Глава 10. коробка

ГЛАВА 10. КОРОБКА

Он не пошёл в кладовку сразу.

Сначала он два дня ходил мимо её двери, как ходят мимо человека, с которым давно не говорили. Кладовка была в конце коридора, узкая, тёмная, забитая тем, что некуда было деть, но и выбросить не поднималась рука. Коробка стояла там с самого переезда. Её прислали из дома после смерти матери. Алексей не открывал её ни разу. Даже не смотрел, что внутри. Просто задвинул в угол, за старый таз и сломанную сушилку для белья.

Теперь он думал о ней постоянно.

Всплывали обрывки: мать пишет письма, мать собирает его вещи, мать подписывает коробку, не зная, что он не откроет. Он не знал, что там. Но чувствовал: если не откроет сейчас – не откроет уже никогда.

На третий день после вопроса о похоронах он отодвинул таз, снял с коробки сушилку и вытащил её на свет. Коробка была обычная, из-под бананов, перетянутая скотчем. На боку – надпись материнским почерком, уже выцветшая: «Алёше. Из дома».

Он присел на корточки. Долго смотрел на надпись. Потом взял нож, разрезал скотч. Внутри лежало немного: старые фотографии, перевязанные резинкой; несколько его писем, которые он писал матери из института; вышитая салфетка, пахнущая пылью; иконка – вторая, такая же тёмная, как та, что висела над столом; и в самом низу – две вещи, из-за которых, как он понял, коробка и ждала его.

Первая – письмо матери.

Он не сразу его увидел. Оно лежало в конверте без адреса, просто сложенный лист в клетку, исписанный с обеих сторон. Алексей вытащил его, развернул. Почерк был неровный, буквы прыгали. Мать писала, видимо, уже плохо видя, но всё равно писала. Он стал читать.

«Алёша, я знаю, что ты не приедешь. И не сержусь. Ты всегда боялся смотреть на боль. Я это знала с тех пор, как ты был маленький. Ты закрывал глаза, когда тебе было страшно. Думал, что если не смотреть, то этого нет. Так и не научился. Но я видела тебя каждый день. Ты был со мной. Просто ты этого не знал».

Дальше было ещё несколько строк. Алексей не сразу смог их прочитать. Буквы расплывались. Он отложил письмо, закрыл глаза, посидел так. В коридоре было тихо. Кот пришёл откуда-то, сел у двери кладовки и смотрел на него.

Потом он дочитал.

«Я не прошу тебя приехать на кладбище. Я прошу только, чтобы ты когда-нибудь открыл эту коробку. Здесь то, что ты боялся взять. Возьми это. И прости отца. Он тоже закрывал глаза. Только по-другому».

Алексей сложил письмо. Оно было тёплым, как будто его только что вынули из-под подушки.

Вторая вещь – тетради отца.

Их было три. Обычные общие тетради в клетку, с обложками разного цвета. На первой – «1», на второй – «2», на третьей – «3». Алексей открыл первую. Почерк отца был мелкий, быстрый, с наклоном влево. Он всегда писал так – будто убегал от собственных слов.

Это были не алгоритмы. Не расчёты. Это был дневник.

«Я искал тайну в тексте. Думал, найду Бога. Нашёл только себя».

Алексей перевернул страницу.

«Сегодня снова сидел над главой из Исхода. Убрал гласные. Остались одни корни. Мне кажется, в них больше правды, чем во всём, что мы читаем вслух».

Ещё страница.

«Лена звонила. Алёша болеет. Я слышал его голос в трубке. Он сказал: „Папа, когда ты приедешь?“...».

Алексей закрыл тетрадь. Посидел, глядя на обложку. Потом открыл снова – не по порядку, наугад.

«Я не ищу Его. Я ищу прощение. А это не одно и то же».

Он закрыл и эту. Долго сидел на полу в кладовке, привалившись спиной к стене. Кот подошёл, лёг рядом, положил голову на его ногу.

Свет из коридора падал на коробку, на письма, на тетради. Пыль висела в воздухе, медленно оседая.

Алексей не плакал. Он просто сидел. Пыль оседала на колени, на обложки тетрадей, на его руки. Где-то в глубине дома, в той части памяти, которую он не открывал, мелькнуло: мать гладит его по голове, отец читает вслух, за окном лето. Он не стал задерживаться на этих картинках. Просто дал им пройти. И тогда, в тишине, он услышал, как на кухне тикают часы. Слишком громко.

Он встал, отнёс коробку в комнату, поставил на стол. Ноутбук был закрыт. Он не стал его открывать. Лёг на кровать, повернулся к стене и лежал так, пока за окном не стемнело.