Про корову

Тётушка выдала нам с Лялей ответственное поручение: собрать полную корзину коровьих лепёшек. Мы, как два заправских старателя, подхватили с двух сторон огромную ивовую корзину и зашагали прочь от дома.

Утро стояло — загляденье. Лёгкий ветерок, напитанный сладкими запахами лета раскачивал полевые цветы. Так хорошо и спокойно идти по узкой просёлочной дороге вдыхая чистый и прохладный воздух. Ноздри щекотал медовый запах свежескошенной травы. Слышно, как где-то в рощице кукует кукушка. Её голос, звонкий и одинокий, как у старой девы на выданье, разносился  далеко над деревьями.

— Кукушка, кукушка! — крикнула я, замедляя шаг и чувствуя себя как минимум пророчицей. — Сколько мне осталось жить?

Мы с Лялей замерли, вытянув шеи. Тишина. Кукушка, словно внезапно осознав всю тяжесть своего предсказания, подавилась и умолкла.

— Наверное, уснула от жары, — прошептала Ляля, глядя на меня с сочувствием, будто я уже одной ногой в могиле.
— Не знаю… — буркнула я, стараясь не подавать виду, что мне стало не по себе.

Вокруг царил такой покой, что слышно было, как в траве ссорятся кузнечики. У оврага раскинулись старые деревья; сквозь их густые, пыльные ветви пробивались солнечные лучи, рисуя на дороге причудливые узоры. Мы застыли, заворожённые этой игрой света, забыв и про кукушку, и про тётушкино поручение.

Но вскоре кукушка подала голос снова — то приближаясь, то отдаляясь, словно дразнясь. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы повторить вопрос, но тут Ляля взвизгнула так, будто нашла клад с золотыми монетами.

— Ого! Гуля, смотри, какая махина! — она бросила корзину и кинулась к цели.

Ляля подняла коровью лепёшку двумя руками, бережно, как фарфоровую тарелку, боясь, что драгоценный «блин» рассыплется в прах. Трофей был на загляденье: ровный, внушительный, идеально пропечённый. Я почувствовала, как внутри заворочалась зависть.

— Это я её первой увидела! — завопила я, заметив неподалёку другой экземпляр.
— Враки! — отрезала Ляля, ловко выхватывая у меня из-под носа сухой «блин». — Я ещё пять минут назад сказала: «Вон там лежит, моя будет!».

Она с гордостью водрузила добычу в корзину. Мы бросили нашу плетёнку прямо посреди дороги и пустились наперегонки по полю. Мы стали настоящими экспертами: брали только те лепёшки, что на солнце превратились в лёгкие, звонкие диски. Мелкие овечьи катышки или, упаси боже, свежий «сюрприз» мы обходили с презрением — зачем нам в доме этот позор?

Так, за час с небольшим, наша корзина была наполнена доверху. Мы возвращались домой, гордые собой, как будто не навоза набрали, а как минимум корзину огурцов.

Корзина была большая,  с крепкими ручками — в такую помещался внушительный запас топлива. «Почему топлива?» — спросите вы. А всё просто: коровьи лепёшки, выжженные до звона июльским солнцем, — это же, по сути, спрессованная трава. Разгораются они — любо-дорого смотреть, ничуть не хуже сухой лучины.

Раз в пять-шесть дней тётушка затевала выпечку. В ясную погоду она колдовала у уличной печи «яйляу мейес», а если небо хмурилось и заряжал дождь, перебиралась на летнюю кухню. Там, у большой кирпичной печи, становилось так уютно, что промозглая сырость, притаившаяся за порогом, казалась чем-то далеким и совсем не страшным.

Тётушка ловко разламывала лепёшки, окунала их в керосин и отправляла в топку. Они вспыхивали весело, с азартом, озаряя кухню живым, пляшущим светом. А следом в ход шёл кизяк — это уже топливо «серьёзное», основательное. Плотные, спрессованные кирпичики горели ровно, долго, отдавая тот самый жар, который нужен для настоящего, душистого хлеба с хрустящей корочкой. И золы от них — почти ничего, только тонкий серый след.

Во вторник, едва солнце успело позолотить верхушки тополей, дядюшка Закария вернулся из конторы — бодрый, припыленный и явно довольный собой.

— Марзия! Председатель расщедрился на трактор! — выпалил он с порога. — Будем делать кизяк. Нужно вычистить сеновал, так что готовь обед поплотнее — мужики придут голодные, как волки. А я побежал их собирать.

Он размахивал руками, уже представляя, как закипит работа и как к вечеру он с чистой совестью скажет: «Ну вот, ещё одно доброе дело сделано».

— Тороп тор, бавай!* — тётушка усмехнулась и, ухватив его за рукав, усадила на стул. — Сперва позавтракай, а потом — за дело.

— Да я прямо сейчас могу начать! — не унимался дядюшка.

— Вот тебе задание, — отрезала тётушка, подливая ему крепкого чаю. — Спустись в подпол, достань мясо. Картошку я сама выкопаю, ты всё равно в ней ничего не смыслишь — выдернешь всю раннюю, а нам полведра за глаза хватит. Самогонка уже настаивается… И, Закарья, не забудь банку огурцов прихватить, когда за мясом полезешь. Без этого — ни шагу.

Мы, до этого момента тихо жевавшие лепёшки, разом оживились.

— Можно мы тоже поможем? — первой подала голос Эльза, глядя на тётушку во все глаза.
— Я тоже хочу! — подхватила Ляля.
— И мне, и мне можно? — я запрыгала на стуле, боясь, что нас, как всегда, оставят в стороне от большого дела.

Тётушка окинула нас таким взглядом, что мы мгновенно притихли.

— Ишь, помощницы нашлись! — отрезала она. — Ваше время придёт, когда кизяк подсохнет. А сейчас будете только под ногами путаться, как котята. Ляля, Гуля — марш цыплят выпускать и следить, чтобы коршун не утащил. Эльза, посуду вымой, чтобы блестела, как зеркало. Как закончите — я скажу, что делать дальше.

Трактор, присланный председателем, гудел на весь двор, сгребая в огромную, пахучую гору навоз, перемешанный с прошлогодней соломой. Специальное приспособление ловко штамповало из этой массы аккуратные квадраты. Кирпичики выходили ладные, ровные — загляденье! Их раскладывали на солнце, а когда сверху схватывалась твердая корка, переворачивали на другой бок.

И вот тут-то настал наш «звёздный час». Мы втроём, важные и деловитые, принялись за работу: складывали подсохшие кирпичи «шалашиками». В таких домиках кизяк проветривался со всех сторон, становясь крепким и сухим, как камень.

Когда материал окончательно затвердел и начал пахнуть степным разнотравьем, мы принялись возводить из него настоящие пирамиды. Строительство этих башен будоражило воображение: в моих глазах каждая из них превращалась в неприступный замок, где в заточении томилась прекрасная принцесса.

— В моей башне сидит принцесса Виктория, — важно объявила я, поворачиваясь к Ляле. — Её охраняет злобный дракон, у которого вместо чешуи — колючки репейника. А в твоей живёт Елизавета Вторая.

Ляля закатилась от хохота, хватаясь за живот:
— Принцесса в башне из коровьего навоза! Ой, не могу! Хороша же принцесса, ничего не скажешь!

— Зато башня настоящая! — ничуть не смутилась я, сдувая со лба непослушную прядь.

— Твоя башня похожа на Пизанскую, — скептически хмыкнула Эльза, поправляя свой ряд. — Вот-вот рухнет, и принцесса Виктория окажется в навозной куче.

— Ну и пусть! Зато твоя — вообще непонятно что! Куча-мала, а не замок! — огрызнулась я, аккуратно укладывая очередной «кирпич».

— Эльза, ай Аллам,** да пусть будет хоть башня, хоть дворец, хоть курятник — лишь бы они сохли как надо, — пресекла наш спор тётушка.

Она хлопотала по хозяйству, то и дело подходя к нам и исподволь, почти незаметно, поправляя криво уложенные ряды. Тётушка знала: малейшая небрежность — и вся конструкция, выстроенная с таким усердием, сложится, как карточный домик. Для устойчивости мы клали каждый новый круг чуть глубже предыдущего, сужая башню кверху, словно настоящий минарет. Тётушка не уставала нас подбадривать:

— Маладис, кызлар!*** Вы все трое — мои помощницы! Как бы я без вас, озорниц, справилась?

— Ой, да ладно! — не унималась вредная Эльза, хотя в глазах её уже плясали довольные искорки. — В кои-то веки Ляля с Гулей что-то путное сделали.

Но мы с Лялей, окрыленные похвалой, были готовы трудиться до самого заката, таская тяжёлые, шершавые кирпичи. Нашим башням предстояло простоять во дворе всё лето, впитывая жаркое солнце. А когда кизяк окончательно «дойдет», мы вместе с тётушкой перенесём его в сарай — на долгую, холодную зиму, чтобы в доме всегда было тепло, а в печке уютно потрескивал огонь.

Порой мы с Лялей пробирались в эти башенки через лазейки, которые сами же и выковыривали, замирая от страха: не дай бог, рухнет! Но башенки стояли — гордые и хрупкие, как карточные домики. Несушки, существа до крайности рассудительные, быстро смекнули, что лучшего убежища от палящего летнего зноя не сыскать. Тётушка, вечно озабоченная тем, чтобы мир не перевернулся без её участия, и не подозревала, что башенки превратились в секретные птичьи гнёзда. Поэтому «сюрпризы» поджидали нас в самых неожиданных местах. Однажды я обнаружила в одной из таких построек целый клад — несколько десятков яиц, украшенных изящными крапинками помёта. Тётушка, увидев нашу добычу, просияла и выдала нам по пять копеек. Каждой. Целое состояние!

Сжимая в потных кулачках заветные пятаки, мы помчались в сельпо. В сельпо пахло сушёной воблой, резиной и хозяйственным мылом. На прилавке, маня нас, возлежали огромные, как кирпичи, пласты халвы в промасленной бумаге. Рядом, в картонных коробках, томились слипшиеся в сахарные комки карамельные «подушечки». А бело-розовый зефир… О, зефир был венцом творения, настоящим гастрономическим чудом, ради которого стоило прожить целую жизнь!

Мы стояли перед прилавком, как перед картой сокровищ, и мучительно выбирали.
— Давай возьмём зефир? — прошептала Ляля, глядя на него с благоговением.
— Нет, — рассудительно возразила я, чувствуя себя великим экономистом. — Лучше халву или подушечки. Так их выйдет целая гора, наедимся до отвала.

Но разве можно устоять перед зефиром, когда он смотрит на тебя так нежно? Мы сдались. Наших денег хватало ровно на две штуки.
— Выбирай: левый или правый? — Ляля спрятала руки за спину, предлагая мне довериться судьбе.
— Этот! — я хлопнула её по правому плечу.

Мы вышли из магазина, торжественно неся своё сокровище, и неторопливо побрели домой, смакуя каждый кусочек. Солнце припекало, в траве стрекотали кузнечики, и в тот момент казалось, что счастье — это не что-то абстрактное, а просто две штуки зефира на двоих и бесконечное, залитое светом лето.

Вечером тётушка загнала скотину в летник — загон, открытый всем ветрам. Она присела на низенький стульчик, время от времени окуная тряпицу в ведро с прохладной водой, и бережно, словно святыню, обмыла вымя. Розовое, тяжёлое, налитое молоком, оно напоминало спелый плод. Первая тугая струя с весёлым звоном ударилась о дно цинкового жестяного ведра.

Я, перевесилась через шершавые жерди ограды, и нетерпеливо попросила:
— Марзия-эвий,****  дай мне, пожалуйста, молока!

Тётушка с тихим «дзынь-дзынь» сдоила молоко прямо в мою кружку. Оно пенилось и чуть шипело, будто в нём пряталась сама жизнь. А пахло так, как пахнет только настоящее лето — солнцем, сладким клевером и тёплым дыханием коровы. Я окунула губы в тёплую, щекочущую пену, откусила кусочек душистого хлеба — и вдруг показалось, что мир стал абсолютно совершенным.

— Вкусно? — спросила тётушка, выглядывая из-под тёплого, пахнущего сеном бока Зойки.
— Очень! — ответила я, вытирая молочные усы тыльной стороной ладони.

Зойка стояла смирно, философски пережёвывая жвачку и лениво отмахиваясь хвостом от назойливых мух. Кончик хвоста, словно кисточка художника, то и дело задевал тётушкину белую косынку, оставляя на ней тёмные полосы.

— Эвиечка, спасибо! — закричала я, забыв об осторожности.

— Сеу!***** — строго предупредила тётушка. — Не кричи, спугнёшь корову.

Ведь испуганное животное может взбрыкнуть, опрокинуть ведро, и тогда всё надоенное молоко уйдёт в пыль.

Я понизила голос до заговорщического шёпота — будто мы обсуждали не корову, а как минимум государственную тайну.

— Эвий, а ты знаешь, о чём я подумала?

— О чём же, неугомонная? — отозвалась тётушка, не прерывая мерного ритма.
— Какая Зойка удивительная! Она даёт молоко, а ты из него делаешь всё: и каймак, и простоквашу, и масло, и творог. В городе у нас вон сколько всего продают — и брынзу, и сыр, и сметану… А ведь всё — из одного молока! Даже навоз — и тот в дело идёт: кизяки лепим, чтобы зимой печь грела. Настоящее волшебство, правда?

Тётушка перестала доить, выпрямила уставшую, привыкшую к труду спину и, ласково погладив Зойку по широкому боку, пахнувшему сеном и солнцем, проговорила:

— Слышишь, Зойка? Видишь, какая у нас гостья смышлёная? Всё понимает, всё подмечает. Ты ведь у нас не просто скотина, ты — кормилица. Сколько душ от голода спасла, сколько детей на твоём молоке выросло, сколько поколений на ноги поставила…

Я с удивлением покосилась на Зойку, на её большие, влажные глаза, словно подёрнутые лёгкой дымкой, и спросила:

— Эвий, она что, правда понимает всё, что ты говоришь?

— Конечно, — серьёзно ответила тётушка, будто это был самый очевидный факт в мире. — Ещё как понимает! Она всё про нас знает.

Сцедив последние капли, она поднялась со стульчика, отряхнула фартук и добавила уже назидательно, словно произнося маленькую проповедь:

— Корова — животное святое. Она наша хранительница. Её ценить и уважать нужно больше, чем иного человека.

Тётушка бережно подхватила полное ведро, и калитка за ней послушно щёлкнула проволочной петлёй. Я осталась у загона. Просунула руку сквозь жерди, коснулась тёплого, мягкого бока. Зойка пахла летом, парным молоком и самой жизнью.

— Спасибо тебе, Зойка, — прошептала я. — За молоко, за тепло… За всё спасибо.

Корова медленно жевала жвачку, шевеля губами, будто собиралась ответить что–то очень важное, но сдержалась — лишь шумно вздохнула и опустилась на землю, поджав под себя ноги.

А я, чувствуя себя причастной к какой;то великой, тихой тайне, побежала вслед за тётушкой к летней кухне, где уже пахло свежим хлебом, чабрецом и тем самым парным молоком, в котором, казалось, было заключено всё счастье этого мира.







*Тороп тор, бавай! — погоди, дед (перевод с башкирского)

** Ай, Аллам — О, мой Бог

***Маладис, кызлар — молодцы, девочки

****эвий — тётушка

*****сеу — тише