Земной мальчик

ЗЕМНОЙ МАЛЬЧИК

Часть I.   ВОР

Каждый раз, когда Сашка забирался в чужую квартиру, он первым делом шел к книгам. Брал исключительно фантастику. Там все было не так, как в жизни. Там был совсем иной мир. Где правда всегда торжествует. Где нет фальши и подхалимства, чего Сашка с малых лет терпеть не мог.
Вот и сейчас он взял два фантастических сборника, которые еще не читал. Потом прошелся по чужим комнатам, остановился около платяного шкафа, открыл створки и пошарил рукой в белье. Под стопкой простыней лежала тонкая пачка денег. Сашка небрежно сунул ее в карман и огляделся по сторонам. Около тахты на журнальном столике стоял японский кассетник, лежали мужская печатка и тонкое колечко. Но Сашка равнодушно посмотрел на украшения и поворотил на кухню.
Здесь, когда он открыл холодильник, глаза его, наоборот, радостно загорелись. Со вчерашнего утра некормленный желудок сладостно заныл.
«Вот это живут! – думал Сашка. – У нас дома отродясь такого не было. Эх, если бы был отец, да мамка не пила, да не было бы нас шесть гавриков, мы бы тоже так жили…»
Набив живот и напившись воды из крана, подросток наложил снеди из холодильника в целлофановый пакет, который взял с батареи, и пошел к двери. Прежде, чем ее открыть, он глянул в «глазок» – нет ли кого на лестничной площадке.
Через несколько часов парнишка выбрался за город на берег заброшенного и наполовину заросшего травой пруда. Сюда редко кто забредал. Рыбаков пруд не привлекал из-за густой травы, хоть в нем и водилась рыба. А отдыхающим нужен простор для волейбола или бадминтона, здесь же все поросло кустами. Но для Сашки тут был рай.
В кустах спрятано все его хозяйство: сумка с книгами и сменой белья, два одеяла, удочка, маленькая кастрюлька под уху, полиэтиленовая пленка от дождя и детский приемничек на батарейках «Марс».
Солнце уже садилось, но палило еще вовсю. Сашка разделся и полез в воду. Место его стоянки ухожено. Трава в пруду напротив вырвана: и для купания удобно, и для рыбалки.
Вволю наплававшись, Сашка расстелил одеяло и лег, раскрыв один из двух украденных фантастических сборников…
Все. Окружающий мир для него исчез: он был там, на других планетах: спасал попавших в беду звездолетчиков, дрался с кровожадными ящерами в созвездии Сириуса. И лишь когда буквы стали с трудом различаться в наступивших сумерках, он с неохотой отложил книгу.
Небо на западе окрасилось багровыми красками. Вода тут же повторила в себе всю палитру. Сашка зачарованно смотрел на преображенный пруд. Потом вдруг вскочил на ноги и бросился к сумке. Пошарил в ней, достал горсть металлических рублей и подошел к берегу. Нагнулся набок, склонил голову. Примерился и ловко пустил «блинчик».
Рубль, едва касаясь водной глади, стрелой полетел вперед. Паренек едва успевал считать: «Раз, два, пять, четырнадцать, двадцать… Двадцать! Вот это да!» И пустил следующий «блин».
Слегка встревоженный пруд смешал краски неба.
Сашка так увлекся, что ничего вокруг не замечал. А тем временем за ним наблюдали. Вернее, наблюдал один человек. Его вид был несколько необычен для этих мест: в сомбреро, в цветастом пончо, словно только соскочил с лошади.
Человек с интересом смотрел за действиями мальчишки, потом нагнулся к земле, пытаясь найти плоские камешки, чтобы тоже принять участие в увлекательной игре. Но на берегу, кроме травы, ничего не было. На лице мужчины появилась легкое удивление.
– Послушай, мальчик, – обратился он к Сашке. – А где ты берешь эти плоские камешки?
От неожиданности Сашка отскочил в сторону и едва не кинулся в кусты: убегать от взрослых, а особенно от милиции ему приходилось десятки раз, и реакция на сей счет у него была отработана на все сто. Но ковбойский вид незнакомца остановил его.
– Ух, ты?! – удивился он, оправившись от испуга. Сердце, сначала погнавшее вскачь, успокоилось. – Это что, настоящая ковбойская шляпа?
– Это настоящее мексиканское сомбреро, – ответил мужчина. Он говорил медленно, будто задумывался над каждым словом. – Ты, мальчик, мне не ответил, где ты берешь плоские камешки? Я тоже хочу попробовать. Это, наверное, очень интересная игра.
– Как? – еще больше удивился Сашка и почему-то сразу перешел на «ты». – Ты ни разу не пускал «блинов»? Во, дает! – расхохотался он, даже немного присев от смеха. – Ты с Луны, что ли, свалился? Эти камешки – плоские, когда от воды отлетают, на блинчики похожи. Поэтому так игра и называется. А у меня не камешки, а рубли.
– Рубли? – нахмурился мужчина. – Так это же деньги! Разве можно деньги выбрасывать?
– Да у меня их много! – похвастался Сашка. – Если надо, я завтра еще в магазине наменяю.
– Интересно, – задумался незнакомец, – Ты какой-то необычный мальчик. Очень необычный…
– Чего это необычный? Обычный – Земной. На, – и он протянул на ладони несколько рублей. – Меня вообще-то Сашкой зовут или Александром.
– Александр лучше. А меня зови… зови Иван Ивановичем, – и Иван Иванович взял монеты. Неловко изогнулся и бросил одну из них в пруд. Но та ребром врезалась в воду и, оставляя за собой пузырьки, ушла на дно.
– Эх, Иван Иванович! – в сердцах сказал Сашка. – Разве так кидают? Гляди.
Пущенный им рубль кузнечиком поскакал к другому берегу. Мужчина поморщился и снова пустил «блинчик». Сашка начал считать.
– Десять! Неплохо на первый раз.
Через пять минут рубли кончились. Оба с сожалением вздохнули и, поглядев друг на друга, рассмеялись.
– А давай костер запалим! – предложил парнишка. – Все равно через полчаса будет совсем темно.
– Давай, – согласился Иван Иванович.
Собрав хворост, они зажгли огонь и уселись у костра. Сашка вынул из пакета цыпленка, колбасу, наломал хлеба и открыл бутылку ситро.
Иван Иванович искоса рассматривал странного подростка. О чем он думал, неизвестно. Но как любого взрослого человека его, наверное, удивляло – почему этот невысокий худощавый мальчишка лет двенадцати скрывается от людей?
– А сколько тебе лет? – спросил Иван Иванович.
– Месяц назад четырнадцать исполнилось.
– А в каком классе учишься?
Сашка насупился, исподлобья поглядел на него и перешел на «Вы».
– А чего это вы расспрашиваете? Вы что, из милиции? Так не похожи. А сами-то вы кто? Мексиканец, что ли? А может, вы шпион?
– Ха-ха-ха! – неожиданно рассмеялся Иван Иванович. – Я не из милиции, и не шпион, и не мексиканец, хотя только сегодня был в Мексике.
Он смеялся так заразительно, что рассеял все страхи Сашки. И тот тоже заулыбался.
– Ну, ты, Иван Иванович, и врать! Из Мексики! Сегодня! Ха-ха! У тебя личная ракета, что ли?
– О ракете после, – посерьезнел мужчина. – Ты лучше мне расскажи о себе. Почему ты один? Что у тебя стряслось?
– А чего это я должен каждому встречному о себе рассказывать? Хватит, нарассказывался! Все вы добренькие, а как откроешь вам душу, так сразу за рукав и в милицию тащите. Была бы у меня ракета, не задумываясь, на другую планету улетел бы.
Иван Иванович внимательно слушал его и о чем-то думал.
– Да, видно, сам ты ничего не скажешь. Но чувствую, какая-то у тебя беда, – после некоторого молчания сказал он. – Надо тебя выручать, потому что ты, действительно, необычный… Значит, говоришь, ракета? А если я тебе сейчас предложу вокруг Земли на ракете прокатиться, не испугаешься?
Сашка хотел сказать дерзость, мол, ты, Иван Иванович, или врун, каких нет, или псих настоящий, но что-то его остановило. И он ответил совсем не то, о чем думал.
– Не испугаюсь!
– Хорошо. Подожди минуту. – Иван Иванович встал на ноги. На почерневшем небе давно зажглись звезды. Небольшой костерок, что потрескивал рядом, очерчивал совсем маленький светлый круг. От него даже тени не ложились на кусты.
Иван Иванович поднял голову к звездам и застыл. Сашка притих. Под ложечкой захолонуло. Он чувствовал, что сейчас обязательно что-то произойдет. И не ошибся.
Откуда появилась эта штука, похожая на сигару – непонятно. Не было шума двигателей. Даже воздух не шелохнулся. Но эта сигара висела в пяти метрах над землей.
Вдруг из нее вырвался слабый, но четко очерченный зеленоватый луч диаметром в метр.
– Не боишься? – спросил Иван Иванович.
– Еще чего!
– Тогда пошли, – и Иван Иванович шагнул в луч. Тут же его ноги оторвались от земли, и он плавно поплыл вверх.
«Антигравитация», – догадался Сашка и, подняв с одеяла недочитанный фантастический боевик, прыгнул в круг. Сердце зашлось от страха, но отступать было поздно.
И все-таки он, кажется, потерял сознание, потому что пришел в себя на каком-то подобии дивана. Над ним склонилась женщина. Она выглядела не очень симпатичной, но зато у нее были добрые глаза. «Точно такие же глаза были и у моей мамы, когда я был маленький», – подумал Сашка и улыбнулся.
Женщина погладила его по белокурым волосам и сказала:
– Зови меня Вилония. Хорошо? А теперь мы с Янтом, то есть с Иван Ивановичем, покажем тебе твою Землю.
Сашку дважды упрашивать не пришлось. Он быстро поднялся с дивана и бегло огляделся по сторонам.
Помещение, где он находился, больше напоминало уютный холл для отдыха: удобные кресла, небольшой стол, на котором стояли какие-то фигурки, но не шахматы, на стенах – мозаика, под потолком – клетка с птицей серой расцветки.
– Это фурако, говорящая птица, как ваш земной попугай, – объяснила Вилония, заметив Сашкин интерес.
– А теперь идем, мы как раз над Азией.
Она взяла его за руку и повела за собой. Отсеков в «сигаре» было немного. Всюду чувствовалась заботливая рука хозяев космического корабля.
Мальчишке иногда казалось, что это сон. Какого-то страха он не испытывал. Его, наоборот, охватывал необъяснимый восторг. Впрочем, любой мальчишка Земли, наверное, ни за что  не упустил бы такую возможность – побывать на корабле инопланетян. И в этом нет ничего удивительного, ведь все мальчишки мира – авантюристы и искатели приключений.
Пройдя три помещения, Вилония и Сашка очутились в небольшой комнате, посреди которой в воздухе висел блестящий шар. «Электронный мозг», – тут же определил парнишка. Внизу вдоль стен крепились шары поменьше.
Одну стену занимал экран. На нем менялись непонятные знаки, мелькали кадры земных пейзажей. В иллюминаторы правого борта заглядывала Земля.
– Вот это да! – воскликнул Сашка и подскочил к одному иллюминатору. Больше говорить он не мог. Такой красоты он еще не видел.
Сзади подошел Янт и положил ему руку на плечо. Он молчал, понимая чувства, которые переполнили их юного гостя.
– Чего же вы от нас скрываетесь? – налюбовавшись родной планетой, спросил Сашка. – У нас только и разговору о всяких НЛО, а вы почему-то на контакт не идете. Боитесь что ли?
Янт и Вилония заулыбались.
– Понимаешь, Александр, – после минутного молчания проговорил Янт, – наша Вселенная не такая уж пустынная, как кажется вам, землянам. Жизнь – это не случайность, она так же запрограммирована природой, как и все остальное. Практически жизнь существует на каждой планете, но в разных формах. Порой ее очень трудно отличить от неживой материи. Но высшего совершенства она достигла в космосе лишь на трех процентах всех планет. Однако это огромное число даже в одной нашей галактике. Когда наши ученые доказали эту гипотезу, мы стали искать братьев по разуму. Но от этого, кроме вреда, ничего не вышло. Более слабые по развитию цивилизации или принимали нас за богов, или полученные от нас знания пытались направить против нас.
– Ваша планета – замечательная, – продолжил Янт. – И каждый в отдельности человек – удивительное и чаще доброе существо. Но в массе своей вы можете довести любую хорошую идею до абсурда. И мы не пойдем с вами на контакт до тех пор, пока человечество не научится действовать по всем законам логики… Вот посуди сам, что произойдет, если мы пригласим к себе на корабль ученого?
– А чего плохого может произойти? – поджал губы Сашка.
– Скажи, где мы сейчас находимся?
– В рубке. А это вот – электронный мозг, а вот эти шары поменьше – компьютеры.
– Видишь, даже ты, совсем пока в технике не разбирающийся, догадался. А стоит здесь побывать специалисту, он сразу поймет принцип устройства корабля. Ведь он настолько прост, что меня удивляет, как это на Земле до него не додумались еще в Древней Греции, хотя тогдашние ученые были близки к этому. Поэтому представь, что будет: люди тут же оснастят космические корабли, способные переноситься в любой конец галактики за считанные минуты, с лазерами и ядерным вооружением… Нет, пока на контакт мы не пойдем.
– Так вы разведчики? – у мальчишки загорелись глаза.
– Как сказать, – произнесла Вилония. – Мы с Янтом социальные психологи и лингвисты. Изучаем языки вашей планеты, знакомимся с литературой, пытаемся понять, какие социальные факторы мешают землянам обходиться без конфликтов, да и вообще просто жить лучше. Даже взять тебя – почему ты прячешься от общества? Значит, оно тебя обидело, а может, ты сам что-то натворил, и тебе стыдно появляться людям на глаза.
– Ничего мне не стыдно! – сразу взъерошился Сашка, а сам подумал: «Какие же они умные и добрые».
– Ну, ладно, Александр, – ласково сказала Вилония, увидев, что их гость насупился. – Идем-ка лучше есть. Мы тебя накормим настоящими сибирскими пельменями. Нам они очень понравились.
Все трое прошли в другой конец корабля, где какой-то «черный ящик» выдал им по приличной порции дымящихся пельменей, посыпанных черным перцем, политых уксусом и сдобренных сливочным маслом.
– Во! – Сашка показал большой палец. – Вот бы мне такой агрегат. Я бы всех пацанов и девчонок, у кого нет отцов, а мамки пьют, каждый день пельменями кормил.
Вилония и Янт с нежностью смотрели, как он с аппетитом ел пельмени. Потом встретились взглядами и враз погрустнели. Особенно Вилония.
Подросток на миг оторвался от еды.
– А у вас дети есть? – но, не дождавшись ответа, тут же задал другой вопрос,– А вы на самом деле такие, как есть, или перевоплощенные? А то, может быть, какие-нибудь с щупальцами.
– Вилония и Янт переглянулись и засмеялись.
– Нет, Александр, мы такие, какие мы есть. Мы же тебе говорили, что в природе все закономерно, и жизнь – не случайность, она развивается тоже по определенным законам, особенно углеродная форма жизни.
– А-а, – кивнул головой Сашка, хотя до конца смысл не понял. Наверное, еще потому, что засыпал.
Его осторожно отнесли в другую комнату, где в клетке сидел фурако, и уложили. Затем Янт принес два небольших шлема. Один отдал жене, другой надел себе на голову. К виску Александра он прикрепил «мушку», похожую на родинку.
– Посмотрим, что же все-таки с мальчиком произошло? – произнес он.
Вилония согласно кивнула и тоже надела шлем…

– Крюков! А ну-ка встань! Тебе что здесь, спальня?
В классе раздались смешки. Сашка поднялся и мутными ото сна глазами глянул на Клавдию Петровну.
– Ну, ответь, Крюков, что я сейчас объясняла всему классу? Или ты хочешь, чтобы я специально для тебя все повторила?
Мальчик опустил голову.
– Что ты молчишь?! – сорвалась на крик классная руководительница. – Я с кем говорю, со стенкой?!
Подросток еще ниже опустил голову. Разве она поймет, разве можно ей говорить, что его мать опять принесла бутылку этой проклятой водки, а потом упала на кухне. А он укладывал младших сестер и братишек. Потом ночью матери стало плохо, и ему пришлось убирать за ней, помогать лечь в постель. Что он уже не спит толком две ночи, и сегодня на уроке его сморило от монотонной речи классной.
– Крюков! Ты долго будешь испытывать мое терпение? Значит, ты так! Тогда вон отсюда. И без матери не появляйся!..
Вилония поправила шлем и посмотрела на Янта. Тот сидел, опустив веки и плотно сжав губы.
…Сашка лежал на ветхой панцирной койке. Плечи его содрогались от беззвучных рыданий. В комнату вошла женщина. Ее лицо, как и вся обстановка в квартире, преждевременно состарилось.
– Ты что, Сашок? Случилось чего?
Его подбросило, как пружиной.
– Мамка, – он уткнулся ей в грудь. – Скажи, скажи, зачем ты водку пьешь? Ведь у нас в доме и так ничего нет. Хорошо, я вчера в булочной украл булку хлеба, а то бы нам всем нечего было есть. Петьку с Сережкой хоть тетя Марина подкармливает, Мишка в детсаду наедается, а Светка и я ни в школе поесть не можем, ни дома. А ты вон опять рожать собралась.
– Да ты что, Сашок? Разве я вас не кормлю? Я же позавчера кастрюлю супа пакетного наварила.
– Мы позавчера ее всю и съели.
– Ну, прости, сынок, сегодня я вам пир устрою. Видишь, целую сумку продуктов принесла.
Сашка глянул на сумку, из которой выглядывал хвост камбалы, зеленый лук, кочан капусты и горлышко бутылки.
– Опять?!
– Сашок! Эх, сынок. Если бы ты знал, как мне тяжело.
– Так поэтому, значит, надо пить?
Мать погладила его по голове.
– А воровать, сынок, нехорошо…
В этот вечер она так ничего и не сготовила, а снова свалилась на пол. На этот раз в комнате. Рыбу жарил Сашка. Ему помогала третьеклассница Светка. Рядом крутились четырехлетняя Машка и первоклашки-близняшки Петька с Сережкой…
– Дети! – голос Клавдии Петровны источал неуемную грусть и скорбь. – В нашем классе, лучшем классе школы – ЧП. У нас завелся вор. Представляете, самый настоящий вор.
За партами зашумели. Все стали крутить головами во все стороны, словно хотели определить – кто же этот бессовестный человек.
– Сейчас с короткой информацией выступит сотрудник инспекции по делам несовершеннолетних Галина Михайловна Вечева. А ты, Крюков, встань, пожалуйста. Встань, встань. Пусть на тебя все посмотрят, – и, тяжко вздохнув, Клавдия Петровна села за стол.
К классной доске вышла броская женщина с прической, будто собралась на конкурс красоты. Она несколько секунд выбирала более эффектную позу и, наконец, заговорила:
– Сегодня ночью ваш одноклассник Александр Крюков совершил ограбление продуктового магазина.
В классе раздался дружный вздох.
– Да, да, – продолжала Вечева. – Разбив окно над входной дверью, Крюков проник в магазин и похитил несколько килограммов крупы гречневой, пшенной, риса, а также пачку масла и творога. И лишь оперативность сотрудников милиции помогла обезвредить его. Ущерб государству, как говорится, возмещен.
Она говорила еще. Потом говорила Клавдия Петровна, предложив осудить поступок ученика Крюкова.
Тут же поднялась любимица всех учителей Катя Орлова. Взрослым движением руки она поправила прическу. Из-под волос блеснули золотые серьги.
– Я не понимаю Сашу, – сказала она и сделала удивленные глаза. – Зачем лезть в магазин? Это что – романтика? И вообще, Саша у нас какой-то странный. Ни с кем не общается, все у него какие-то дела, а вернее, как теперь выяснилось, делишки…
Потом выступили другие.
Сашка крепился долго. И все же слезы вырвались наружу, и он кинулся прочь из класса.
– Что я вам говорила? – обратилась Клавдия Петровна к Галине Михайловне. Та понимающе кивнула…
Сашка убежал из родного поселка в областной центр. Там он нашел теплый подвал и, как мог, оборудовал его под житье-бытье. Ел то, что удавалось украсть на городском рынке, в продуктовых магазинах и столовых.
Однажды, прячась от зимней стужи, Сашка забрел в универмаг. В секции ковров он задержался и вдруг почувствовал страшную усталость. Ноги подкосились, и он присел в углу за высокой стойкой ковров.
Проснулся он от непривычной для универмага тишины. Поднялся, а за витриной ночь.
При свете рекламных ламп от скуки начал бродить по этажам. Остановился перед секцией детской одежды, где висели приличные костюмы, пальто, рубашки, на полках лежали шапки.
Еще не осознав, что делает, он скинул с себя свое потрепанное осеннее пальтишко, из которого давно вырос. А потом, немного подумав, и все остальное.
Переодевшись во все новое, старую одежду затолкал в урну.
Утром, когда зал наполнился посетителями, Сашка вылез из-за ковров и преспокойно вышел из универмага.
На улице дул холодный ветер, но он был уже не страшен. И тут же мальчишку обожгла мысль о Машке и остальных гавриках.
Неделю он крутился около универмага, но специально решиться на воровство не мог.
Ночью ему приснилась Машка. Обняв его за шею, она жаловалась ему своими лепестками губ: «Сашок, нам без тебя скучно. Мамка наша, как ты пропал, уже не пьет. Светке она купила пальто, а нам остальным ходить не в чем. Возвращайся домой, Сашок…»
На другой день Крюков спрятался в каком-то подсобном помещении универмага. А ночью набил большую сумку вещами для братьев и сестер.
Его поймали в подъезде собственного дома. Вещи отобрали и составили протокол.
– Тюрьма по тебе плачет, – сказала Галина Михайловна Вечева. – Твое счастье, что тебе нет четырнадцати лет…
Шестой класс ему дали закончить, но школа превратилась для него в каторгу.
Летом мать опять запила. Сашку вызвали в комиссию по делам несовершеннолетних.
– Общественность поселка, – сказали ему, – решила помочь твоей семье и выхлопотала тебе место в школе-интернате. Правда, она далеко отсюда. Но тебе там будет хорошо.
– Я не хочу в школу-интернат! – закричал Сашка. – У меня есть мама, братья и сестры, которых я люблю. А скоро у нас появится еще один ребенок…
Но его согласия, в общем-то, никто и не спрашивал. Разве можно идти против общественности?
В конце августа Крюкова увезли из дома за триста километров. Но душа его рвалась назад. И через месяц он сбежал в родной поселок.
Четыре раза его отвозили обратно. А потом махнули рукой. В школу его не взяли, так как он числился в интернате.
Но «общественность» не успокоилась. Она с помощью народного суда лишила Сашкину мать родительских прав на всех детей, отправив младших сестер и братьев в детский дом.
Мать запила втихую. Квартира превратилась в содом. Приходили какие-то женщины, мужчины. Кое-кто по пьяному делу Сашку поколачивал, а то просто его вышвыривали за дверь, чтобы не мешал.
И Крюков снова сбежал в областной центр, в свой подвал. В короткое время он приоделся, появились деньги. И немалые. Доставал он их просто. Заходил вечером в подъезд и на первом этаже звонил в дверь. Если дверь открывалась, то он спрашивал какого-нибудь Женьку Хриплюкова, извинялся и уходил. Если же дверь никто не открывал, а Сашка по звонку научился определять, когда квартира пустая, то он ловко в темноте забирался на подоконник и через форточку проникал внутрь.
Сашкиных сестер и братьев разбросали по разным детдомам и школам-интернатам. Узнав их адреса, он стал посылать туда посылки.
Машка находилась в соседнем районе. И Крюков поехал к ней, накупив на рынке всякой вкуснятины.
– Сашок, – обхватила руками брата пятилетняя сестренка и вдруг горько, как взрослая, заплакала.
Уезжал он из детдома с тяжелым сердцем. На вокзале его опять поймали.
– О-о! – чуть не застонала при виде его Галина Михайловна Вечева. Не сдержав раздражения, сказала:
– И когда только тебе исполнится четырнадцать лет…
– Скоро, в июне, – не поняв смысла фразы, наивно ответил подросток…

Янт и Вилония сняли шлемы. Янт осторожно отлепил с виска мальчика «мушку» и тихо произнес:
– Бедный ребенок…
– До чего же жестоки люди! Разве они не видят, что сами во всем этом виноваты, – добавила Вилония.
– Отправим его назад.
– А может, – начала было Вилония, и глаза у нее загорелись надеждой.
– Он землянин. Он землянин. Ему плохо, – вдруг затараторил глупый фурако.
Вилония наклонилась над Сашкой и потрогала лоб.
– У мальчика жар! – встревожено воскликнула она и засуетилась, как всякая женщина и любящая мать около родного чада.
– Ну что ты стоишь, словно истукан? – накинулась она на Янта. – Ты же специализировался по земным болезням. Может быть, мальчик умирает?! – из ее глаз покатились слезы. Она их размазывала по лицу тыльной стороной ладони и с тревогой смотрела на Сашку.
Янт долго ставил диагноз, порой разводя руками, и неловко оправдывался перед женой: «Ты же знаешь, что я только-только начал изучать земную медицину… Ну, сейчас. Не торопи».
У Сашки оказалось воспаление легких. Он лежал притихший, но на душе у него было так хорошо и светло, как не было за всю его короткую четырнадцатилетнюю жизнь. Впервые за все годы за ним кто-то ухаживал, впервые кто-то из взрослых отнесся к нему с пониманием и теплотой. От этого у него иногда начинало щипать глаза, и он украдкой смахивал горячую слезу. И все равно ему было хорошо. Даже более того: он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Вилония не отходила от него ни на минуту. Она рассказывала ему о своей планете, о других созвездиях, где ей доводилось бывать вместе с мужем. Сашка слушал и завидовал им белой завистью, и очень жалел, что Вилония с Янтом не хотят идти на контакт с людьми.
Незаметно парнишка оттаял и сам рассказал о своих невзгодах, о судьбе братьев и сестер. А потом, залившись от стыда румянцем, признался, что стал вором.
– Ты знаешь, Александр, – как-то сказала ему Вилония, – мне кажется, тебе нужно пойти в комиссию по делам несовершеннолетних и обо всем, обо всем рассказать. А потом тебе надо окончить школу, устроиться на работу. Тогда ты сможешь забрать сестер и братьев…
День выздоровления, к Сашкиному сожалению, все же пришел. Наступил час расставания. Вилония поцеловала Сашку в отросшие светлые кудри, а Янт протянул ему «мушку», похожую на родинку.
– Александр, – сказал он. – Нам очень жаль с тобой прощаться, но ты землянин и должен жить на Земле. Мы ничего не можем тебе дать, лишь надеемся, что ты будешь о нас помнить. Но на всякий случай прикрепи эту «мушку» к виску. С ее помощью мы будем знать, где ты и что с тобой. От нее, впрочем, ты можешь избавиться в любой момент – достаточно к ней приложить на минуту палец, и она сама отпадет.
Сашка взял «мушку», и на правом его виске появилась еле приметная родинка.

Часть II.   ИНОПЛАНЕТЯНИН

– Ты, Крюков, поздно пришел со своей, так сказать, повинной, – Галина Михайловна Вечева поправила свою шикарную прическу. – Против тебя уже возбуждено уголовное дело. Теперь тебе четырнадцать лет, и ты обязан ответить перед законом.
– Как же так?! – возмутился Сашка.
Вечева отрепетированным движением руки остановила его.
– Не надо кричать. Вопрос давно решенный. Ты – пятно нашего поселка, нашей школы. Тебе общественность сколько раз шла навстречу. А ты? И братья твои такие же. Уже два раза убегали из школы-интерната. В общем, жди. И не вздумай никуда скрываться! Для своей же пользы. На днях мы вызовем тебя на комиссию, там и решится твоя судьба…
Решилась она не в Сашкину пользу – дело передали в народный суд. Он проходил почти при пустом зале. Несколько свидетелей опознали в Сашке квартирного вора. Зачитали характеристику из школы. В ней не было ни одного доброго слова.
Наконец, поднялась представитель защиты, невысокая худенькая женщина, словно подросток. Лишь очки придавали ей немного солидности. Она заметно волновалась, поэтому начало ее речи получилось скомканным и неубедительным. Но постепенно голос ее нарастал.
– Я прошу суд внимательно подойти к судьбе моего подзащитного Александра Крюкова. Не скрою, на его счету десятки краж. Только за один месяц после того, как ему исполнилось четырнадцать лет, он совершил пять краж. Однако прошу суд обратить внимание, в каких условиях воспитывались Александр, две его сестры и два брата. В прошлом году появилась еще одна сестренка. Отца нет. Почти все дети от разных мужчин. Мать на протяжении всех лет выпивала. Ее лишили родительских прав лишь в прошлом году, когда Александр был уже взрослым мальчиком. Его неоднократно отправляли в интернат. Но каждый раз он сбегал оттуда. И в этом его можно понять. Он любит свою семью, и не мог оставить младших сестер и братьев на произвол судьбы. Но общественность этого не учла и оказала ему медвежью услугу. Я много беседовала с Александром, его мамой, ездила в школу-интернат, где учатся его сестра и два брата. И я убедилась, что Александр – добрый мальчик. Сам, живя по подвалам, он собирал посылки и отправлял их в детский дом и школу-интернат сестрам и братьям.
– На ворованные деньги! – выкрикнула из зала Клавдия Петровна, присутствовавшая на суде как представитель школы.
– Да, на ворованные! – Подтвердила защитник. – Но я уверена, что если бы у Александра была возможность работать, он не украл бы ни копейки и так же отправлял посылки.
Ее речь внесла смуту в души тех немногих, кто сидел в зале. Были там и двое потерпевших, у кого Сашка похитил деньги и вещи. Один из них – солидный седовласый мужчина – низким басом возмутился:
– Я не понимаю, почему этого мальчишку посадили на скамью подсудимых? Ему помочь надо, а не судить. Да пропади они трижды пропадом эти деньги и несчастные часы, которые он у меня стащил, я готов ему хоть сейчас вдвое больше дать.
– Прошу тишины! – застучал по столу председатель суда. – Иначе попрошу покинуть зал заседания…
Сашка с благодарностью смотрел на свою защитницу. Потом перевел взгляд на дверь, и чуть было не закричал от радости: в самом углу сидел Иван Иванович. Парнишка расплылся в улыбке.
– Посмотрите на него! – злорадно и громко произнесла Клавдия Петровна. – Да для Крюкова здесь не суд, а балаган. Сидит и еще смеется над нами!
– Ничего я не смеюсь, – буркнул Сашка и насупился, но оттого, что он теперь не одинок в этом зале, на душе стало светлее. Он уже не переживал из-за отсутствиия матери.
Объявили перерыв. Два милиционера, стоявшие около юного подсудимого, обсуждали чемпионат по футболу. Им настолько была неинтересна Сашкина судьба, что они ни разу не удостоили его взглядом. Лишь представительница защиты не знала, куда деть свои руки, и все перекладывала бумаги с одного места на другое.
– Встать! Суд идет!
Сашка слушал приговор, и глаза его становились все больше и больше.
– За что? За что два с половиной года? – беззвучно шептали его губы.
Он повернулся к двери. Иван Иванович сидел, наклонив голову и обхватив ее руками.
Из зала донесся возмущенный бас седовласого мужчины:
– Хоть бы отсрочку дали, а то сразу в тюрьму!
Тюрьма! Это слово ассоциировалось с темным мрачным замком, с тесными и влажными от сырости казематами.
На самом деле воспитательно-трудовая колония находилась чуть ли не в центре областного города. На ее территории стояли двухэтажные светлые здания: столовая, казармы, школа, училище, производственные мастерские и цеха. Были даже спортзал и бассейн.
Все это Сашка видел мельком, пока его вели в ДИЗО – дисциплинарный изолятор, где он и еще несколько новичков должны были пройти карантин. За спиной громко щелкали электрические замки, словно воздвигая непреодолимый барьер за внешним миром.
– Вот, Крюков, здесь ты проведешь две недели, – открывая камеру, сказал усатый сержант, – а потом тебя переведут в общую казарму. Ну, чего встал, проходи…
Захлопнулась дверь, подросток растерянно смотрел по сторонам: на зарешеченное окно, на четыре койки в два яруса и на веснушчатого круглолицего мальчишку, который все еще стоял навытяжку посреди камеры.
– За что залетел? – присаживаясь на табурет, спросил тот, пристально приглядываясь к новичку, чтобы знать, как вести себя дальше. Видно было, что он не из храброго десятка, хлебнул «науки» от блатных в следственном изоляторе. Там, действительно, суровая школа для подростков, где они, по заведенной кем-то системе, сидели со взрослыми преступниками. Воры в законе и полублатные быстро просвещали их в области уголовного мира, учили своим жестоким законам. А тем из пацанов, кто не желал подчиняться воровским правилам, быстро «ломали рога». «Ломать рога» – это не только побои, но и кое-что похуже, когда у человека отнимают волю и даже честь.
Поэтому мальчишка приглядывался к Сашке, в душе побаиваясь, что тот начнет с ним делать то же, что и взрослые в следственном изоляторе.
– Так за что попал-то? – снова спросил он.
Сашка сел рядом на табурет… и заплакал.
– Ну, это ты брось, – повеселев, проговорил мальчишка, сразу смекнув, что его сосед такой же зеленый, как и он сам. – Я, например, два года схлопотал за угон машины. Знаешь, я вообще-то шофером хотел стать, а где в нашем поселке водить научишься? У нас не то, что мотосекции – простого клуба нет. А тут какой-то парень на «Жигулях» прикатил к нашему дому, а ключи не вынул. И я подумал, пока он в гостях у соседей будет, успею на речку сгонять (там пацаны купались) и обратно… Вот так и попал сюда… Меня вообще-то Женькой зовут. А тебя?
– Сашкой.
– Лучше Шурик.
– Пусть Шурик.
После обеда в камеру зашел начальник колонии. Женька резко вскочил с табуретки, напыжился и как заорет: «Здравствуйте!!!»
Сашка от его крика, аж отшатнулся.
– А ты почему, Крюков, не здороваешься? – спросил начальник.
– Здравствуйте, – вежливо вполголоса сказал Сашка.
– А если немного громче?
– Здравствуйте!
– А еще.
– А зачем кричать? – удивился Сашка. – Не в крике дело, а в приветствии.
Начальник поднял одну бровь и с интересом поглядел на странного подростка.
– Хорошо, – наконец проговорил он. – На двое суток в карцер! – обратился он к сержанту. – Пусть немного подумает, что здесь не пионерский лагерь.
За двое суток в карцере к Сашке несколько раз заходили работники колонии. Но он так и не научился, вернее, не захотел душераздирающе орать приветствие. Психолог со вздохом записала в личное дело Крюкова слово «олигофрен»
– Шурик, ты мне так и не успел рассказать, за что залетел, – сказал Женька, когда Сашка вернулся в камеру. Но тот, насупившись, молчал. И лишь ночью, глотая слезы, поведал тому всю свою историю. Даже о встрече с Иван Ивановичем и Виолонией. Умолчал только о родинке на правом виске.
Карантин закончился, и оба подростка очутились в казарме. Они попали в третий отряд, который размещался на втором этаже добротного кирпичного здания.
Впрочем, вся колония была сработана добротно, на совесть. И если бы не одинаковые робы подростков и не погоны взрослых, да не сторожевые вышки и колючая проволока, можно было бы подумать, что здесь просто школьный спортивно-трудовой лагерь.
Внешняя чистота и порядок обрадовали Сашку. Карантин и карцер показались ему страшным местом, куда лучше не попадать. Но вечером к нему с Женькой подошел курносый хитроватый парнишка.
– Зайдем в туалет, – сказал он, – разговор есть.
– Говори здесь, – ответил ему Сашка.
– Не, Шурик, идем, – засуетился Женька, а то хуже будет.
– В туалете стояло пять или шесть подростков.
– Ну, кто такие?! – грубо проговорил один из них – коренастый парень, с жесткими голубыми глазами и выколотым на руке крестом. – Чего молчите?! Хорек! – приказал он курносому. – Дай им по горячему.
Хорьков по кличке Хорек послушно врезал по пинку новичкам. Сашка от ярости весь покраснел, но сдержался.
– Что еще надо, Кузя? – обратился Хорек к парню с наколкой.
– Пусть робу снимут, мы ее корешам в первый отряд продадим, а взамен пусть это оденут, – и Кузя кинул на пол поношенные и выцветшие робы.
Женька непослушными руками уже расстегивал пуговицы, а Сашка, дрожа от злости, ненавидяще смотрел по сторонам.
– Не понял! – подошел к нему Кузя. – Ты чо, козел, права пришел качать?! Делай чо велено!
Он взял за грудки Сашку и притянул к себе.
– Отпусти! – прохрипел Сашка и стукнул того по рукам.
– У–у, падла! Получи скандальчик!
От сильного удара у Сашки зазвенело в голове. Но тут со всех сторон посыпались еще удары и пинки. Он упал, отбиваясь…
Женька стоял в одних трусах и со страхом взирал на избиение.
– Ну, все, хорош, - сказал Кузя. – Хорек, ты про этого что ли говорил, что его в следственном изоляторе того? – указал он на Женьку.
– Про него, – осклабился Хорек.
– Что дрожишь-то? Не боись, при мне тебя в обиду никто не даст. Главное – слушайся меня и все. Усек? А ты, Крючок, ползи отсюда. Это не про твою честь.
Сашка поднялся и, не поняв, о чем идет речь насчет Женьки, вышел из туалета. До него лишь долетел обрывок фразы: «Отстаньте, ребята. Чего вам надо? Ну не надо!»
Утром отряд построился в коридоре. Воспитатель, старший лейтенант Нечипоренко шел вдоль строя, затем заглянул из коридора в открытую дверь.
– Это еще что такое?! – удивился он.
– Сейчас оденусь, – сказал Сашка, пытаясь развязать робу, кем-то ночью связанную в узел.
– Это новенький, – начал объяснять Кузя. – Его вчера привели, когда вас не было. Он еще не привыкший к нашей дисциплине.
– Вот ты бы, Кузнецов, и взял над ним шефство, – сказал Нечипоренко. – На первый раз прощаю я его.
Кузнецова в колонии начальство уважало. В его личном деле были почти одни благодарности. При нем на уроках в школе не было ни шума, ни нарушений. А в производственных цехах ребята вдвое больше выполняли норму, когда там работал, вернее, командовал Кузя. Не случайно его назначили председателем совета отряда, старостой класса и думают ходатайствовать о досрочном освобождении.
– Мы бы взяли над ним шефство, – набравшись наглости, влез в разговор Хорьков, – да он какой-то чокнутый: вчера вечером взял и лампочку в туалете раскокал.
– Кто, я?! – возмутился Сашка.
– А то кто же? – сказал Кузнецов. – Мы все видели.
Несколько голов согласно закивали.
– Даже еще один новичок видел, – добавил Кузнецов. – Правильно я говорю, Женя?
Женька поднял затравленные глаза, встретился взглядом с Сашкой и выдохнул:
– Да…
– Так ты еще и врун! – зло посмотрел на Сашку старший лейтенант. – Значит, не зря про тебя в личном деле написано… Ну, да ладно. Время покажет.
Потекли однообразные будни. Подъем, зарядка, завтрак, школа, обед, работа в мебельном цеху, ужин, отдых, отбой. И всюду строем. И всюду железные калитки с электрическими замками. Производственная зона, бытовая зона. Бытовая зона, производственная зона.
Сашку били еще несколько раз, но он не сломался, не стал шестеркой, чем вызывал у Кузи жгучую ненависть. Но не побои оказались страшны, а то, что его тайна перестала быть тайной.
Сашка проклинал себя, что в минуту душевной слабости доверился Женьке и рассказал о пришельцах. Теперь над ним открыто смеялась вся колония вместе с воспитателями, учителями и мастерами производства. С ним несколько раз беседовал психолог, что-то записывал в личное дело.
За Сашкой вместо клички Крючок прочно прикрепилось прозвище Инопланетянин. И никто – ни ребята из отряда, боявшиеся Кузи, ни взрослые – не пытались наладить с ним контакта. Вот эта духовная пустота и была страшнее кулаков.
По ночам ему снились братишки и сестренки, особенно Машка. Но мать ни разу не приехала к нему в колонию. И Сашка, действительно, порой смахивал на чокнутого. Он мог подолгу смотреть в одну точку, не видя и не слыша ничего вокруг. Собирая шкафы, он часто путал детали, за что получал нагоняй. И вскоре карцер, которого он вначале так боялся, стал местом его душевного отдохновения.
Но однажды Сашка не выдержал и сорвался. Сорвался настолько сильно, что его чуть не отправили в психиатрическую лечебницу.
Ночью он проснулся от странного чувства – чувства беды. Он несколько минут лежал, пытаясь понять, что произошло.
Полная луна светила в окно. С коек доносилось посапывание пацанов. Вроде все спокойно. Но ощущение чего-то страшного не покидало его.
Сашка приподнялся с постели и вдруг дико закричал. Рядом, с широко раскрытыми глазами на куске провода, привязанного к спинке койки, полувисел Женька.
Кто-то уже включил свет, суетился рядом, распутывая провод. А Сашка смотрел в мертвые глаза мальчишки, когда-то мечтавшего быть простым шофером.
Наконец он с трудом оторвался от этих глаз и медленно повернулся. Около стены стоял Кузя, бледнее мела. Его тоже поразила смерть парнишки, которого он считал чуть ли не своим рабом.
– Это все ты, гад! – медленно, сквозь зубы процедил Сашка.
Все притихли, увидев его лицо, и расступились, освобождая дорогу.
– Это все ты!!! – страшно закричал Сашка и кинулся на Кузю.
И тот, растеряв всю свою уверенность, лишь руками закрыл лицо, и даже не сопротивлялся.
Несколько работников колонии, прибежавших на шум, пытались унять Сашку. Но сладить с ним оказалось непросто. Его оголенные нервы придали телу невероятную силу. И лишь когда иссякла физическая энергия, началась истерика.
Сашка катался по полу, кричал, матерился, чего раньше себе никогда не позволял, бился головой о койки. В общем, на какое-то время на самом деле потерял рассудок.
Его отправили в изолятор. А чтобы вдруг тоже не покончил собой, изъяли все, из чего можно сделать что-то хоть чуть-чуть похожее на орудие самоубийства.
Правда, наутро его выпустили. С ним долго беседовали начальник колонии и психолог. Сашка слушал их и согласно, словно китайский болванчик, кивал. А в душе была космическая пустота. Ничего. Ни радости, ни горя, ни злости, ни обиды. Вакуум.
– Мне кажется, тебе надо отвлечься, – сказал начальник колонии. – Лучше всего в этом помогает работа. Поэтому сегодня посколачивай ящики. Договорились?
Сашка еще раз согласно кивнул.
После обеда до самого вечера он усердно стучал молотком и загонял в доски новые гвозди. Работал рядом с мебельным цехом на производственной зоне. Напротив него за высоким забором высилась сторожевая вышка. Охранник смотрел в другую сторону, на город, откуда доносился шум машин.
Та зазаборная жизнь Сашке казалась далекой-далекой. Но и в казарму возвращаться было выше всяких сил. Он прислонился к штабелю ящиков. Перед ним возвышалась гора других ящиков, сколоченных им. Около нее лежала канализационная крышка.
Сашка приподнял ее и увидел канализационный колодец. «Отсижу лучше потом десять суток в карцере, чем сегодня смотреть на Кузю и его шестерок», – равнодушно подумал он и незаметно спустился вниз.
Вскоре до него донеслись крики.
– Крюков! Мать твою перемать! – орал Нечипоренко.
– Крюков! Брось дурить! – громко кричали мастера производства.
– Инопланетянин! Вылазь! Все равно найдем! – На все голоса звали его мальчишки.
А Сашка сидел под землей, прислонившись спиной к какому-то вентилю, и горько плакал, как только может плакать четырнадцатилетний парнишка.
«Почему мир так жестоко устроен? – думал он. – Разве я виноват, или виновата Машка, что мы никому не нужны? В школе учителя заботятся лишь о своем собственном благополучии. А та же Клавдия Петровна, она хоть раз поинтересовалась у меня, что я ел, и ел ли я вообще? Вот! Я что, вором родился? Да я лучше всю жизнь эти ящики колотить буду, но чтобы мои гаврики с Машкой сыты и одеты были… Интернат, забота о детях! То-то я оттуда убегал, и Машка не может там жить. Кому мы там нужны? Запихали в один дом сотни никому не нужных мальчишек и девчонок и радуются – вот какие мы добренькие, вот какие мы хорошие, счастливое детство вам, дети, сделали. А чуть что не так, то сразу в колонию. А что с нами церемониться – мы же отбросы общества, дети матерей-одиночек или родителей-пьяниц… А Женька? Он что те «Жигули» угнал, чтобы продать или на запчасти разобрал? А теперь, где он, Женька? Не могу, не могу я больше здесь».
Сашка утер глаза и полез по скобам вверх, отодвинул крышку канализационного люка и выбрался наружу.
 На улице уже давно стояла ночь. Сашка поднял голову вверх и поразился звездности неба.
– Эх, Иван Иванович, – грустно прошептал он. – А какие ты хорошие слова говорил. Лучше бы я тебя не встречал. И не нужна мне больше твоя родинка, носить ее не хочу, как и видеть тебя.
И Сашка приложил указательный палец к правому виску. Через минуту «мушка» отпала. Сашка подержал ее в руке, а потом с силой запустил в ночь…

Охранник от неожиданности чуть было не выпустил очередь из автомата: над производственной зоной прямо в воздухе, метрах в пяти от земли, висела необычная штука, похожая на огромную сигару. Вдруг из нее вырвался четко очерченный зеленоватый луч около метра в диаметре. Из темноты от груды ящиков вышел мальчик. Он нерешительно постоял и ступил в круг. Его ноги оторвались от асфальта, а сам он быстро поплыл вверх. Миг, и «сигара» исчезла.
Охранник протер глаза. «Чего только не почудится», – подумал он и повернулся в сторону улицы. В домах кое-где еще горел свет. Там жили люди совсем другой жизнью…