Церковь-Родитель или административная дубинка

Время катится вперед, оставляя за собой лишь прах прежних упований. Ныне, вглядываясь в величественные, вновь побеленные стены наших монастырей, обнесенных крепкими оградами вблизи грохочущих человеческих муравейников, испытываешь невольную, щемящую грусть. Фасады сияют сусальным золотом, купола горделиво режут синее небо над серой лентой пригородного шоссе, но за этой нарядной декорацией скрывается глубокая, леденящая душу тишина — тишина не молитвенная, а кладбищенская.
Мы стоим у порога эпохи, когда внешнее благолепие окончательно разлучилось с внутренним духом. Пророческие предупреждения святителей прошлого века сбываются с пугающей, математической точностью. Великие наставники, способные одним кротким словом перевернуть человеческое сердце, ушли, оставив нас сиротами. Наступило предсказанное время «жительства под руководством совета», когда спасаться приходится не слепым повиновением, а горьким, осознанным чтением святоотеческих книг. Но горе нам, если вместо мудрого совета мы ищем в монастырских стенах лишь казенный порядок и палочную дисциплину.
Век нынешний воспитал человека изнеженного, гордого, пронзительно одинокого и раненного сомнением. Современная душа, уставшая от фальши и шума мегаполиса, ищет в обители Христа — живого, милующего, дышащего евангельской любовью. Что же она находит, переступив порог, где некогда процветала истинная духовная культура? Она натыкается на холодный, бездушный механизм. Вместо духовной лечебницы перед ней предстает своеобразный комбинат религиозных услуг, где день за днем, под монотонный гул близких автомобильных моторов, совершается сухой, механический круговорот.
А ведь еще вчера всё было совсем иначе. В благословенные и горькие девяностые годы, едва рухнули оковы советского атеизма, истосковавшиеся по правде люди хлынули в открывшиеся храмы великим, неудержимым потоком. Они шли в Церковь не ради красивого обряда и не ради чинных отчетов; они бежали туда от страшной пустоты разбитой империи, от нищеты и хаоса, искалечивших их земную жизнь. Человек тех лет, оглушенный крушением прежних идеалов, жаждал обрести твердую почву под ногами, вечную Истину и нелицемерное утешение. Миряне и вчерашние комсомольцы, интеллигенты и простые рабочие — все они искали в возрождающихся монастырях живого Бога, искреннее братство и глоток чистой духовной свободы, которой они были лишены долгие десятилетия. Тогда на обломках советского мира рождался подлинный, искренний порыв, наполнивший пустыни молодой кровью.
Но жизнь безвозвратно изменилась, и прежние методы слепого консервирования мертвой буквы более не способны удержать человека в церковной ограде. Сегодня, чтобы выжить и не превратиться в безлюдный музей, монастырь в черте мегаполиса должен стать мощным, живым социальным и просветительским центром города. Обители жизненно необходимо открыть свои двери миру: взрастить сильные молодежные лектории, создать честную и глубокую службу милосердия, помогающую страждущим не для галочки, а от избытка любви. Нам нужно раз и навсегда убрать это казенное, удушливое казарменное устройство, которое лишь калечит души послушников и отпугивает думающих людей своей бессмысленной жестокостью. Пора вспомнить и начать жить согласно тому, что завещал святитель Игнатий Брянчанинов, но принять его наследие не внешне — не через форму поклонов, покрой мантий или строгость окриков, а внутренне, через глубокое умное делание, евангельское снисхождение к немощам ближнего и осознанный, разумный совет равных во Христе братьев. Только через это внутреннее преображение, через отказ от духовного деспотизма, монастырь сможет вновь стать солью земли.
Взглянем на опыт Запада, где католическое монашество столкнулось с этим опустошающим «кризисом призваний» на несколько десятилетий раньше нас. Европейские монастыри католиков точно так же пустели, теряя стареющую братию, но они нашли в себе мужество не цепляться за мертвые стены ради иллюзии порядка. Они пошли по пути радикальной гибкости: стали привлекать к жизни обителей «третьи ордена» мирян, которые ведут обычную жизнь в семьях, но берут на себя хозяйственные тяготы монастыря. Они создали уникальные созерцательные общины прямо посреди бурлящих столиц, где монахи работают на светских работах, но собираются для общей молитвы, и привлекают горящую веру молодых братьев из Африки и Азии, спасая древние европейские стены от окончательного вымирания. Католический мир осознал, что эпоха замкнутых казарм безвозвратно ушла, и выживают лишь те ордена, что готовы служить современному человеку, а не своим амбициям.
Но пусть никто не поймет меня превратно: говоря о служении человеку, я ни в коем случае не предлагаю Церкви идти на поводу у изменчивого века сего, потакая страстям, слабостям и сиюминутным прихотям толпы. Избави Бог монастыри от дешевого заигрывания с миром и размывания вечных догматов ради сомнительной популярности! Напротив, подлинная Церковь Христова обязана оставаться непоколебимой, беспристрастной и строгой в своем исповедании правды Божией. Ее голос должен звучать одинаково твердо и бескомпромиссно, невзирая на чины, богатство и земное величие — будь то последний нищий крестьянин у притвора или могущественный властитель в порфире, сидящий на вершине человеческой иерархии. Я говорю совершенно об ином. Я говорю не о предательстве Христовой правды в угоду мирскому духу, а о сокрушении бездушных, формальных стен, которые мешают этой правде дойти до иссохшего человеческого сердца. Я говорю об устранении черствости, казенного равнодушия и духовной тирании, из-за которых святые обители превращаются в закрытые режимные объекты вместо того, чтобы быть маяками спасения в бушующем житейском море.
Церкви сегодня нужно вспомнить о простой, милующей человечности. Нам необходимо быть человечнее, ведь зачастую человек идет за церковную ограду не от хорошей жизни — он несет туда свою предельную, невыносимую земную боль, кровоточащую рану и последнюю надежду на спасение. И как же страшно, как невыразимо горько, когда вместо сострадания и бережного прикосновения к его трагедии, этот измученный человек сталкивается с грубостью, формализмом или надменным окриком! Здесь, у самого алтаря, его подчас калечат еще сильнее, задевают за самое живое, безжалостно бьют по раскрытой душе правилами и запретами. И потрясенный этой жестокостью человек уходит, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Он покидает эти стены навсегда, унося в сердце глубокую, незаживающую обиду — обиду не на Бога, Которого он по-прежнему смутно ищет, а на эту холодную, бездушную административную систему, закрывшую от него Христа.
Мы напрочь забыли великие и кроткие слова Самого Спасителя, Который прямо заповедал Своим ученикам: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих». Если Сам Господь умалялся до служения человеку, умывал ноги Своим ученикам и принимал блудниц и мытарей, то откуда в Его земных институтах появилось это надменное, начальственное желание помыкать и карать? Церковь призвана явить миру совершенно иное: она должна стать тем единственным священным пространством, где человек укрыт от штормов мира сего, где он надежно защищен и где он может свободно и гармонично формироваться как неповторимая личность. Подлинная Церковь — она как любящий, мудрый родитель: она, конечно, может в строгости пожурить за ошибки, наставить на истинный путь, но она всегда примет тебя обратно, обнимет и будет любить тебя именно таким, какой ты есть — со всеми твоими немощами, ранами и падениями. Монастырь должен дышать этим живым, теплым родительским принятием, а не заносить над головой приходящего бездушную, слепую административную дубинку казенных циркуляров, которая выгоняет несчастного обратно во тьму внешнюю.
Однако корни этой великой трагедии таятся не только в немощи отдельных иноков и не в одном лишь отсутствии великих старцев, к которым прежде люди шли со всех концов земли, словно ведомые неодолимым духовным магнитом. Безусловно, оскудение наставников немаловажно, но коренная беда глубже, страшнее и всеобъемлющее — она поразила само человеческое естество, и далеко за пределами церковной ограды. Мы сами стали совершенно другими. Мы превратились в узников собственного «я», до крайности зациклившись на себе, на своих мелких обидах, капризных эмоциях и душевном комфорте. Ослепленные эгоизмом, мы напрочь забыли об окружающих нас людях, закрыли глаза на их невыдуманные, кричащие страдания. Мы разучились самому главному, ради чего человеку дана жизнь — мы разучились любить, жертвовать собой и искренне, трепетно заботиться о ближнем. Люди забыли о первозданной важности и страшной ответственности собственных слов, превратив их в пустой, звенящий сор. Мы отвернулись от понятий долга и верности, растеряв драгоценную способность быть просто человечнее по отношению к другим, оставаться преданными своему призванию и тем, кто доверил нам свои души. Вот в чем истинный узел нашей общей катастрофы, сделавший бесплодной, холодной и сухой не только церковную жизнь, но и все человеческие отношения в этом оледеневшем мире.
Но увы — эти высокие, чистые упования на родительский приют и евангельское милосердие мгновенно разбиваются, стоит лишь переступить монастырский порог и очутиться в реальности. Священная тишина, в которой только и может родиться бережное отношение к человеку, давно поглощена и растоптана. Вместо нее в древние дворики безжалостно врывается несмолкаемый, пошлый гул цивилизации, вторгающийся прямо в алтари! Повсюду — шуршание шин, сизый дым выхлопных газов, крики праздных экскурсантов с блестящими экранами телефонов. Монах в такой обители перестает быть созерцателем, беседующим с Богом в полумраке кельи. Он превращается в заложника огромного, прожорливого хозяйства. Его удел — не умное делание и плач о грехах, а бесконечная череда отчетов, уборка территории и прием паломнических автобусов. Душа выгорает, истончается, как старая ткань на локтях подрясника, и под покровом черной мантии остается лишь звенящая пустота.
Старая братия, пришедшая сюда в пору всеобщего восторга и поднимавшая эти стены из послевоенного пепла, неумолимо тает. Они уходят один за другим — согбенные, усталые, унося с собой остатки той, прежней, невыдуманной веры. Их бледные, пергаментные лица в гробах кажутся последними обломками затонувшего материка. А кто приходит им на смену? Пустота. Молодежь, чуткая к малейшему проявлению фарисейства, обходит эти парадные заставы стороной. Единичные, штучные постриги похожи на запоздалые капли дождя над иссохшей пустыней. Без «молодой крови», без горящих глаз интеллектуальной и мыслящей юности, монастырь неизбежно превращается в тихий, благочестивый дом престарелых в рясах.
Когда во главе угла встает не созидание живой общины, а сохранение казенного фасада и административного покоя, рождается то самое «актерство», которого так боялись древние отцы. Назначаемые правители могут быть безупречными исполнителями, умеющими ладить с высшим начальством и сдавать отчеты в митрополию. Но они не имеют того таинственного, благодатного магнита, на который летит израненная человеческая душа. Без этого огня стены остаются лишь грудой мертвого кирпича.
Мир вокруг стремительно меняется, ищет новые формы — за океанами и в далеких землях христианские обители, теряя людей, открывают двери миру, становятся центрами просвещения, миссии, живой помощи, привлекая к служению преданных мирян. У нас же часто предпочитают делать вид, что ничего не происходит, консервируя порядки позапрошлого века, которые без внутреннего содержания превращаются в мертвую букву.
Если мы не очнемся, если пригородные обители не вернут себе ту высочайшую культуру духа, мысли и слова, какая была здесь в прежние золотые времена, финал предрешен. Не будет громкого краха или гонений. Произойдет нечто худшее — тихое, незаметное увядание. Время и городская среда окончательно сотрут невидимую границу. Через несколько десятилетий, когда угаснет последний монах, эти великолепные соборы де-факто станут обычными приходскими церквями для окрестных дачников и жителей новых многоэтажек. Монастырское имя останется лишь на парадной вывеске у ворот, как эхо далекого, безвозвратно ушедшего прошлого.