3. Чужак

Тяжелая, свинцовая вода и такое же небо.
Тёмная щетина елей — берег.
Торкель молча стоит на носу головного корабля, положив руку на резную голову дракона.
Он не любит этот край. Здесь слишком тихо.
Даже чайки не кричат — сидят на камнях, провожают ладьи жёлтыми глазами.
Камни, на которых растут деревья.
Два драккара Торкеля идут вдоль финской земли, держась ближе к шхерам.
Рассекая тёмные волны под таким же молчаливо-немым небом.
Цель — устье Кумень-реки, а дальше живут емь, или на языке Торкеля — tavaster.

Племя что должно платить полюдье, но уже два лета от них ни мыта бобрами ни псовой шкуры.
А значит взбунтовались.
— Увидят, что значит ломать слово с ярлом, — Торкель такое не терпит.

У устья Кюмийоки разливается широко.
Здесь надо править осторожно: глубины меняются, подводные камни.

Драккары идут на вёслах — паруса убрали ещё час назад, когда вошли в шхеры.
Глубины меняются каждый десяток локтей.

Слева вырастает остров. Небольшой, горбатый, с редкими соснами.
Но Торкель вдруг подаёт знак — суши вёсла, стоп.
Отсюда не видно, но там — груды камней сложенные в круги и спирали, черепа оленей и другой живности, Торкель знает.
Там стоит деревянный столп с огромными рогами подпирающими небо.

— Они кличут ЭТО именем Перкеле. Это ихний бог. — Не ясно к кому обращается ярл, к самому себе?
Торкель сплёвывает за борт.
Tavaster, эти оленеводы грязные, мне должны по своему низкому рождению и существованию.
Ибо я — сын высоких земель, конунг и христианский воин, а они примерно равны помёту своих оленей.
Тут он крестится — широко с размахом.
Потом касается ладонью молота на груди — ... на всякий случай.

— Греби, — бросает он в полный голос, теперь уже понятно, своей команде.
Вёсла опускаются. Но тишина всё равно становится плотнее.

Драккары выходят из узкого пролива в небольшой плёс — округлую водяную чашу меж трёх островов.
Здесь можно бы прибавить ход, но течение слабое и против курса, ветра нет.

Торкель снова смотрит на берег.
Ничего. Только серая вода, серые камни, серое небо.
Но предчувствие не отпускает его.

И это чувство опасности, об острённое за годы походов, стычек и набегов не подвело.
Из-за скал, поросших деревьями — вырываются они!
Ярл ждал и не ждал их одновременно.
То есть он допускал возможность их появления здесь, но не ожидал сейчас и в этом походе.
Ушкуи — быстрые, низкие, и проворные как щуки.
Первый ушкуй с разгону врезался в правый борт головного драккара Торкеля.
И сразу в атаку.
Резво, второй, третий.
Нападающие отчаяно лезут через борта, «Ukkonen!» — их клич.
Торкель сразу понял, кто это — Kirjalandar, поганые люди Кирьяланда, союзники Хольмгарда.
Карелы, или как тогда говорили, Корела.
Он успевает рубануть одного — от плеча до пояса.
Кровь горячая брызжет на лицо.
Второй бьёт копьём, Торкель уходит, срубает древко.
Третий — с топором, уже сзади и рубит в спину.
Не больно сначала, только толчок.
Торкель падает на колено.
Потом жар разливается по пояснице, к ногам, к животу.
Он ещё пытается подняться. Взмахивает мечом — тяжело, не так, как надо. Слишком низко в начале, и слишком высоко уходит в конце удара клинок.
Карельский воин — молодой, быстрый — подныривает под удар.
Он бьёт Торкеля прямо в горло.
C криком "Pergeleh" которого Торкель уже не слышит.
Торкель падает лицом вверх, в крови, с открытыми глазами.
Вся жизнь промелькнула перед внутренним взглядом. Вот и всё!
А следом — совсем не воинская мысль: «И куда теперь? , — в райские сады, что рассказывал епископ Одд, или всё-таки в Вальгаллу?».
Последняя мысль.

Сразивший Торкеля даже не смотрит на его лицо, он переступает через упавшее тело. Враг для него уже никто.
Карел, осторожно оглядываясь, и видя безопасность, нагибается, забирает меч, приговаривая на своём наречии — «Hyv; miekka — nyt on miula».

«Voitto!» — Раздаётся над плёсом победный клич корелы.
Они победили, они взяли своё в этом бою.

Корела долго подстрекала осторожных до трусости вождей племени емь перестать платить дань норманнам.
Всего за половину оброка, и столько же за каждого своего воина, что не вернётся, они предлагали "договориться" с ярлом так, что он больше никогда не придёт.
Наконец-то емь решилась. Первый год разведчики просидели в заимке впустую.
Но на второй явился сам ярл, да еще и со всей дружиной.
Огромная удача — два боевых норманских корабля!

И теперь svejalazet ещё долго не сунутся сюда.

***

Старый Руотви прожил жизнь удачного и храброго воина и умер, как положено воину, в бою.
Ему приносил удачу его меч. Так верили те кто его знал, так верил он сам.
Взятый когда-то в битве с норманнами меч не сразу принял нового хозяина.
Но для того Руотви, по совету нойды-колдуна отнёс его на муравейник для очищения, на ночь, задобрив духов и тем самым примирив сталь с собой.
Так требует Ukonusko — исконная вера корелы.
Vieras - "чужак" такое имя дал ему Руотви по совету того же мудрого нойды.
Славно рубила эта сталь.
Многие битвы прошла напиваясь кроввью.
Но всему есть конец.
И славный путь живого человека окончен и теперь предстоит последняя дорога — по журавлиной стезе, к Большой Медведице.
Туда, где небесный свод смыкается с землей и упирается в черную воду, там лежит Туонела — обитель мертвых, вечное прибежище ушедших предков до последнего колена.
На пригорке уже ждёт лодка-ладья для покойного, и сам он уже там. В лучших одеждах, с любимыми и нужными вещами, что собрали родичи.
Приходят проститься. Не слишком громко, но пронзительно звучит над землёй плач-песня.
И кажется до самых небес, не укрыться от этого пения, что вытягивает душу, как тепло из-за пазухи выдувает ледяной северный ветер.
Горят факела и ритуальные косты.
К лодке подходит и старший сын Руотви — Тойво.
Он приносит обычное подношение: расшитый мешочек с ячменём и несколько серебрянных монет.
И кое-что еще. Кое-что особенное.
Он мог бы оставить это себе — это огромная ценность, дороже, чем все лодки, козы и скарб на сто вёрст в округе.
Никто бы не осудил.
— Узнал, отец? Да, это он, твой Чужак.
И кладя клинок в могилу, вкладывая в руки покойному, произносит:
— Не беру это (в наследство), а иду так, чтобы говорили — вот сын, что достоин своего отца. Одно древо.

Пришло время насыпа;ть курган.

И Тойво стал достоин!
Позднее с родом он перебрался в Ладогу-град, к словенам, где стал известен как Тувей, сын Русса.
И норманны тоже узнали его, проклиная имя своего врага - Таво Руссена, за отчаенной смелости дерзские нападения на их корабли и набеги на их земли.