Первая любовь iv гл

Иоаннис Кондилакис (1861-1920)

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

повесть
(перевод с греческого)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Обратная дорога обошлась без происшествий, но по прибытии нас ожидала крайне неприятная новость: в наше отсутствие домой к тете Деспине приезжал городской врач… Осмотрев внимательно Вангелу, он сообщил, что болезнь совершено безнадежна и жить ей осталось недолго!..
Весть эту принесла нам моя сестра, и вот теперь мама как будто бы уже и сочувствовала «несчастной девушке», сочтя необходимым поделиться куда большими подробностями: «А у Вангелы-то чахотка!.. И нет никакого спасения – болезнь-то силы ейные истощает, и кашель не преставая душит!.. Оттого и кровь пошла из грудины. Вот ведь как!»
– Я б отправила тя, сынок, навестить их, – подытожила мать, – да недуг у Вангелы сильно заразный… Боязно мне что-то! А значит мне к ним идти!.. А как иначе-то, – родня всё ж таки!
– Так она вправду умрет? – едва слышно пробормотал я, размышляя о смерти, в которой впервые настолько близко я распознал её неумолимую силу и пугающую тайну.

Мама действительно ходила к тете Деспине, но та, кажется, скверно встретила её, потому что вернулась она мрачной, недоброй от распирающих её упрямства и желчи – будто дёгтем на смех вымазанная! А когда мы спросили о Вангеле, вся её злоба так и вырвалась наружу:
– Библию-то она, вишь, уж до дыр затаскала! А Бог-то – не слепой!.. Нет! Каждому по делом и по душе воздаст! Мой ведь грех, что пожалела её – утешить пошла! Господь свидетель, – всё по-человечески хотела!.. И что?! А мать-то её – та еще!.. Ждала! Надумала себе всякого, – в ноженьки я им приду броситься… Но не ихняя в том вина! Это ж я сама себя тешила, будто люди они и человеческого сочувствия заслуживают!
Позорной теперь показалась всем нам болезнь Вангелы, – в таких жутких красках расписала мать состояние больной.
– И дышать уж едва способная – всё только кашляет и задыхается!.. А уж как заходиться начнёт, то почернеет вся – того и гляди помрёт… И такое у ней истощенье и бледность, что ежели б не кашель – враз за мертвеца принять можно!.. А ещё, слышь, и рот ей воском залепить, для правдоподобия... Вся сгорбилась, осунулась, щеки впали, глаза ввалились – не иначе как старуха шестидесятилетняя! Эх, даже собаке плешивой проклятья такого не пожелаешь! Но не в том зло её!.. Другие через эту её скверну в опасности живут! Ведь ходят же, навещают их люди… А болезнь эта, сохрани Боже, ненасытна, как 'огонь! Доктор велел, чтоб ребятня и вовсе к ней не приближалась. Ну а как скончается, чтоб всю одежду до единой ниточки сожгли! – и ту, что носила, и в которой спала. К ней же и тётки наши наведывались, да как разузнали, что доктор сказал, так всё – шабаш! Вот так и помрет в одиночестве зачумленной!..
– Так она умрет? – вновь пробурчал я в задумчивости.
– Чего сказал? – переспросила мать.
– Ничего!.. – обрезал я в раздражении.

Ночью во сне я видел Вангелу такой, как описала её моя мать… Я сидел у неё на коленях. Под её платьицем не чувствовалось тела, только кости – один скелет, без плоти... Её изможденное лицо казалось мертвецки бледным. Оторопь охватила меня. Я попытался вырваться, но недоставало сил: её руки – сухие и сморщенные жилы – намертво вцепились в меня, сжимая в объятиях, и я почувствовал, как затрещали её кости. Потом она принялась зацеловывать меня стылыми губами: в нос пахнуло удушливым ладаном; дыхание её сбилось в надрывный кашель и обильной мокротой она запрыскала мне щёки… И тут из её худосочной груди хлынула кровь, окрасив алым сухие и растрескавшиеся губы. Кровь сочилась изо рта, а лицо скривилось в растерянной улыбке...
Я рванул изо всех сил, пытаясь высвободиться из её объятий, но чахоточная стиснула руки еще сильнее, опрокинув меня на спину. Не прекращая чудовищно улыбаться, Вангела склонилась ко мне совсем близко:
– Неужто противно тебе?! Ну разве ж может быть противно?!
Окровавленными губами она приникла к моему рту. Но вместо того, чтобы сопротивляться, я полностью покорился, погрузившись в негу, подобно которой я никогда раньше не испытывал!.. Сон вспыхнул и растворился в несуразном том наслаждении.

После той ночи я странно ощущал себя... Запутался. Что-то изменилось в моей душе и в одно мгновение я стал другим. К охоте и ружьям страсть напрочь угасла. Да и многое другое, что мало по малу начинало пробуждаться во мне новыми интересами, показалось вдруг никчёмным. Зато Вангела возвращалась в мое сердце!.. Даже больной, изуродованной, пугающей, в том самом образе, который запечатлело мое воображение, я вновь полюбил ее. Но это была уже другая любовь – через боль! Теперь я любил ее, потому что она страдала, потому что увяла ее молодость и красота, потому что она умирала… Ведь вся эта напасть с ней из-за моей матери и из-за меня!.. Мама оскорбляла Вангелу, клеветала и ненавидела её со всей своей яростью, хотя та ни разу, ни единым грубым словом, даже не посмела отозваться о ней как-нибудь дурно. Ну а что я?! Разве ж своим безразличием не сделал я её смерть еще ближе и мучительнее?! Позволил себе увлечься какой-то охотой, отрекшись от той, которая так сильно меня любила, так любила!.. Впервые в моей душе ясно возникло понимание мужской чести и мне стало стыдно – за мое малодушие, слюнтяйство, за никчемность, неспособность быть достойным женщины. Каким же эгоистичным, трусливым и жестоким я наверняка показался ей – той, что пожертвовала собой ради меня, а теперь из-за меня погибала?!

И стоило лишь представить, что болезнь Вангелы закончится смертью через месяц или два, отчаянием защемило сердце! Она же умрет с мыслью, что я не люблю её, а то и вовсе – испытываю отвращенье, презираю! Разве ж не лучше и мне умереть вместе с ней?!
Я больше никогда не увижу её! В этом мире не увижу... Неужто это так неизбежно?! А предрешено ли?! Жуткая мысль о непреодолимой смерти нагнетала боль, теснила сердце и воскрешала любовь – новую, незапятнанную, духовную. А смерть своей страшной тайной теперь всецело занимала мой ум, отметая все телесное и истончая плоть благородными помыслами. Я тонул в романтическом чувстве, и объектом влечения было уже бесплотное, почти нематериальное существо…
 
Тем временем меня охватила сильнейшая тоска – тупая, неотступная, превращавшая меня в угрюмца. Домашние видели от меня только неучтивость и раздражение. Пропадая на охоте, я напрочь забывал о ружье, что попусту болталось на плече, – так хотелось одиночества! Оставаясь надолго в городе, я разучил несколько печальных песен, самых известных на тот момент: напевал их себе тихонько, скитаясь бесцельно по глухим закоулкам… Но с настроением моим более всего ладилась «Смертью опоенная», написанная Соломосом про несчастную девушку. Когда я пел её, глаза мои всякий раз наполнялись слезами – как же подходила она моей Вангеле!

Как-то поздно вечером, навестив сначала Василия, и вместо того, чтобы вернуться домой, поплелся я в верхнее село и вскоре оказался возле крохотного дворика с апельсиновым деревом. Был я полон решимости повидаться с Вангелой, поговорить с ней или просто побыть рядом. Потребность увидеть её была настолько велика, что я пренебрег всеми ужасами, которыми застращала меня мать. Одно лишь смущало: я порядком боялся, что из-за досады на мою маму тетя Деспина сорвется именно на мне!

Немного замешкавшись у калитки, я вдруг услышал характерный кашель и понял, что Вангела где-то во дворе. И вправду, подойдя ближе, в темноте возле дерева я разглядел её силуэт. Вечер был жаркий, для дома душный, и больная выбралась наружу. У двери дома я позвал ее тихонько:
- Вангела!
Черный силуэт вздрогнул:
— Это ты, Георгий?! — отозвалась она в полный голос.
Я вбежал во двор и упал в её объятия. Почувствовал, как дрожали её ослабевшие руки: усилий ей стоило удержать меня на расстоянии…
Она усадила меня подле себя на скамейку:
— Зачем ты пришел?! Мало тебе что ли страданий – моих недостаточно?! Уж и сил нет никаких!..
— Узнал, что болеешь… А тебе лучше, чтоб я не приходил?!
Поначалу она стушевалась, но тут же сделала над собой усилие:
— Нет, не лучше!.. Но тебе нельзя здесь...
Удушливый кашель помешал ей договорить.
— Да разве ж позволено мне хотеть чего пожелаю?! – вспылила она разом, как только утих приступ. – И все-таки правильно ты сделал, что пришел! И лучше оно, что ночью-то!.. Не увидишь, что со мной сделалось…
Вангела умолкла, и я ощутил её беззвучное рыдание.
— И хоть умом, — продолжила она, едва успокоившись, — я всё твердила себе, чтоб ты и вовсе не приходил, но сердцу невмоготу было! Я всегда ждала тебя, надеялась, - не терпелось увидеть! Прежде, чем умирать… Это правильно, что ты пришел… Ведь не суждено ж знать…
— Нет, ты не умрешь! Я не хочу!.. Не позволю тебе умереть! — почти сорвался я в крик и снова бросился к ней в объятия, но она снова отстранила меня.
— Ну а разве ж мне хочется?! — сетуя, возразила Вангела, — и никто не захочет! А если судьба так распорядилась?! Вот и врач мне сроку не дает. Прямо-то никто и не скажет, но я и сама всё понимаю! Жизнь-то во мне уж затухает, едва теплится, как тот фитилек без масла… Вот и жизни порадоваться не успела… А хочешь знать, когда я умру? Вот как листья с дерева опадут... И я, словно один из тех листочков увядших, - тоже опаду, и унесет меня ветер далеко-далеко прочь…
— Ведь сказано ж тебе – ни слова больше про смерть! Я у Богоматери Каливной был... И молился ей... Исцелит она тебя! В молитве ежеденно за тебя прошу! Да и тебе самой, - отчего ж не сходить к ней?! Такие великие чудеса она всем творит!
— Не могу я, родненький!.. Сил-то откуда мне взять?! По дороге туда и помру.
— И то верно, - далеко это отсюда… А наверху-то, на сырту, вообще самое пекло!
— Зато в Успенский меня обещались взять, хотя и туда тоже путь-то не близкий. На все воля Божья! Вот пусть меня она и управит!..
На мгновение мы оба умолкли.
— Ты б лучше сказал, когда в город собираешься? – словно воспрянув духом, спросила Вангела.
— В начале сентября.
— В сентябре значит? — устало повторила она. — Вот и листья начнут опадать… Послушай,
прежде чем уедешь, увидеть тебя хочу!
— Так я ж здесь пока, - приходить к тебе буду!
— И своей мамы не побоишься?
— Никого я не боюсь! Сам я за себя решаю и буду делать всё, что захочу!
— Слыхала я, что на охоту выходишь! — воодушевилась Вангела.
— Хожу, но уже и не особо нравится.
— Это почему ж так?
— Просто не нравится, - откуда мне знать?!
— Ты, Георгий, сказал, что приходить ко мне будешь, - лучше не надо! Не стоит! Не хочу, чтоб ты приходил, — для твоего же блага не хочу! И не потому, что матери твоей боюсь или попреков людских, — я уж ничего не побоюсь!.. – в сердцах распалилась Вангела. — А я уж и не в этом мире-то… - словно осекшись, под конец пробормотала она так тихо, что я едва смог расслышать.
— Одного я боюсь, — продолжила она, — греха! Разве ж не грех это, солнце мое, идти против воли той, что родила тебя?! И поклялась я, – там поклялась, – Вангела перекрестилась, – не здесь!.. За тебя я боле всего боюсь, потому как знаю, что заразен недуг. И ежели позволю тебе приходить – равно как зла тебе пожелала! А разве ж могу я зла тебе хотеть?! И что ж на мне за грех-то такой великий, о котором даже и не ведаю, что судьба со мной так жестоко поквиталась?! — тут Вангела разрыдалась, не имея более сил сдерживаться. – Смертью она мне дышит и всем, кого люблю, кто мне дорог, и всем страшно, и все должны чураться меня – даже родная мать! Так что и доживать мне одной свое убогое сиротство…
— Но у меня-то нет страха! — возмутился я очень искренне, пытаясь перебить поток её безотрадных ожиданий.
— Знаю! Тебе не страшно, но страшно мне оказаться виновной в твоей, не дай Господи, болезни - да ещё какой! Так лучше ж на десять смертей пойти, потому как не будет мне там покоя!.. А я хочу, чтоб ты жизнью жил и радовался каждому её мгновению, тогда и я там буду счастлива!..
Вангела на миг умолкла, и мы, будто затаившись, сидели, не проронив ни звука, прислушиваясь к шорохам густой распаренной ночи.
– Ты единственно, – ворвалась она в тишину, – вспоминай обо мне. Помни о злополучной девушке, которая любит тебя безмерно и заберет эту любовь с собою. Ради моей, прошу тебя, любви не приходить сюда! Разве что поглядеть на тебя издалека, одним глазком – и только… И когда уезжать будешь – чтоб попрощаться приди!.. Бог весть, увидимся ли вновь!
Договорив, она поднялась. Только сейчас я смог разглядеть, как под черным капотом выступали её исхудавшие угловатые плечи, и обликом своим Вангела казалась мне ещё обречённее!..
— Мне домой нужно, – благодушно пояснила она. — Мама спит. Из-за моих мытарств ей, сердешной, ни ночью ни днем покоя. Проснется, а меня и след простыл, – распереживается, боюсь!.. Пойду я, Георгий… И если любишь меня, сделай, как сказала. Едва касаясь моих волос, она нежно взъерошила их, и, прежде чем успела отдернуть руку, я поймал ее за кисть, и припал губами к иссохшим пальцам…
Я возвращался домой: глаза затуманились от слез, ступая наугад, я почти не различал дороги, путаясь в смазанных очертаньях дремлющей природы.
Многое на тот момент мне представлялось непостижимым: когда сквозь сумрак я пристально всматривался в землистое лицо Вангелы, оно не выглядело отталкивающим, хотя и глубоко несчастным. Более того, её немощная, страдальческая фигура впечатлила меня очарованием иной красоты, и сон накануне был неразрывно связан с этим нелепым очарованием.

Остаток ночи я не мог спать: мысли тоскливые и безрадостные блуждали в моей голове, не давали покоя, а тело маялось от бессонницы.
Самым навязчивым был помысел о том, что не избегать я должен Вангелу, в страхе заразиться, - наоборот, стремиться к этому и, конечно, умереть вместе!.. Моё безразличие теперь воображалось вдвойне чудовищнее: как же я мог позволить себе такое, когда она всем сердцем меня любила?! А значит мне положено страдать и умереть за свою бесчувственность и неблагодарность!
Но почему же ей обязательно умирать, – откуда такая уверенность? Из-за этой болезни?! Другие-то вон выздоравливают, – сколько их там заболевших, – а ей значит умирать?! Ну и что, если врач сказал, – Богу и мёртвого воскресить возможно! С той верой, что у меня была в те годы, для чуда всегда оставалось место... Неужели всемилостивый Господь допустит, неужели Пресвятая заступница, позволит случиться такой страшной несправедливости?! Столько скверных людей преспокойно живут себе, а жестокой смертью умирать девушке, не причинившей никому зла?!

Сколько раз мне доводилось размышлять над этим, и сколько раз я испытывал разочарование до полной потери веры в существование хоть какой-то справедливости, хотя и не переставал верить в высшую ценность добродетели!

В пылу всех этих раздумий я принял важное решение – спасать Вангелу! С той верой, что была у меня, всё казалось мне возможным!.. Из Священного Писания я знал, что не только страждущие от всяких болезней способны исцеляться, но даже и мертвые возвращались к жизни. И для чуда достаточно иметь веру! Так почему же и Вангеле не принесет она исцеление?! И я был убежден, что обладаю такой особенной верой.
Готовый пожертвовать собой ради спасения Вангелы, я без колебаний задумал посвятить себя в монахи и даже стать аскетом, молиться денно и нощно за её жизнь, но в епархии нашей на тот момент – ни одного монастыря! Однако была у меня на примете одинокая часовенка Пресвятой Богородицы неподалеку от деревни, в тихом и безлюдном месте. В ней редко служили, но ключ всегда лежал в нише над дверью, – любой мог зайти и помолиться. Мне же она дала удивительную возможность: каждый новый день под предлогом охоты уходил я из дому, запирался внутри и проводил там около часа пред иконой Пресвятой Владычицы, вымаливая на коленях здоровья для моей дорогой Вангелы. Я разговаривал с Богородицей – со всеблагой и милосердой матерью, знающей всё о человеческой боли и страданиях, и я не мог сдержать слезы, настолько откровенной и искренней была моя молитва, и так ясно я ощущал Её присутствие.

Мать поощряла эту мою тягу к охоте, не подозревая подлога, а я устремлялся в свою «пустыньку» для молитвы – неуместным мне казалось любое развлечение, когда Вангела так сильно страдала.

Порою я приходил в такой духовный восторг пред иконой Богородицы, что на мгновение казалось, будто святой её лик озаряет улыбка, полная самой доброй надежды, а губы её что-то шепчут в ответ…

Памятуя о данном мной обещании, ходил я всегда по дороге мимо дома Вангелы. Не знаю, замечала ли она меня, – я её ни разу не видел, лишь временами отдалённо слышал её жуткий кашель. От тёти Деспины я узнал, что Вангеле становится только хуже, и она тут же не преминула мне указать, чтоб я и не думал к ним захаживать, что ей не нужны пустые пересуды, и что с неё и так хватит страданий…

Мама каким-то образом прознала о том, что я бываю возле дома Вангелы… Не могла она не заметить во мне и перемен в настроении: всякий раз, когда друзья звали меня на охоту, я даже не пытался скрывать своего неудовольствия, а то и вовсе их молча игнорировал!.. Но не моё унылое состояние так беспокоило мать, - ощутимая потеря в весе и бледность лица вызывали у неё по-настоящему тревожные чувства: 
— Георгий, сынок, не хочешь ты меня послушать, и это сводит с ума! Разве ж не говорила я тебе не ходить к ним?!
— А тебе ктой сказал, что хожу? – небрежно бросил я в ответ.
— Так люди вокруг и говорят: «зачастил мол туда»… Будто я и сама не вижу?!
— Ну а если и хожу?! – вызывающе поглядел я на мать. Даже если домой, – и что?!
Мать с удивлением, стараясь не выказывать раздражения, посмотрела на меня.
— И где ж ты таким речам-то преуспел?! – едва сдерживая досаду, начала она. — Не хочешь ли сказать, что тебе до меня и дела никакого?! Я, сынок, — продолжала она, немного смягчившись, — не для зла тебе втолковать-то всё пытаюсь!.. Кто ж еще тебя так любит, как я – мать, родившая и вырастившая тебя, – об этом хоть подумай! А внушала я тебе всё оттого, что больные они, и хворь эта их – злая и заразная порча! А если, упаси Господь, заболеешь?!  Кому здесь огнем гореть как не мне – матери твоей?! А ты, должно быть, думаешь, что я это со зла, от упрямства своего?!..
Вспомнились тотчас слова Вангелы, что непослушание матери — тяжелейший грех!.. Поначалу меня так подмывало взбунтоваться, но я все-таки сдержался и больше ради неё самой, столько претерпевшей от болезни. А ласковые интонации матери обескуражили меня окончательно:
— Я только один раз её и навестил, — вырвалось невольное признание, — она запретила мне к ней приближаться, чтобы не заразился! А ещё Вангела просила больше не ходить к ней, разве что ещё разок, чтобы попрощаться, – один-единственный, прежде чем я уеду в город.
— И ты пойдёшь?
— Пойду. — твердо ответил я.
— И даже если я попрошу?
— Не проси, все равно пойду – не могу я не пойти!
Лицо матери вспыхнуло краской, но она сумела совладать с гневом и ответила мне в спокойном тоне:
— А если заразит она тебя? Если кровью харкать начнешь?!
— Ну значит начну. – с невозмутимым высокомерием заявил я. – А каково Вангеле-то умирать?! Пусть и я заодно.
— А до матери тебе и горя мало?! – всплеснула она руками в отчаянии. – И что рассудком мать тронется, ежели тебя, сынок, потеряет, или коли с тобой – единственным в семье мужиком – беда случится?! И сестру тебе значит не жалко?! И на других тебе плевать, и на молодость свою и на жизнь, которую не вернуть никогда?!
— А почему мне об этом волноваться-то нужно, если ничего и не случится?! – искренне упорствовал я. – И Вангела не умрёт! Не желаю я, чтоб она умирала!..
— Ну а коли суждено ей умереть, ужель ты в силах это управить?!
— А тебе-то откуда знать, чего ей суждено?! – уже не скрывал я своего негодования.
— Так врач же!.. Да и всем давно понятно, что чахотка у ней, – какое ж тут спасение?!
— Богу значит, говоришь, угодно?
— Да разве ж я такое говорила?! – попробовала оправдаться мать. – Господь всемогущ, но…
— Вот ты меня тогда послушай, – нарочито взорвался я, перебивая её, – Богу не угодно, чтобы Вангела умерла - так мне было сказано!..
— Кем сказано-то? – опешила от неожиданности мама. – Так, может, и нас надоумишь – вместе знать будем! – съязвила она, не отрывая от меня испытующего взгляда.
— Я сам знаю кем!.. – пролепетал я в смущении, поняв, что поторопился с признанием, и сразу же захотелось замять бесхитростный материнский допрос. – Ну а если тебе так хочется – Богородица мне это сказала: во сне явилась и пообещала, что ежели вера моя не ослабнет, то и Вангела будет жить! А уж веры у меня предостаточно! И я верю, что Господь её исцелит! – преодолев наконец стеснение, выпалил я разом.
Сна я такого никогда, конечно же, не видел… Но и ложью это ни за что бы не признал, - в улыбке Богоматери грезились мне божественные обеты.
Моя уверенность, очевидно, привела в замешательство мать, которая, как и многие женщины, привыкла доверять снам.
— Ты действительно видел такой сон? – осторожно переспросила она.
— Зазря что ль болтаю?!.. – твердо, совсем по-взрослому, как мне казалось, бросил я в ответ.
— А Богоматерь не предостерегла тебя, что и чахотку подцепить рискуешь?
— Нет!
— Ужель не предупредила?! Вот тогда меня ты, сынок, молю послушай! Бог даст, выздоровеет твоя горемычная, и я того ж хочу не меньше твоего, – Господь мне свидетель! Но разве ж есть моя вина в её злосчастии?! Вот и я не желаю, чтоб по её вине душа твоя огнём сгорела! За тебя боюсь я, Георгий!
— Зато я не боюсь! – в запальчивости срезал я.
— Помолчи! Не лезь! – почти в ужасе прикрикнула на меня мама. – Ну что ты наперед знать-то можешь, сынок?! Иссохнуть хочешь, пожелтеть словно воск и ноги свои едва волочить?! Дохать и кровью блевать, как Вангела, и чтоб соседи от тебя стороной шарахались и пальцем тыкали?! А потом в мученьях помереть, так и не познав радостей людских?!

Мне явно не доставало смелости… Я вдруг поймал себя на ощущении, что не смогу пренебречь всем этим запредельным для меня кошмаром, что так натурально расписала мама. До сих пор мое воображение даже и не пыталось шагнуть дальше слепого упрямства, когда я почти бездумно перечил каждому слову матери, пребывая в уверенности, что не побоюсь ни чахотки, ни смерти, ни мук, которые прочили Вангеле. И вот теперь омерзительная реальность витала надо мной во всем своем неотразимом безобразии и загробным холодом дышала мне в затылок. Впечатление оказалось для меня настолько гнетущим, что спровоцировало удушливый кашель, заставив вновь разнервничаться мать.
– Да что с тобой, сынок? – засуетилась она. – Тебе плохо?
– Не-е, все в порядке!
Растерянность и страх продержались недолго, – ко мне вернулись упрямство и дерзость:
– И даже не вздумай отговаривать меня, – заявил я матери после некоторого молчания, – я все равно пойду к Вангеле. Никуда не поеду, не попрощавшись! А твои, мама, советы – вообще ни в какие ворота! А станешь и дальше удерживать, – вовсе каждый день навещать буду, чтобы не было ей одиноко.
– Одиноко?! – обрушилась в нетерпении мать. – Пресвятая Владычице! Да ты меня с ума свести удумал, – из-за какой-то чужой девицы так над матерью издеваться?!
– Не чужая она мне! – вскипело обидой всё внутри. – Она любит меня, как никто, а я её – чужой?! Так, по-твоему?! И откуда тебе знать, как я её люблю! – отважился наконец произнести я, и незнакомое возрасту чувство восторга и твердости наполнило сердце. – Душа у неё ангела!.. За это я и полюбил Вангелу! А рядом с ней я тоже, мама, становлюсь лучше!
– Да ты б греха-то постыдился, сынок! – выплеснулась вдруг накопившаяся злость. – Меня, мать свою, равняешь с этой… бесстыжей!.. Мужа, ничтожная, не сподобилась, так дитя себе нашла невинное, похоть свою утолить?! Потому Господь и изводит её. Не разумеешь ты ещё пока, что за дрянь человек она, но ничего, – поймешь, как повзрослеешь, вспомнишь мать добрым словом.
– И вспомню!.. Потому что грязь всё это – клевета! Нет в Вангеле ни единого порока! А чем боле ты злопыхаешь и бесчестишь её, тем больше я буду её любить и жалеть!
– Неслух ты и трепач! Откуда, скажи, тебе знать-то про амурные козни развратной бабы?!
– Зато я другое наверняка знаю! – очень захотелось плеснуть чем-то едким в ответ: «Зло про нас она ни разу не высказалась, а твой язык так и чешется гадость какую-нибудь про неё...»
– Это она что ль тебе, дурню, нашептала матери такое наплесть?! Доконаешь ты меня!..
– Ну конечно! – усмехнулся я победно. – Сотни тысяч раз убеждала она меня слушаться тебя и против воли твоей не ходить!..
– Чтоб эта чахоточная надоумила тебя мать ув'ажить?! Ха! Так я и поверила!.. Ну а коли ей, двуличной, и пришло на ум подобное, – лжёт! Морочит она тебя, – заманить в свою трясину неймется!.. А на самом-то деле, от матери отлучить, извести в тебе любовь ко мне и покорность! Бесы в ней сидят, а ты заладил своё: «Ангел, душа непорочная!» А как прочухалась, стерва, что чахотка её карты спутала и со свету вот-вот сживёт, тогда и порешила тебя заразить, чтоб за собою в ад утянуть!.. Такая вот душонка у твоего «ангела», – погляди-ка как сильно тебя любит! Так и подмывает её на паскудство, какое только человек и горазд выдумать: горем меня изувечить, потому как хорошо себе знает, что тобой я и жива!.. – мать принялась рыдать. – Неужто и ты, сынок, с врагами матери своей заодно?! Дурачье!.. Не позволю я чахоточной дом мой спалить! Гляделки-то ей срамные поприкрою! Уж вдоволь я натерпелась, – хватит с меня! Узнаю другой раз, что пороги там оббиваешь, – увидишь, что ей сделаю и не посмотрю, что убогая! Малым никому не покажется, и людей никого не постесняюсь!
Тяжело было смотреть, как переживает мама разлад.
– Так ты все же пойдёшь к ней? – спросила мать, едва поуспокоившись.
– Только раз, – сказал же, – и перед самым отъездом. А к тому моменту она уж и выздоровеет…
– А с чего ты это взял-то? Разве ж мертвые выздоравливают?! Ты ж видел, в кого она превратилась!..
– Господь и мертвых воскрешает, мама, ежели захочет, вот и её воскресит, за ее незлобие и чуткость.
Мать посмотрела на меня с изумлением:
– Вижу я, что все, о чем внушала ему, – в одно ухо влетело – в другое вылетело! – произнесла она с надсадой. – Откуда ж, скажи, в твоей «незлобивой», бестолочь ты этакая, столько демонов зараз?! Вот мое тебе последнее слово: не пущу тебя никуда – ни разок, ни даже на полраза! А посмеешь против воли моей – прокляну!
– Но я же обещал, мама! Всего один раз!.. Не могу я уехать не попрощавшись, – жалко мне Вангелу…

Мать снова начала плакать и причитать, что оставил её Господь вдовой и с непослушным ребёнком… Она понимала, что я вырос, знала, конечно, о всех моих нуждах и уже стыдилась моего возраста, – мне не хватало отца: сделать внушение, привести в чувство, – к нашему несчастью, Господь прибрал его слишком рано... Мать терзалась худым предчувствием, что вскоре все соседи узнают о нашем позоре, потому вознамерилась, если я продолжу упорствовать, пожаловаться отцовым братьям, чтоб те наставили меня в «добродетелях»… Она готова была искать утешения и правды у митрополита и даже пасть в ноги турецкому мюдиру, ища покровительства и посыпая голову пеплом.
– Ну и пускай, – упрямо бросил я матери – не нравится, не хочешь, чтобы один раз, я постоянно ходить к ней буду! И давай, иди, жалуйся! Кому хочешь: митрополиту, мюдиру, – да хоть самому Господу! С сегодняшнего дня я каждый день ходить к Вангеле буду! А начну коровью харкать, так у тебя и повода не останется мне препятствий чинить!..

Мать вдруг поняла, что угрозами сделала ещё хуже и попыталась смягчиться…
– Поступай, как знаешь, сынок!.. Только ежели не жалко тебе матери и сестры, так, может, молодость свою пощадишь?! И как ты это в толк не возьмешь, что стольким тебя Господь наградил! А с науками-то и грамотой, да с наследством родительским, – во всяком доме тебе двери открыты, и в жены возьмешь лучшую из девиц! Жизнь-то счастливая впереди!.. А ты в огонь – всё спалить?! Не безумство ли это?! И что соседи скажут, когда узнают, что ты тут вытворяешь?! Тебя ж, милый мой, здесь всем селом нахваливают, а мне, несчастной вдове, в том тихая отрада. А прознают люди, ни дай-то Господи, какой горечью ты меня п'оишь и как с ума сводишь сумасбродством своим?! Что тогда? Эх, злосчастье моё, так ведь надеялась, что приведешь домой добрую и красивую невестку, внуками вы меня-старушку порадуете, а ты собрался от чахотки помирать?! Мать в могилу скорбями свести?! Ох, Господи! Неужто все это мне пережить суждено?!

Много она говорила и ещё о чем-то, играя на каждой в отдельности струнке моей юношеской впечатлительности. Старалась быть нежной, но, поняв наконец, что уговорами меня не пронять, стала сама как будто сговорчивее:
– Ну хорошо, сынок, сходи попрощаться, но голову-то не теряй! Из рук её ничего не бери, не ешь и целовать себя не дозволяй! А то, знаю, был ты у ней давеча, и хоть предупреждала я тебя, а всё ж таки съел ты что-то, и о поцелуях разве не предостерегала я?! А она ж к тебе целоваться полезла!..
– Уж сотню раз, мама, твердил тебе, что не позволила мне Вангела даже приблизиться к ней и вообще велела не приходить больше, – ну разве что проститься в дорогу…
– Я, сынок, лишь за жизнь твою страшусь! Мне б только знать, что внимательным всегда будешь, – то и не стала б тебе претить! Просто помни, Георгий, что нельзя там оставаться подолгу…
Мы, казалось, окончательно примирились, страсти успокоились, но на следующий день мать вдруг заявила:
– Знаешь, что тут мне давеча подумалось: вдруг захочешь ты снова Святого Фому посетить? Дел-то сейчас по хозяйству особых и не предвидится, а до Успения считанные дни, – вот и сходил бы ты ещё разок, почтил бы святых и Заступницу!..
Пока я оставался здесь, на селе, мать никогда бы не смогла успокоиться, унять тревогу, почувствовать себя в безопасности, вот и задумала отправить меня подальше от Вангелы, в Месару: всякая надежда на прощальную встречу с чахоточной отпала бы сама собой, ведь до города от Святого Фомы – рукой подать, а на обратный путь в село не нашлось бы ни оказии, ни времени.
И все же предложение показалось мне заманчивым: поклониться Богоматери Каливной, увидеть своими глазами её чудеса, одним из которых могло бы стать и исцеление Вангелы, - я же столько молился о нем, всем своим существом, и Богородица не могла не услышать!..
– Ну как? — переспросила мать. – Что скажешь? Надумал?
– Поеду. — твердо кивнул я и пристально посмотрел на мать. – А ты? Разве не собираешься?!
– Нет, сынок, далековато, - не по моим уж силам… Да и тебе я там вроде как незачем, а вот тетка и дядя твой с братьями двоюродными компанию поддержат, и Василий, представляешь, тоже приедет!
– Ну а потом, после Успения, я же домой вернусь? – раскусил я хитроумный план матери. – А в город поеду с сентября?..
– Ну а как же, сынок! Разве ж я не сказала?! – попыталась скрыть смущение мать.
Условились, что отправление через три дня…

Неужели я смог бы удержаться, чтобы тем же вечером не поделиться этой светлой новостью с Вангелой и не рассказать, что собираюсь к Богоматери Каливной, что буду там усердно молиться о её здоровье и глубоко верую в чудесное её исцеление! Помнится, что я совсем не испытывал страха заразиться или, возможно, не хотел забивать этим голову, потому и не ощущал опасности, а чаще просто совершенно забывал обо всем об этом.
Я вновь обнаружил Вангелу под апельсиновым деревом в своем привычном черном капоте на плечах. Заметив меня, она попыталась приподняться:
– Ты уезжаешь? Уже?! – в её затухающем голосе сквозила тревога и горечь.
– Нет пока… Просто в Месару!.. – поторопился я успокоить её. – Пришел сказать тебе... Но ты не пугайся, я скоро вернусь!
– Опять?! Зачем тебе туда? – голос Вангелы стал тверже, и мне ясно почувствовалось, что ей совсем не по душе эта поездка и новые планы матери, о которых она определенно догадалась, но сдержалась, чтобы не обсуждать их со мной.
– Я точно остался бы, но тут ещё и к Каливной на праздник успеваем… – не терпится у Богородицы о тебе помолиться!
Вангеле захотелось приобнять меня, она дернулась, но, опомнившись, тут же отпрянула:
– Нет-нет, нельзя так!.. – прошептала она в испуге, но тут же успокоилась и добавила с грустью: – От тебя, Георгий, Она обязательно примет молитву! От чистой твоей и бесхитростной души…
– А я просто верю, Вангела! И ты тоже должна!.. В Евангелии как сказано: «если бы была в вас вера с зернышко горчичное, то и горы могли бы передвигать!» А у меня, знаешь, она какая – вера-то?! Не с зернышко, – с целую гору!.. И тебе... Ты лишь в исцеление поверь, а Богородица все устроит! Непременно утроит!..
– Да, я надеюсь, – устало улыбнулась больная. – Но даже если и нет её воли исцелить меня, – пускай хоть смерть поскорее приберет, и прекратятся мои страдания наконец!..
– Они и вправду, Вангела, обязательно прекратятся! Богородица мне здоровье для тебя подарит, и я привезу его тебе... Знаешь, с какой радостью возвернусь я сюда к тебе, – на крыльях!..
– А сколько ты пробудешь в Месаре?
– Мать хочет, чтоб я там остался, а оттуда сразу в город… Но я успею обернуться: Богородичные завершатся, и я сразу же сюда. Разве ж могу я опоздать… не привезти тебе твое здоровье?! – голос мой дрогнул и ком подступил к горлу, помешав договорить…
– О, Господи! – в ужасе прошептала Вангела, когда с улицы раздался хриплый и гневный женский голос:
– Георгий!.. Георгий! – надсадно звала меня мать.
– Здесь я! – отозвался я на голос и спешно, прежде чем Вангела успела отстраниться от меня, поцеловал её. Хотел было направиться к калитке, но заметил над огорожей головной убор матери.
– Опять эта бестолочь тут ошивается! – слышно ворчала вконец раздосадованная мать.
– Ничего не бойся, Вангела, – прошептал я и поторопился к выходу.
Выскочив на дорогу, я столкнулся с мамой лицом к лицу. Та начала раздраженно внушать мне что-то, отчаянно при этом жестикулируя, в ответ я крепко схватил её за руку:
– Замолчи! Ни слова!.. Посмей мне только гадость произнести, – ей-богу, сброшусь с обрыва! – и я ткнул пальцем в сторону высокой скалы, поросшей плющом и в сумерках походившей на громадного мавра.   
– Нет-нет, что ты, сынок! – тут же покорилась мать. – Ничего не буду тебе говорить! Просто пойдем вместе домой…

Я молча последовал за матерью. На некотором отдалении до нас донесся знакомый мне надрывный кашель, смешанный с рыданием и всхлипами. Ни разу до сих пор эти смертельные и душераздирающие звуки не бередили мне сердце настолько мучительно и изматывающе.

Я пребывал в сильном нервном возбуждении, и головная боль, мучившая меня с самого утра, заметно усилилась.
– Ну так что? – обратилась ко мне мать, как только мы вошли в дом. – Права я или нет?! И долго ты молчать собираешься?!
– Сказал же тебе: что хочу, то и делаю! – самонадеянно сдерзил я в ответ.
Мать удрученно вздохнула. Некоторое время мы просидели в полной тишине.
– Видимо, так тому и быть, сынок, – устало смирившись, произнесла она наконец…

Вечер выдался привычно теплым, но мне стало невыносимо душно, а к ночи – совсем не по себе: нестерпимо тоскливо и тошно; я прилег, пытаясь уснуть, но меня бросало в жар, потом начало лихорадить; во сне я бредил, мучимый кошмарами… Мать провела тяжелую бессонную ночь у моей постели, меняя влажные повязки на лоб, выхаживая меня и нянчась со мною. В редкие минуты, когда сознание прояснялось, я видел её рыдающей.
 
Изнурительная горячка невероятно истощила меня за ночь, а на следующий день всё повторилось снова.
Хотя поселок наш и находится в горах, нередко случалась здесь и лихоманка, – так по обыкновению местные называют болотную лихорадку, – и если бы не смертельная болезнь Вангелы, то мать принялась бы лечить меня самыми привычными среди селян средствами. Для начала позвала бы «ученого» человека, чтобы тот устроил мне «вычитку»: записал бы на бумажке нужное заклинание, а мать повесила бы этот оберег мне на шею. Затем, при необходимости, мне дали бы испить целебного снадобья, заварив кипятком чудодейственную бумажку… Зачастую в качестве лекарства применялся отвар полыни или настои других горьких трав, снимающих, как считалось, жар и воспаления, и наконец хинин, который в ту эпоху еще не был так известен в наших краях. Ну а если после всего этого врачевания мне не полегчало бы, то мать непременно отправилась бы в храм поклониться Святому Иоанну Крестителю и «Духогнеборцу» (так здесь величали Святого), чтобы божий человек «связал» мой недуг своей властью! Не только у нас, но и далеко в окрестных селах народ верит, что Иоанн Предтеча обладает особенной духовной силой изгонять лихорадку, а потому идут поклониться ему, припасть к иконе, привязать крепким узелком к подсвечнику или окладу ниточку о недужном.

Рассудок матери был настолько охвачен страхом заразиться чахоткой, что заполнял тревогой все ее ожидания, позволяя отвлечься разве что на самые обыденные и прозаичные вещи, но более всего её пугал завтрашний день, и все потому, что я тяжело заболел и потому что все это время до сих пор не прекращал общаться с чахоточной…

В ту пору на всём Крите, и уж тем более в сельской глубинке, врачей особо-то и не было, – только знахари всякие. Даже в городах настоящих ученых докторов не хватало! А среди всевозможных лекарей многие были сродни ведунам, – это вроде колдуна и народного целителя заодно: эти вместо того, чтобы распознавать хворь и здоровье по состоянию человека, ищут ответы в гадальных картах, путая ремесло врача с магией.

Одного такого лекаря мать позвала осмотреть меня и составить мнение. Тот пришел с толстенным рукописным фолиантом, уголки которого были замусолены и напрочь стерты от времени. Скосившись на меня, старик даже не удосужился подойти и пощупать пульс или взглянуть на мой язык. Мать ему в подробностях рассказала про горячку: и как ночью заговариваться начинаю, и что при этом холодный пот… Однако в том, как оказалось, даже и надобности-то не было: старик лишь осведомился о месяце и дне моего рождения. Открыв свою книгу, он принялся шустро перелистывать страницы, где замелькали пентаграммы, странные схемы, круги и другие магические знамения. Вдруг он резко остановился и потребовал ткнуть наугад в рисунки пальцем, что я и сделал. Тотчас губы его зашевелились, – он принялся беззвучно начитывать заклинания… Вскоре был готов и диагноз: «стойкая корёжа от поражения сердца и разума нечестью, и не без человеческого участия!» Впрочем, как он настаивал, «в писании об этом неясно сказано…»
– Ах!.. так это колдовство? – насторожившись, переспросила мать.
– Да, пожалуй… но, может – и нет! – замялся поначалу старик, но тут же исправился: – Сказал же, что нет полной ясности! Зато у парня точно всё пройдет, если сделаешь, как положено.
Из торбы, где лежала гадальная книга, он извлек уже готовый мелкоисписанный лоскут.
– Вот, держи! Заверни этот оберег в вощеную ткань, зашей хорошенько и повесь сыну – пусть, не снимая, носит у самого тела!..
Ко всему прочему, он велел совершить надо мной тайный ритуал: нарвать специальных трав – непременно в один и тот же час, набрать воды из особого родника, что к востоку от села, заварить крепко травы и, выставив отвар ночью на улицу, чтоб в звездах настоялся, на рассвете дать мне выпить натощак…

Мать, казалось, хотела еще о чем-то спросить знахаря, но побоялась меня, что услышу, а когда тот засобирался, вызвалась сопроводить его до калитки:
– Скажи-ка, отче, – обратилась она к нему, как только они оказались за дверью, – а что в твоих потаенных книгах – рядом с ребенком никакой женщины не видать?
– Не хотел, тетка, тебя расстраивать, – воодушевился старик, – ну, раз уж спросила, раскрою тебе всю правду: подле судьбы сына твоего видел я одну – высокую и тщедушную!..
Знахарь, как человек местный и ушлый, наверняка слыхал что-то о ссоре между моей матерью и дочкой тети Деспины, а потому тут же сообразил, к чему вопрос, и не преминул воспользоваться случаем, чтобы произвести впечатление.
– Так, может, узнал ты её? – продолжала допытываться мама.
– В сумраке она затаилась – не разглядеть же!
– А волосы-то какие – темные, чернявые? – никак не хотела униматься мать.
– Ну да… Так и есть! – удовлетворенно покивал старик.
– Вот же, сука! – глухо простонала мать, едва сдерживая слезы. – Ой, ведь тварь какая! Сына у меня сожрала!..