую, оказавшуюся уже пустой, устроила в шкаф дубленку и шапку его и повела в дальний конец коридора, говоря:

-Елена Анатольевна предложила собраться в вашем бывшем классе, чтобы вам приятнее.

-Как скажете. Как скажешь, - поправился он в радостно-шутливом согласии хоть вечность оставаться во власти этого нового, рожденного в фойе, чувства-впечатления.

-Я своих собрала только и то не всех, двое болеют, - сказала Настя, будто извиняясь.

-Ну и замечательно, - успокоил он, согласный, для Насти, на сколь угодно «узкий круг», стараясь оградить то новое, трепетное состояние своё от этих облупившихся окон слева, щелястого, давно некрашеного пола, пыли на люстрах под потолком, выцветших портретов Лёни Голикова, Марата Казея, Павлика Морозова, других пионеров, заполняющих «герическим декором» пустоты меж дверями классов справа - от всего этого школьного мира, оставленного взрослыми стареть и доживать.

Его бывший десятый, «кабинет литературы», который занимал нынешний одиннадцатый, класс Насти, был в конце коридора, и когда, почувствовав историчность минуты, он, входя вслед за ней, переступил порог «своего» класса и окинул его взглядом, не увидел, однако, «следов времени», как в фойе и на втором. Справа и почти через всю стену знакомая классная доска из бурого линолеума с мелками на узкой чёрной полочке внизу; прямо - два широких окна; на белой стене слева в лакированных рамках классики, теперь его коллеги по перу: Пушкин, Тургенев, Лермонтов, Толстой, Чехов и, конечно, Некрасов, тоже Алексеевич. Те же столы в три ряда, за которыми девушки и парни, десятка два наверно с небольшим, и это с четырех-то «комсомольских» классов?! Надеялся увидеть еще и взрослых, преподавателей, других свободных, как было  в Семёнове, да из них лишь двое.

У крайнего стола того, дальнего, ряда, на стуле, спиной к окну молодая женщина-»карандаш» - пионервожатая, бывшая по девичьей фамилии Жаркова, а теперь наверно - по мужу, которого видел у Шилова утром. Серая удлинённая юбка, белая кофта, красный галстук на плоской груди, очки в большой оправе прикрыли половину суховатого лица. Опущенные на колени руки обнимают выразительный в верхнем свете из окна гордый женский её «статус» месяцев в пять, а то и шесть. Слева, позади класса, за свободным столом среднего ряда, Елена Анатольевна Щукина, щука - литераторша и бывшая их классная. Седые вьющиеся волосы знакомым облачком над крупной головой, пухлые белые обвисшие щёки, широкий (щучий) рот, расплывшаяся старческая фигура под той же (?!) шалью с длинными кистями поверх темно-синей в цветочек кофты - впечатление чего-то большого и рыхлого.

Из ребят, окинув взглядом класс, увидел в центре Настину подружку Зою Зыкову, дочь зоотехника - круглое лицо сплошь в веснушках, рыже-золотисные волосы волнами, светло-голубые глаза в броский образ. Вон красивый парень с пышным чёрным чубом в конце крайнего от окна ряда, ещё двое-трое, которых видал в селе, а больше… Какое-то общее «сельское» лицо.

Когда они вошли, ребята, приветствуя, встали, Настя попросила их сесть и, подведя его к учительскому столу, сказала, что встречу с ним планировали давно, она уже рассказала о нем, что знала, и лучше бы он сам представился.

-Как скажете, - с готовностью ответил он. - И сколько вы согласны меня терпеть?

Не терпеть, а с удовольствием послушать, поправила Настя, оставив его и направляясь за стол в начале ряда у входа, и он, внутренне собравшись, велел себе взять тон поживей, повеселей, потому как он писатель хоть и молодой, но уж не на сорок же пять минут да и историческая значимость события...

С афоризма начал, расхожего, но к месту, того, что где родился, там и пригодился, где и кем работают отец, мать и брат; что «вот эту школу окончил, этот класс, который тогда был десятый, и «кстати, удивительно - сидел на том же месте вон, где Настя. А про то, что рядом,  на пустующем сейчас месте в его годы Лёша Сморкалов сидел, его друг, пусть он и Герой Советского Союза, но раз убит и в землю зарыт, не стал упоминать, зачем драматизировать. Про университет рассказал, факультет русской филологии, и как его на разного рода экзаменах «Пьер Безухов с Андреем Болконским преследовали». Про две персональные книги. Причем, в издательствах в очередях не томился, поскольку его повести и роман на политическую злобу дня. В союзе писателей уже три года, и ведет семинары прозы. Про должность и работу в газете не стал упоминать, - образ писателя ронять?!

Говоря всё это и стараясь удерживать себя от излишней детализации, что знал за собой, он неторопливо и следя за тем, чтобы поза в профиль смотрелась достойно, но и не давить собственным величием, расхаживал туда-сюда перед классом между учительским столом и доской, жестами, но в меру помогал себе и наслаждался «литературным» смыслом, который наверно вкладывали в его походку, постанов головы, движения рук, светло-серый в клеточку пиджак его, взгляд, интонации фраз - в это его «писательское облако». Но не все, как скоро заметил, окидывая класс взглядами, - не все. Принимают и слушают по-разному.

Пионервожатая эта, преддекретница, сидит, обнимая выпирающий живот свой, недвижно, как мумия, и взглядом сквозь очки будто на расстоянии держит. Бывшая двоечница и матершинница, как её помнят на селе. А помнят потому, что сразу после школы подалась - и приняли?! - в пионервожатые. Как сказала мать сегодня на обеде, «худая, так в девках завалялась бы, ладно Федька-пилорамщик подобрал». Щука над классом холмом возвышается, тоже отвалилась на спинку стула, сцепив руки на необъятном животе, взгляд поверх ребячьих голов замер, выражение постное, усталое. Расплыла-ась. Первый и последний у неё, у щуки, ученик - писатель, и ни единого намека в лице на какое-то бы чувство по такому случаю - ждет наверно  благодарности за то, что будто привила любовь к литературе. До пенсии, как мама говорит, два года, «а уж ровно на погост собралась». Даже Зойка вон, Настина подружка, девушка, похоже, пустышка, ветреная, глазки голубые на него уставила. Как её, несчастную,  природа-то обидела - лицо, как ржаная коврига. А на лодках тогда кокетничала с ним, так что даже Юрка дома потом вспомнил. Настя вот только. Настенька, она… так уютно, по домашнему сидит на его месте, в джемпер закуталась, подхватила груди сцепленными руками и с улыбкой тихого счастья глядит на него, глазок не спуская, говоря будто, что ей совсем, ни чуточки, ни капельки не интересно то, о чем он говорит, а она им любуется и ей в наслаждение и вид его, и звук его голоса. И уж неизвестно по какой ассоциации, а вспомнилось вдруг, как он её, маленькую, годика в три, на спине у себя - «на слоне» - на лужке у бани катал, хохотушечку… Только единственный парень, заметил, за вторым столом в среднем ряду, светловолосый, с тонким чубом-козырьком надо лбом, чуть скосившись из-за плеча впереди сидящей девушки, очень внимательно слушал его и, казалось, ловил каждое слово. Черты лица правильные, тонкие, в выражении будто работа мысли, и весь такой в себе будто, одухотворённый. Он-то вдруг, когда Костя про книги свои рассказывал, спросил:

-А вы какой университет кончали?
Костя ответил.
-А разве туда можно?

-Да, наша область входит, так сказать, в его образовательный ареал. А что, имеете желание?

-Толян у нас по бабушкам ходит, байки ихние записывает, - говорит парень с пышным чёрным чубом тоном издевательского уважения и будто предлагая классу поразвлечься. Класс оживился, послышались сдержанные  смешки.

-То есть, вы увлекаетесь фольклором? Очень похвально, - говорит Костя. - Я сам, было время, собирал и даже дома где-то отдельная тетрадка. Могу поделиться. Это основа духовной народной культуры. Край наш на это бога-ат. Кстати, рядом вон, в Большой Шиловщине, - вскинул он руку в неопределенном жесте, - сразу две старушки в этом смысле очень ценные. Такие бабки, что хоть на диктофон. Фольклор обязательно с диктофоном надо. Похва-ально! Если что, обращайтесь.

-Спасибо.

-Так вот, о чём то бишь мы? - произнес он, стараясь вернуться к прерванному, поводя медленно пытливым и в то же время будто отрешенным взглядом по портретам классиков на стене напротив. - ...И надо признать, - продолжал, не зная, что скажет в следующее мгновение, - что... обозревая, так сказать новейшую историю в её ретроспективе, следует отметить, что… вот эти гении наши, - указал он кивком на портреты, - они ведь… мы ведь только воспринимаем их такими потому, что они включены в школьные программы. Настанет новый век, и нас нынешних - нельзя исключать! - будут так же изучать из золотого двадцатого, как мы их сейчас из их девятнадцатого. Большое видится на расстоянии.

-А вы сейчас над чем работаете? - спросила Зоя Зыкова, выпрямляясь над столом и собравшись в позу глубокого внимания. И этот терпеливо-выжидательный взгляд её, неторопливо-выразительно произнесенные слова вопроса, самого лестного любому писателю, полный уважительных модуляций тон, показались ему так полны надежд на него, как на классика не только советской, а - бери выше - мировой литературы, что… даже совестно стало, что он в мнениях о ней был так несправедлив. И чтобы поправиться и дезавуировать этот неприятный для себя момент он остановился перед классом и то разводя, то сводя растопыренные пальцы рук и стараясь облекать желаемое в минимально-краткую полноту, отвечал девушке Зое и классу:

-Я книги взрослые пишу, моя проза скорее социально-публицистическая. Сейчас над большим романом работаю. Идёт трудно. Как всякое произведение, претендующее поднять вопросы не сиюминутные. Видите ли, мы, писатели, многим иначе смотрим на мир, чем обычные люди. И… наверно ваши родители да и вы уже заметили, обратили внимание что все мы, вся страна переживаем сейчас и становимся свидетелями перемен поистине революционных, равных по значимости, я бы сказал, Октябрю. Уверен, как всякий разумный, способный к анализу человек, понимает, что пройдёт немного, а может, и много времени, и наши дни нынешние, - потыкал он под ноги себе указательным пальцем, - будут изучать. Как изучаем мы сегодня события года семнадцатого. И так же развешивать по коридорам и кабинетам портреты тех, кто двигал историю, современники которой мы с вами.

Он взглянул влево, на Настю, на минутку забытую им, и увидел, как трогательно-мило сидит она, выставив за груди на стол локотки, собрав ручки в кулачок и уткнувшись в него подбородочком, как иногда Нина. И взгляд её так полон… так опять… говорит будто, что нет ничего: ни класса, ни всяких историй и слов, а есть только наш маленький тонкий мирок, в котором вы и я...ты и я. И вспомнил опять почему-то, как там же, у бани, он её, маленькую, в «полёт» подкидывал, в небо, и ловил уверенно мягкое маленькое тельце её, и как она визжала от счастья и косички (тогда были две, такие же коротенькие, с маленькими бантиками) порхали в голубом предзакатном небе, а он всё подкидывал и ловил, подкидывал-ловил мягкое тельце девочки-толстушечки. Мгновением вспомнилось - под взглядом её…

-Комин, веди себя поскромнее! - оборвала негромко Жаркова парня с галёрки первого ряда, который что-то громко шептал соседке впереди и тыкал средним пальцем ей в плечо. - Извините, Константин Алексеевич.

-Да ладно, мелочи, у нас ведь не урок, - отмахнулся Костя. - Так вот… оно конечно, - продолжал он, опять собираясь с мыслью. - Мы сейчас, конечно, переживаем, может быть, времена не лучшие, но это - болезнь роста. Так в большой истории бывает. И я более чем уверен, что мы выйдем из этого, что теперь называют кризисом,  обновленными и более сильными. Вам строить ваше будущее! Ведь в нашей свободной счастливой стране перед вами открыты все дороги! И - представьте! -  вы, инженеры, врачи, учителя, будете главными в этом мире движителями. И недалек тот день, - и я вам заранее уже завидую, - когда космические корабли будут так же курсировать меж планетами, как сейчас электрички - по расписанию. И не на Днепр, а на ту же Луну или на Марс будут летать комсомольские стройотряды строить какие-нибудь… э-э-э… марсогэсы!..

-И девушки тоже полетят? - спросила Зоя Зыкова, глазки голубые в восторге распахнув и вся к нему подавшись.

-Конечно! А как же без девушек?!
-А как целоваться - в скафандрах?

-Пе-ре-бьёшься! - остудил её пыл чубатый парень уверенным тоном предводителя класса.

-А тебя не спрашивают, так увянь! - резко обернулась и метнула Зойка в него через плечо взгляд, как пику.

От «скафандров» класс развеселился, послышались смешки, возня, шарканье ног, где-то шлепнулся с бумажным звуком на пол упавший со стола учебник. Жаркова призвала было к тишине, которой ему очень нужно было, чтобы поведать сельской молодёжи о величии русской литературы, социалистическом реализме как методе на службе строительства коммунизма, но атмосфера уже… да и урок (он взглянул на часы - смотри-ка, заболтался), потом - на Настю, будто спрашивая. Она кивнула согласно, встала, обернулась к классу и «от имени комсомольцев школы», глядя то на него, то на ребят, стала благодарить его за то, что «нашёл время»,  что «теперь будем знать, что у нас есть свой писатель». И этим неожиданно деловым с нотками нарочитой официальности тоном она  как бы вежливо-уважительно-бережно, но - будто... выдавила его из их мирка на двоих. Не оскорбительно, но - неприятно. А с другой стороны, подумалось, что это он так рассиропился, воображением-то разыгрался - взрослый семейный человек.