Пока я жив. Глава 24. Анатолий

Проверка была запланирована давно. Внезапной она была только для полка.

Я выехал из штаба дивизии поздно вечером, без шума, без предупреждений. Со мной был только водитель. Маршрут я определил заранее: дальний мотострелковый полк, тот, что стоял за окружной, в сторону леса. Офицеры штаба знали, что я уезжаю, но куда именно — не знал никто. Так и надо. Настоящая проверка не предупреждает.

В полк Евдокимова прибыли около двух часов ночи.

На КПП дежурный по части, заспанный, застёгивавшийся на бегу, вытянулся, увидев меня. Доложил сбивчиво. Он должен был сразу же доложить командиру полка, но я запретил. Я молча в его сопровождении прошёл в штаб, проверил дежурную службу, связь, журналы. Всё гладко на бумаге. Но я не за бумагами ехал.Мы проверили караулы. Солдаты несли службу, ничто не предвещало неожиданностей.

— Веди в казарму, — бросил дежурному.

Тот замялся.

— Товарищ генерал, может,всё же подождём командира полка... — и потянулся к телефону.

— Отставить звонки, — оборвал я. — Я сказал: веди.

Он замер, потом убрал руку от аппарата. Видно было, что ему страшно. Но не подчиниться он не мог. Я видел, как он нервно сглотнул, как побелели костяшки, сжимавшие планшет. В его глазах была не трусость даже, а животный ужас перед неизбежным. Он знал, что в казарме происходит. Знал и молчал. Как и все здесь.

— Веди, — повторил я тише, но с нажимом.

Он двинулся впереди, не поднимая головы.

В расположение роты вела тяжёлая деревянная дверь.

Обычно она была открыта — на ночь её притворяли, но не запирали. В этот раз она оказалась заперта изнутри. На засов.

Я подошёл, дёрнул ручку. Заперто.

Дежурный за моей спиной зашевелился, начал шарить по карманам.

— Товарищ генерал, я сейчас... ключ...

— Отойди, — сказал я.

Сделал полшага назад. И ударил ногой.

Подошвой сапога — точно в район замка. Дверь с грохотом распахнулась, засов с мясом вылетел из косяка, щепки брызнули в стороны. Изнутри пахнуло теплом, потом и тем самым сладковатым запахом дешёвого вина.

Я вошёл.

Дневального у входа не было. Только табурет, опрокинутый набок.

Из глубины расположения доносились звуки. Удары. Сдавленные вскрики. Пьяный смех.

Я пошёл на них.

Молодые стояли в проходе. Восемь бойцов, босые, раздетые, выстроенные в кривую шеренгу. У одного текла кровь из разбитой губы, у другого уже заплыл глаз. Один, совсем мальчишка, держался за рёбра и дышал рвано, со свистом.

Перед ними прохаживались трое «дедов». Пьяные, расхристанные. Один, здоровый, с пудовыми кулаками, подходил по очереди к каждому и бил в грудь. С размаху, вкладываясь. Прямо в грудину — так, чтобы человек отлетел, но не упал. Это называлось «пробить фанеру». Я знал это слово. Знал, что после таких ударов молодые ещё неделю кашляют кровью.

Он ударил очередного. Тот согнулся, захрипел, но не упал. Только побелел, как простыня.

Я стоял и смотрел.

Побледнел. Скулы свело. Руки сжались в кулаки. До меня доходила информация, что в полку Евдокимова не всё благополучно с воинской дисциплиной, но не до такой степени.

я сделал шаг вперёд.

— Стоять.

Тот, что бил, обернулся. Мутные глаза, пьяная ухмылка.

— Ты чё тут ходишь? А ну иди отсюда, пока и тебе не...

Не договорил.

Я ударил первым. Прямой в челюсть, без замаха. Он рухнул на пол, как мешок. Второй сунулся — я встретил его коленом в живот, добавил локтем по шее. Третий отшатнулся, споткнулся, сел на пол.

— Лежать! Всем! — рявкнул я. — Караул сюда! И офицеров — от взводного до командира полка!Всех! Живо!

Дальше всё закрутилось.

Я велел молодым одеться и сесть. Они смотрели на меня, как на бога, сошедшего с небес. В глазах — не радость, а страх. И облегчение.

Через десять минут в расположение начали входить офицеры. Взводный — лейтенант, бледный, с трясущимися губами. Ротный — капитан, на ходу застёгивая китель. Командир полка — полковник, вытянувшийся так, что казалось, его позвоночник вот-вот хрустнет.

Я не стал говорить при бойцах. Только коротко:

— Ну что, товарищи офицеры, доигрались? Взводный — за мной. Остальным — навести порядок. Кто ещё раз тронет молодого — поедет не на губу, а под трибунал.

Развернулся и пошёл в канцелярию. Лейтенант семенил следом.

В канцелярии я закрыл дверь на замок.

Он стоял передо мной — белый, как смерть. Губы дрожали, руки по швам.

Я подошёл к нему вплотную.

— Ты, щенок, — начал я тихо, но так, что он вжался в стену, — ты хоть понимаешь, что происходит в твоей роте? Пока ты там дрыхнешь, пьяные скоты гоняют твоих солдат. Твоих, мать твою, солдат! Которых тебе, как офицеру, как командиру, доверила Родина!

Он молчал.

— Ты чем вообще занимаешься, лейтенант? Чем, я тебя спрашиваю?! Где твоя работа с личным составом?! Ты знал, что в твоей роте дедовщина? Знал? Отвечай!

— З-знал... — выдавил он.

— Знал, — повторил я. — А что сделал? Ни-че-го. Потому что тебе, сукину сыну, проще в кусты, чем разобраться. Потому что тебе пох.й на бойцов. Потому что ты не офицер, а тряпка. Позорище. Дерьмо в погонах.

Он опустил глаза.

— Я тебя, гниду, — я ударил ладонью по столу, — проучу. Пойдёшь на губу. Не как дежурный — как арестант. На пять суток.  А если еще раз повторится, пойдёшь под трибунал. За попустительство и разложение воинской дисциплины. Ты понял меня, тварь?

— Т-так точно... — губы у него не слушались.

— Вон отсюда, — бросил я.

Он выскользнул.

Я сел за стол. Налил себе воды. Выпил. Потом вызвал ротного.

Капитан вошёл. Я посмотрел на него, не поднимаясь.

— Вы, товарищ капитан, ничего не хотите мне сказать? Прекрасно! Рота разложилась, а вы делали вид, что всё в порядке. Или не знали? — я дал паузу. — Не отвечайте. Мне плевать. Взводный — мразь. А вы — его начальник. Значит, вы отвечаете за него. И за всё, что происходит в вашем подразделении. Вы мне не просто не нравитесь. Вы мне противны. Ваше бездействие, ваше равнодушие — это и есть та почва, на которой растёт дедовщина.

Он стоял, вытянувшись, и молчал.

— За случившееся вы ответите. И если я ещё раз узнаю, что в вашей роте творится что-то подобное, вы у меня поедете туда, где до ближайшего магазина полдня на оленях. Поняли?

— Так точно, товарищ генерал.

— Идите.

Он вышел.

Потом вошли комбат и  командир полка.

Ему я говорил тихо. Без крика. Но каждое слово падало, как свинец.

— Товарищи офицеры, я сегодня увидел у вас, что не снилось даже в штрафбате. Пьяные старики гоняют молодых, бьют их в грудь, а офицеры спят. Это ваша зона ответственности. Вы мне скажете, что виноваты. Я это и так знаю. Мне нужно, чтобы к утру в казарме было чисто, тихо и по уставу. Виновных — под арест, вашей властью, товарищ полковник.  Молодые — под защиту. И чтобы больше ни одна сволочь их не тронула. Иначе я вернусь. И тогда вы оба у меня поедете не в командировку, а туда, где гарнизон на две палатки и собачья упряжка вместо автопарка.

Офицеры побледнели.

— Так точно, товарищ генерал.

— Идите.

Они вышли.

Я остался один.

Снял папаху. Провёл ладонью по лицу. Внутри всё ещё клокотало, но уже не так, как в расположении.

Я знал, что не должен был бить. Но знал и то, что не мог иначе.

Поднялся, надел папаху, вышел.

На улице было темно. Ветер гнал позёмку.

Я сел в машину.

— Домой.

Машина тронулась.

За окном проплывал ночной гарнизон. Тихий, тёмный. Спал.

А я думал: пусть я по форме не прав. Но может хоть так возможно завтра в этой части начнётся другая жизнь.

Потому что я — генерал. И это моя армия.

И в ней не будет места гнили.

Пока я жив.