Спасти Маяковского

 
               
                (Попытка).

     Я много думала над тем, рассказывать мне эту историю или нет. И наконец - решилась. А в случае, если у кого-то возникнут сомнения в ее правдивости, просто отправьте ее в файл под заголовком «Фэнтези», и все сразу встанет на свои места. Но готова поклясться на Библии, Торе, Коране или, в крайнем случае, на конституции, - все, о чем я расскажу – чистая правда …

    Дело было так…
    В середине девяностых меня нанял на работу какой-то бандюган. Знакомая позвонила знакомой, та – своей знакомой и через десятые руки, звонок дошел до меня. Работа тогда мне была очень нужна. Наша встреча с бандитом Валериком состоялась в одном из кооперативных кафе, которые в то время во множестве появились в Москве. Договаривающиеся стороны расположились в углу зала. На столе была легкая закуска и крепкие напитки. Я молчала, а работодатель Валерик, совершенно не делая различия между литературным и матерным языками, объяснял, что ему требуется. Поначалу такая вербальная неразборчивость меня смущала. В моей семье и в компании моих друзей матерные слова, при необходимости, конечно, употребляли, но исключительно матом, пардон, никто не изъяснялся. Я отнеслась к этой слабости Валерия снисходительно, понимая, что мат для моего работодателя был просто профессиональным жаргоном, он ведь не был выпускником медицинского института - как я, или артистом и художником - как мои друзья. Причем, надо отдать должное Валерику, он даже не прикидывался бизнесменом или предпринимателем. Его загородный дом, как я увидела позже, под завязку был напичкан оружием, наркотой и чемоданами с каким-то шмотьем.
Из нашего разговора я выловила, что Валерию, «в натуре» срочно требовалась сиделка для его «старушки-мамы». Даже не заглядывая в мой диплом, который я, на всякий случай, захватила с собой, Валерик сделал вывод, что я – то, что нужно. В мои обязанности входило: навыки медсестры и «чтоб знала, чисто, как тюкать по клавишам».  В переводе на человеческий язык это означало, что я должна уметь печатать. Зачем сиделке нужны навыки машинистки, тогда я не поняла. Конечно, для дипломированного врача предложение поработать чуть ли ни санитаркой могло показаться унизительным, но кто жил в девяностые, хорошо понимает - тогда возможностями заработать не разбрасывались, особенно, если тебе уже перевалило за тридцать. А это был как раз мой случай. И еще один плюс – мне должны были платить зелеными. О чем еще можно было мечтать?!
Короче, я согласилась.
Валерик положил передо мной конверт с авансом, и я, как вороватая кошка, загребла его под себя и, так и не притронувшись к еде и напиткам, покинула кафе.

     Ночью, перед знакомством с подопечной, мне рисовались картины моей незавидной участи: я сижу у постели немощной, сварливой старухи – эдакой графини из «Пиковой дамы», которая едва ходит по квартире, но зато часто ходит «под себя».  Я ношусь с медицинским судном в туалет и обратно, а потом клацаю по клавишам, фиксируя все это. Меня выгоняют в лес, на мороз, искать подснежники…

     Утром, с гадким ощущением собственной никчемности, я села в холодную электричку и отправилась в северном направлении, в сторону Лобни. После часа пути в вагоне с разбитыми стеклами, я, несчастная и замерзшая, выбралась на перрон и побрела, как покоритель Северного полюса, по снежным торосам искать свое новое рабочее место. Отыскав нужную улицу, нужный дом и, в отличие от покорителей полюса, не испытав даже тысячной доли радости от сознания, что я достигла своей цели, нажала на кнопку звонка у забора высотой в два моих роста. Через несколько секунд кто-то совсем невежливо рявкнул в домофон: «Чего надо?», а я в ответ проблеяла, кто я и что меня сюда направил Валерик. Калитка тут же открылась.
За крепостным забором прятался огромный безвкусный дом, но мое рабочее место, к счастью, было не в нем. Охранник с помповым ружьем отвел меня в недавно отремонтированный деревенский сруб, указал на дверь и ушел в свою будку.
Вопреки ожиданиям, моя подопечная оказалась не такой уж пожилой и сварливой. Она легко передвигалась по дому самостоятельно, и мои обязанности санитарки послеоперационной палаты, явно, отходили на второй план. Чуть позже я поняла, что «старушке-маме» бандита Валерика нужна была совсем не сиделка, а, скорее, слушательница и секретарь. Елизавета Сергеевна – именно так ее звали – оказалась женщиной приветливой и образованной. Все, что ей было дорого в жизни – фотографии близких, старинные статуэтки и картины, антикварная мебель и прекрасная библиотека - уместилось в трех маленьких комнатках деревенского сруба, хотя все то же самое легче представлялось в московском доме дореволюционной постройки, где-нибудь в районе Сретенки.
  - Ну наконец-то! – воскликнула женщина, открыв дверь, - надеюсь, вы моя новая товарка?
  - Наверное, - робко ответила я, - хотя меня нанимали работать сиделкой…
  - Да хоть горшком назови, только в печь не сажай! – радостно сказала Елизавета Сергеевна, -  Ну, заходите! Заходите! Замерзли?
  - Немножко… - соврала я, потому что к концу пути я, скорее, ощущала себя куском льда, свалившимся с крыши дома, чем молодой женщиной с высшим медицинским образованием.
  - Тогда срочно нужно выпить по бокальчику мадейры!
«Мадейра» - именно так она произносила название вина, которое, по преданию, любил оклеветанный старец Григорий Распутин.
  - Вы же не против глотка мадейры? – радостно спросила меня женщина.
  - Не против, Елизавета Сергеевна, - робко ответила я, хотя, к своему стыду, до того дня мадеры никогда не пила.
  - Никаких Сергеевн! Елизавета! А лучше – Лиза! Можно – Лизонька… Ну-ка! Быстро повтори! – потребовала она, глядя на меня, как школьная училка.
  - Лиза… - с трудом выдавила  я.
  - Прекрасно! А вас как зовут?
  - Меня – Настя.
  - За стол, Настя! За стол! У меня давно все готово!
     Я вымыла руки, и мы устроились за ломберным столом пушкинской эпохи, на котором стояли: бутылка португальской мадейры, два бокала русского стекла и две гарднеровские кофейные чашки. Все мои ночные страхи окончательно развеялись…
Мадеру мы с Лизонькой чередовали с прекрасным кофе. Еще мы ели бутерброды с качественной зернистой икрой, обсуждали вечно пьяного президента, а в моей голове, то и дело, всплывал вопрос: в чем, собственно, подвох?

    Время шло, я уже легко называла маму бандита Валерика - Лизой, она меня Настющей, а в моей голове вертелся популярный в то время анекдот про выпускницу МГУ, ставшей проституткой, которая на вопрос журналиста, как же такое могло произойти, ответила – просто повезло!  Я же долго не могла поверить своему счастью, но, видимо, мне действительно повезло! На ночь Лиза предложила мне остаться у нее. В мое распоряжение она предоставляла отдельную комнату с прекрасной кроватью и шкафом «монашка». На кровати уже лежал махровый халат и зубная щетка. «Значит, Елизавета Сергеевна была уверена, что я останусь!» - мелькнуло в моей голове, но никаких далеко идущих выводов из этого умозаключения я не сделала. По правде говоря, мне самой совершенно не улыбалось переться в темноте два километра по бездорожью на станцию, не имея никакой гарантии, что электричка до Москвы вообще будет. А такое в девяностые случалось довольно часто.
Я согласилась. Это обрадовало Лизу, она вновь наполнила бокалы и предложила мне экскурсию по ее квартире, как она называла свое нынешнее жилище.
   - Всю свою жизнь я прожила на Патриарших, но теперь в этом доме какой-то банк или офис, я так толком не поняла, что сказал Валерик… - объяснила мне Лиза.
Эта фраза моей новой подруги, в очередной раз напомнила мне, что ее сын – бандит, и я в который раз за вечер задумалась, как у такой милой, образованной женщины сын мог ступить, на эту столь популярную в девяностые, но очень «скользкую дорожку»?!
   - Пути Господни неисповедимы! – сказала Лиза по-другому поводу, а я применила эту мудрую фразу и к случаю с ее сыном.
    Елизавета Сергеевна сменила освещение: погасила люстру, включила торшер и настенное бра. Мы рассматривали ее библиотеку. Набор книг очень напоминал библиотеку моих родителей, где на почетном месте стояли все восемьдесят шесть томов Брокгауза и Эфрона, библиотека всемирной литературы, потом – литературные памятники и море поэзии, в котором самым ярким островом выделялись книги Маяковского. От самых ранних до последних, выпущенных перед развалом Союза.
  - А вот – прижизненное издание… - Лиза осторожно вложила в мои руки пожелтевшую книжечку «Люблю» из серии поэтов, напечатанную в двадцать втором году прошлого века издательством «Арбетергейм» в Риге.
    
  - Вы поклонница Маяковского? – едва сдерживая волнение, спросила я.
  - Еще какая! «В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь отчаянием иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас». – прекрасно продекламировала Лизонька.
  - «…Прижались лодки в люльках входов к сосцам железных матерей…» -  в ответ начала я.
  - «В ушах оглохших пароходов горели серьги якорей». – закончила Елизавета Сергеевна.
  Мы помолчали.
  - Несчастный, великий щен… - неожиданно и как-то очень лично произнесла Елизавета Сергеевна, а в ее светло-серых глазах блеснули слезинки.
  Я перевела взгляд на стену и уткнулась в, хорошо знакомый мне, фотографический портрет Маяковского работы Родченко. Владимир Владимирович в сером костюме-тройке сидел на венском стуле, держа в правой руке шляпу, а в левой – папиросу. Несколько автоматических ручек в нагрудном кармане твидового пиджака, служили иллюстрацией к воспоминаниям о Маяковском Олеши, Катаева и других его современников.
 
   Но больше всего меня поразила надпись в правом нижнем углу карточки, сделанная явно рукой поэта: «Дорогой Лизоньке на память. В жизни может быть только то, что должно быть…» И дата - «13 апреля 1930 года». Ниже стояла подпись, которую я сто раз видела на фотографиях и на архивных автографах поэта в его музее на Лубянке:
«В. Маяковский».
  Нервный холодок пробежал у меня по спине. Я взглянула на Елизавету Сергеевну.
  - Извините, - тихо сказала я, - А… а, это… кто написал?
  - Ну вы же видите, - ответила она.
  - А кто эта  Лизонька?
  - Я, - не моргнув глазом, ответила моя подопечная.
  После этого мне в пору было бы расхохотаться ей прямо в лицо, но  Елизавета Сергеевна произнесла это так уверенно и просто, что я на секунду поверила услышанному.
  - Простите, а сколько же вам лет? – едва придя в себя от услышанного, задала я совершенно бестактный вопрос.
  - Шестьдесят два… А что, я выгляжу старше? – с наигранной озабоченностью спросила она.
  - Нет, совсем нет! Но….
  Ничего внятного дальше мне произнести не удалось, и я только переводила взгляд с фотографии на женщину и обратно.
  - Вас удивляет, как это могло произойти?
  Я утвердительно кивнула:
  - Тринадцатое апреля тридцатого года – это ведь предпоследний день его жизни!
  - Именно, - подтвердила Елизавета Сергеевна, - предпоследний…

  Надо сказать, что я знала точно, что происходило с Маяковским в тот день.
  …Утром, несмотря на обещание не звонить Веронике Полонской, он все-таки телефонировал ей…
 
  Нора Полонская – молодая актриса МХТ - жена Михаила Яншина – звездного исполнителя роли Лариосика в «Днях Турбиных» – последняя из любовниц поэта, сделавшая относительно недавно от Маяковского аборт, избавившись таким образом от возможного ребенка великого пролетарского поэта, хоть и была недовольна, что Маяковский не исполнил обещания не звонить, разрешила Владимиру Владимировичу отвезти ее в Камергерский переулок, на репетицию в театр, что он позже и сделал. В авто Маяковский спросил  Веронику Витольдовну, не хочет ли та поехать с ним во второй половине дня на бега. Полонская сказала, что едет на бега с мужем и коллегами по театру. Тогда расстроенный Маяковский спросил, что она делает вечером. Полонская ответила, что приглашена в гости к Валентину Катаеву, но, скорее всего, туда не пойдет.
На этом они расстались.
   Проболтавшись до четырех часов дня в одиночестве, Маяковский, раздраженный потоком неприятностей, сыпавшимися в последнее время на него как из рога изобилия неудач и разочарований, отправился в цирк, где репетировали представление «Москва горит» по его сценарию. Там он встретился с художником-постановщиком представления - Валентиной Ходасевич.

   Осенью двадцать четвертого года, в Париже, в ожидании визы, Маяковский часто проводил время с ней и Эльзой Триоле. История не утверждает, что Ходасевич была любовницей поэта, но доносит до потомков тот факт, что они  были очень дружны. Сама Ходасевич в своих воспоминаниях говорит, что Маяковский называл ее Вуалеточкой, добравшись до этого прозвища не сразу: «Валентина, Валя, Валетка, Валеточка, Вуалеточ-ка», - вот этот путь.
   Ходасевич, если и не была влюблена в Маяковского, как большинство окружавших его женщин, то наверняка была очарована им. Причем, очарована с их первой встречи, которая случилась еще до революции на одной из художественных выставок в Питере. Маяковский громко и по делу возмущался бездарностью художников-авангардистов. Совсем юная Ходасевич в этом была полностью согласна с молодым человеком в желтой блузе.
   
  Тринадцатого апреля девятьсот тридцатого года Маяковский приехал в цирк в четыре часа дня. Настроение у него было препаршивое. Ходасевич это поняла, как только увидела поэта в черном пальто и шляпе, идущим  по проходу к манежу, колотя своей знаменитой тростью по спинкам кресел. Узнав о том, как идет подготовка представления, Маяковский предложил Валентине немедленно поехать с ним кататься в авто. Женщина отказывалась, ссылаясь на срочную работу, но вышло, как хотел поэт.
Ходасевич села в машину, однако, спустя минут десять, Маяковский приказал водителю остановиться, вышел из машины и, дав указание отвезти Ходасевич, куда она захочет, пошел прочь.  Этот поступок Маяковского безмерно разозлил Вуалеточку. Поэт оторвал ее от срочной работы, настаивая на прогулке чуть ли не по жизненным показаниям, и почти сразу бросил ее…

  Ходасевич вернулась в цирк, а Маяковский, выйдя из машины, пошел к своему другу – поэту Николаю Асееву, с которым не разговаривал некоторое время, а совсем недавно помирился. Асеева дома не оказалось, он вместе с Норой Полонской и артистами МХТ тоже отправился на ипподром. В этот момент Владимир Владимирович почувствовал себя бескрайне одиноким.
  Nota bene!
  Все, кто встречал поэта в тот день, отмечали, что никогда не видели Владимира Владимировича таким мрачным.
 
  Что касается Николая Асеева, то позже, в шестьдесят восьмом году он написал одно из самых любимых моих стихотворений:
          «Жил-был я
          (стоит ли об этом…)
          Шторм бил в мол
          (Молод был и мил…)
          В порт плыл флот
         (С выйгрышным билетом)
         Жил-был я
         (Помнится, что жил…)». 
          И так далее…
 
   Но вернемся к Маяковскому.
Мрачный и злой на весь мир он шел по Москве. Даже восхищенные взгляды прохожих, узнававших первого поэта страны, идущего по Тверскому бульвару и размахивающего тростью, как мечом, не могли скрасить ощущение вселенской брошенности и ненужности.

  В конце концов, Маяковский вернулся домой, в свою первую собственную московскую квартиру – в Гендриков переулок. Он сидел один за накрытым столом, и, по обыкновению, ждал гостей. Обычно гости приходили, но вечером тринадцатого апреля они всё не шли и не шли. Это бесплодное ожидание усиливало ощущение его одиночества, которое, как ему казалось, могло сравниться только с одиночеством Наполеона на острове Эльба. В восемь вечера один гость все-таки пришел. В квартиру заглянул муж Луэллы Варшавской – племянницы Лили Брик, но, быстро сообразив, что Маяковский не в духе, тут же исчез.
 
  На Москву начали опускаться сумерки. Маяковский окончательно утвердился в сознании, что сегодня к нему никто не придет. Допив очередной бокал вина, поэт оделся и, в состоянии легкого опьянения, что с ним случалось крайне редко и вопреки просьбам Лили Юрьевны Брик «не ходить к Катаеву», отправился в Малый Головин переулок двенадцать в гости именно к Катаеву!
 
  Валентин Катаев влюбился в Маяковского, как в поэта, с того момента, как только прочитал его первые стихи. Разница в возрасте у них была небольшая, они быстро подружились, и часто проводили вечера в шумных компаниях в катаевской квартире на Сретенке. Маяковский хорошо относился к Катаеву и однажды, в процессе читки написанного для театра Мейрхольда «Марша времени», даже великодушно подарил Катаеву название для будущего романа - «Время, вперед!». Катаев роман написал и опубликовал его первые главы в тридцать втором году. Маяковский этого уже не увидел.
 
  Поход в гости к Катаеву для Владимира Владимировича стал бы событием обычным и незаметным в его биографии, если бы в тот вечер там не оказалась Нора Полонская. Она, вопреки тому, что сказала утром, все-таки приехала в Малый Головин со своим мужем и коллегами по художественному театру. У Катаева Маяковский продолжил много пить, и в разгар вечеринки все стали свидетелями нервной и неприятной, особенно для мужа Полонской, сцены, когда, обмениваясь записками, любовники бросали их друг другу через общий стол или передавали через соседей. Причем, Маяковский писал на всем, что попадалось под руку. Сначала, он вырывал странички из дорогой, заграничной записной книжки, которой очень дорожил, потом в ход пошли салфетки, конфетные обертки, а картонная коробка из-под торта и вовсе была исписана до последнего клочка…
  Впрочем, вечеринка в квартире Катаева описана многократно всеми ее участниками, так как воспоминания о ней стали свидетельскими показаниями, потому что утром следующего дня великий пролетарский поэт пустил себе пулю в сердце из новенького пистолета системы Маузер…
 
  - Вы его…- я боялась произнести вслух эту глупость, - … вы видели его в тот день?!! – все-таки выдавила из себя я, и скривилась от сказанного, - но ведь этого...
  - Не может быть, потому что этого не может быть никогда? – подхватила Елизавета Сергеевна.
  - Да! – почти выкрикнула я.
  - Как-нибудь я расскажу вам эту историю, а сейчас уже поздно, пора спать…- загадочно улыбнулась Лиза.
Я пыталась возражать, но Елизавета Сергеевна была непреклонна.
В ту ночь я так и не заснула…

  На следующий день, я поняла, зачем сиделке нужно было обязательно уметь «клацать по клавишам», как точно выразился бандит Валерик. Дело в том, что его мама была самодеятельной писательницей, а вот набивать текст ни на машинке, ни на компе она за всю жизнь так и не научилась.
  - Когда я еще руководила предприятием, - сказала Лиза, - этим занимались мои секретарши…
   Так вот, Елизавета Сергеевна сочиняла стихи, рассказы, рассказики, повести, писала мемуары. Листая блокноты и тетради, в которых все это было записано, слушая свою хозяйку, а говорила она без умолку, я очень быстро поняла, что жизнь Елизавета Сергеевна прожила насыщенную. Например, замужем она была трижды – и это только официально. Несколько раз Лиза жила с мужчинами «без росписи», а уж недельные увлечения и курортные романы вообще в счет не шли.
  - Первый раз я выскочила замуж за своего одноклассника, - рассказывала Лиза, протирая рамки многочисленных фотографий, - но длилось это недолго. Просто я не сразу поняла, что школу я уже закончила, а мой избранник  все еще в ней учится…
Слушая хозяйку дома, я быстро и умело «клацала по клавишам».
  - Второй – мои университеты. Я была студенткой факультета романо-германской филологии, Володя - ассистентом кафедры анатомии мединститута. Естественно, он был старше меня и умнее. Звезда института, записной остряк, востребованный всеми и всегда. Очень часто он выступал на институтских вечерах, читая свои зарифмованные лекции по медицине. Кстати, очень смешные! Его «Венериада» ходила по рукам и цитировалась несколькими поколениями студентов. Я до сих пор помню: «Сядьте, дети, в круг скорее, речь пойдет о гонорее…»
  - «Отчего бывает, вдруг, этот горестный недуг?» - закончила фразу я.
  - Вы тоже это знаете?! –  удивилась Лиза, а потом поняла,  - Ах, да! Вы же закончили мединститут!
  Я улыбнулась, а Лиза продолжила:
  - В общем, я ходила на все его выступления, к нему на занятия, благо моя подруга была студенткой медичкой, и, в конце концов, добилась своего! Он обратил на меня внимание.
  - Девушка, я много раз видел ваше лицо, но так и не понял, что вы делаете в аудитории? Вы же не моя студентка?! – однажды спросил он.
  - Нет.
  - А кто вы?
  - Ваша поклонница! – честно ответила я.
  Студенты замерли…
  Я тоже слушала Елизавету Сергеевну с открытым ртом.
  - Мы прекрасно прожили вместе пять лет, а потом он ушел от меня... Видимо, к другой своей поклоннице… более молодой.
  Она замолчала, а я не решалась эту тишину нарушить.
  - Я думала, что умру без него, но, как видите, прожила целую жизнь… - завершила свой рассказ о втором муже Елизавета Сергеевна.
  Вечером, мы опять пили мадеру, и я уже стала понимать, в чем фишка этого вина. Мы пили десертный вариант и  перед тем как сделать первый глоток и насладиться его вкусом и насыщенным букетом, я уже, как истинный гурман, любовалась глубоким янтарным цветом вина, глядя сквозь бокал на оранжевый абажур торшера.
  - А вот Владимир Владимирович пил легкие, сухие виноградные вина… - вскользь заметила Лиза, - сказывалось его грузинское происхождение…
  Я невольно бросила взгляд на фотографию. Елизавета Сергеевна проследила мой взгляд и продолжила вспоминать: «В середине шестидесятых мы все жили поэзией и литературой. Ну вы же видели «Москва слезам не верит»?
Я кивнула.
  - В те годы поэты собирали стадионы своих почитателей, а стихи писали все. Каюсь, я тоже этим грешила… - Елизавета Сергеевна закатила глаза, будто что-то вспоминала, а потом начала декламировать: «В эту длинную  ночь примирений и ссор, в ночь сожженных мостов и возвратных тропинок, вышивали с тобой страсти нервный узор и сбежали вдвоем с этих мрачных поминок…»
  - Это ваше? – спросила я.
  - Мое... Это было второе пришествие «серебряного века» русской поэзии. Мы читали переписку Пастернака с Цветаевой, мы ездили в Коктебель к вдове Волошина, а вечерами бродили под окнами Лили Юрьевны Брик, надеясь увидеть Вознесенского, Ахмадулину, Плисецкую, ну и, естественно, ее саму. В общем, делали то же самое, что сейчас делают безумные фанатки Пугачевой…
   Елизавета Сергеевна поднялась, подошла к книжному шкафу, отыскала нужную книгу, открыла наугад и прочитала:
  - «Вы – единственный, за кого бы я умерла без великого сознания жертвы, чью жизнь предпочла бы своей…»
  - Это – Лиля Брик? – спросила я.
  - Ну, что вы?! Лиля Юрьевна – ни разу не жертва! Она – жрец! Жертвы нужны были ей! Это Цветаева… Пишет Пастернаку… - она полистала книгу, - а вот уже он пишет»: «Марина, золотой мой друг, изумительное, сверхъестественно родное предназначенье… - она закрыла книгу, но продолжала цитировать, - утренняя, дымящаяся моя душа…» - и повторила, закрыв глаза,– «Утренняя, дымящаяся моя душа»… Знаете, они даже не встречались?!  Вся их великая любовь была только в письмах! Представляете?
  - Да, - тихо сказала я.
  - А по поводу этой фотографии, - Елизавета Сергеевна взглянула на Маяковского, - дело было так…

  Дальше я повторю слово в слово то, что услышала в тот вечер от Елизаветы Сергеевны.  Клянусь!

  "Были очередные посиделки в чьей-то кухне, - начала Елизавета Сергеевна, пригубив вина, - то, что сегодня называется “party”, - она улыбнулась своим воспоминаниям, - Нас было человек десять. Сначала мы сидели в подвале дома литераторов, потом ели шашлык в Доме кино, а потом поехали в чью-то квартиру с длинным коридором и большой кухней. Там пили ужасное вино, читали прекрасные стихи и спорили. Обо всем. Иногда, чуть не до мордобоя.  Конечно, речь не могла не зайти о Маяковском и Лиле Брик.
  Елизавета Сергеевна помолчала, потом встала, достала из ящика буфета сигарету, зажигалку и закурила. До этого момента я ни разу не видела ее курящей.
  - Григ – сокращенно от Григорий – студент литинститута, как всегда, обвинял Лилю Юрьевну в том, что она толкала Маяковского на самоубийство. Кто-то ему с жаром возражал, говорил, что Владимир Владимирович застрелился бы и без нее, но в главном все сходились – поэт был обречен на самоубийство.
  - В двадцатом году Лиля гуляла с Якобсоном по охотному ряду… - тихо и уверенно, будто бы была там сама, произнесла моя подруга Вика, - и Якобсон сказал: «Не представляю себе Володю старого, в морщинах». А Лиля Юрьевна ответила: «Он ни за что не будет старым, обязательно застрелится. Он уже стрелялся – была осечка. Но ведь осечка случается не каждый раз!»
  - А ты откуда это взяла? - спросила я ее.
  - Вычитала в ее воспоминаниях…
  - Их где-то печатали?
  - Пока нет. Я читала рукопись.
  - «Рукопись, найденную в Сарагосе»? – сострил Ара.
  - Нет, - все так же спокойно сказала Вика, - Найденную в КГБ, отец домой приносил.
  Вике можно было верить, ее отец был важным чином на Лубянке.
  - Это – правда! Правда! Лиля Юрьевна тоже самое говорила и Вознесенскому! – кричал подвыпивший Григ.
  - А тебе, кто это говорил? Евтушенко? – съязвил Ара.
  - Он на встрече с читателями рассказывал! На встрече! – не унимался Григ.
  - Позже, я уже сама прочитала в дневниках Лили Юрьевны следующее, - Елизавета Сергеевна затянулась сигаретой и процитировала: - «…он знал, что не сможет победить старость, и с болезненным ужасом ждал ее с самых молодых лет».
 
  - Но, насколько я знаю, - прервала ее рассказ я, - та же Лиля Юрьевна написала, что если бы четырнадцатого апреля была в Москве, то, возможно, ей в очередной раз удалось бы отодвинуть это событие, в смысле, его самоубийство. Что она хотела этим сказать? Почему « в очередной раз»? – спросила я.
  - Ну, я же сказала, вы не обратили внимания! В шестнадцатом году Маяковский стрелялся в первый раз, - ответила Елизавета Сергеевна, - Вы не знали этого?
Я отрицательно помотала головой, этого я не знала.
  - Это было еще, когда они все жили в Петербурге. Утром Маяковский позвонил на квартиру Бриков и сказал: «Я стреляюсь. Прощай, Лилик». 
   "Когда Лиля Юрьевна ворвалась к нему в квартиру, - продолжила Елизавета Сергеевна, - Маяковский открыл ей сам, пистолет лежал на столе. Он сказал: «Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя».
  Тогда это всем нам рассказала тоже Вика.  В середине шестидесятых факт неудавшегося самоубийства не был общеизвестным. В большой кухне старой московской квартиры стало тихо, и все ясно услышали стук ходиков на стене.
  - А что там еще о самоубийстве Маяковского в дневниках Лили Юрьевны? – спросил кто-то Вику. - Не помнишь?
  - Очень даже помню, - ответила Вика и процитировала, - «Перед тем как стреляться, Маяковский вынул обойму из пистолета и оставил только один патрон в стволе. Зная его, я убеждена, что он доверился судьбе, думал – если не судьба, опять будет осечка и он поживет еще». Так что ответ на вопрос о том, как он должен умереть, перед Маяковским не стоял, - сказала Вика и потянулась за стаканом с вином.
  - Ты что, выучила все ее мемуары наизусть? – спросил Григ.
  - Ну, все-не все…
  - Поразительная женщина! -  всхлипнула студентка ГИТИСа Маша, - Одной рукой отбирала патроны, а другой – вкладывала пистолет в его руку…
  - Никогда этого ей не прощу! – напыщенно воскликнул Григ.
  - Даже не знаю, как она это переживет?! - вновь съехидничал Ара.
  - А еще Лиля Юрьевна написала, - продолжила Вика, снова сделав большой глоток,       «Хорошо, что он застрелился из большого пистолета. А то некрасиво бы получилось: такой поэт – и стреляется из маленького браунинга».
  - Кстати, а почему Маяковский стрелялся из большого пистолета, кто-нибудь знает? – спросила я, - насколько мне известно, у него даже не было на него разрешения…
  - Потому что он хотел жить, - ответила мне Вика.
  - Объяснишь? Или оставишь всех нас мучиться в догадках всю оставшуюся жизнь? – спросил Ара.
  - Объясню! – сказала Вика.
  Если честно, то я, как и многие из нас, восхищалась и завидовала Вике, естественно, не афишируя это. Во-первых, Вика была умна, во-вторых, во всех ситуациях вела себя, как английская королева, в-третьих, прекрасно одевалась, что в середине шестидесятых могли себе позволить далеко не все".

  Эти лирические отступления Елизаветы Сергеевны только распаляли мое любопытство, и я готова была уже крикнуть, черт с ней с Викой! Рассказывайте о Маяковском, но позволить себе этого, конечно, не могла.
 
  "Так вот… - Елизавета Сергеевна загасила сигарету, - Вика поморщилась, сказала по поводу вина «редкая кислятина», и только потом продолжила: «Отец рассказывал, что и в первый, и во второй разы Маяковский стрелялся из нового, ни разу не стреляного револьвера. Кто-то из друзей поэта – чекистов объяснил ему, что выстрел из нестрелянного ствола – всегда на пятьдесят процентов – осечка. Именно поэтому, в первый раз, в Питере Маяковскому повезло, он показывал Лиле Юрьевне патрон со следом от бойка – удар пришелся не в центр патрона, а вот во второй раз – увы - чуда не произошло…»
  - Получается, что он играл в рулетку со смертью?! – снова всхлипнула Маша.
  - Ага, - сказал Ара, - и счет - один-один…
  Никто не засмеялся, шутка получилась мрачной.
  - Не представляю, как это можно было пережить?!! Вот только вчера он еще был живым, ходил по  Тверской, размахивая тростью, смотрел своими магнетическими глазами, читал гениально свои стихи и вдруг его не стало! – немного истерически выпалила я.
  - Лично я бы - рыдал. Он же был полубогом! - такая фраза из уст Ары – циника и остряка для всех нас была неожиданной.
  По-моему, кто-то из девиц зашмыгал носом вместе с Машей, и это было неудивительно, потому что выпили мы все к тому моменту очень много.. Потом кто-то начал читать стихи. Их было много в тот вечер. Читали Маяковского, Есенина, Блока, Ахматову, кто-то вспомнил Игоря Северянина. Ну и, конечно, не обошлось без великих цветаевских: «Уж сколько их упало в эту бездну, резверстую вдали…»,- с чувством и слезами на глазах продекламировала Маша. – Молодые артистки и по сей день больше всего любят читать Цветаеву… Потом мы опять спорили и опять пили. Наши посиделки закончились часа в три ночи. Мы стали расходиться. Я уже набросила куртку, когда Григ поймал меня в коридоре. Приперев к стенке и признаваясь в любви, он умолял, чтобы я осталась на ночь с ним. Может быть, я бы и согласилась - Григ мне нравился - комнат для уединения в этой огромной квартире было предостаточно, но меня мутило от выпитого, выкуренного и съеденного. Я ушла.

  Идти мне было недалеко. От Самотеки до Костянского переулка, где я тогда, упиваясь самостоятельностью, снимала квартиру неподалеку от дома моих родителей. Несмотря на выпитое, я довольно быстро дошла до Сретенки и привычно свернула в Малый Головин переулок. Проходя мимо дома двенадцать, в котором когда-то жил Валентин Катаев, вдруг почувствовала, что сейчас меня стошнит. Я остановилась, и некоторое время стояла, опустив голову и, уперев руки в стену. Через несколько минут, волна тошноты прошла. Я подняла голову и подумала, что именно здесь, тридцать семь лет назад, провел свой последний вечер мой кумир, великий поэт, полубог Владимир Маяковский.
  - Ну, не совсем здесь, - услышала я странный, немного механический голос, - Катаев жил в другой части этого дома.
  Я оглянулась. Передо мной стоял мужчина невысокого роста, лицо которого я, как ни старалась, не могла рассмотреть. Изображение было мутным, будто я смотрела на незнакомца через захватанные грязными пальцами стекла очков. Впрочем, меня это не удивило, я знала, что выпила гораздо больше, чем могла. Смущало одно – никаких очков я тогда не носила.
  - Простите, - сказала я, - не поняла?
  - Катаев жил в другой части дома, - четко произнес незнакомец.
  - Ну и в какой же? – задираясь, спросила я.
  - А вот в этой! - он показал на стену дома, которая вдруг на высоте второго этажа не то расступилась, не то растворилась, и я увидела прихожую, в которой толпились мужчины, а среди них одна женщина - шатенка со слегка удлиненным лицом.
Пальто ей подавал мужчина ростом под два метра.
  - Спасибо, - сдавленным голосом поблпгодарила женщина.
  В ответ мужчина чихнул.
  - Владимир Владимирович, вы же совсем больны! У вас жар! Останьтесь, у меня, умоляю вас! Я устрою вас на диване, - сказал, видимо, хозяин квартиры.
  - Не помещусь…- хриплым голосом ответил Владимир Владимирович.
  - А я отрублю вам ноги, - как-то негостеприимно пошутил хозяин квартиры.
  - И укроете меня энциклопедическим словарем? Нет! Пойду лучше домой. На Гендриков!
  Господи! Да это же Маяковский! - едва не закричала я. - А хозяин квартиры – Катаев! А женщина – Нора Полонская! Что происходит?!! Я что, схожу с ума?!!
  - Кланяйтесь Брикам! - тем временем сказал Катаев, - попросите, чтобы Лиля Юрьевна заварила вам малины…
  «Бриков в Москве в тот вечер не было, - пронеслось у меня в голове, - они были у матери Лили Юрьевны в Лондоне».
  - Брики в Лондоне, - мрачно ответил Маяковский…
  И в этот момент видение исчезло. Передо мной вновь была обшарпанная стена дома двенадцать по Малому Головину переулку. Я обернулась к незнакомцу:
  - Вы это видели?!! ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО?!! – по-моему, я даже закричала.
  - Нет, - ответил незнакомец, лицо которого я так и не могла рассмотреть, хотя хмель полностью испарился из моей головы, - не видел…
  - Не видели?!! Но, как же… Как же?! Это же… это ж… Да этого не может быть! – опять едва не прокричала я, - Как вы могли не видеть этого?
  - Мог.
  - Но, как? Почему?
  - Потому что я ЭТО - вам показывал…
  Меня опять замутило. Я закрыла глаза, потерла уши, старясь избавиться от тошноты, а заодно и понять, что произошло.
  - Показывали? – я уставилась на незнакомца, лицо которого все так же было размыто, будто бы фотограф не навел резкость.
  - Показывал, показывал… Сейчас, хотите покажу, как эти люди идут мимо нас? Они - прямо здесь…
  И снова, будто на экране стереокино, я увидела идущих мимо Маяковского с Норой Полонской, а впереди трех мужчин. Потом я прочитала в чьих-то воспоминаниях, что это были артисты МХТ Борис Ливанов и Михаил Яншин, а с ними еще кто-то. Причем, все фигуры были объемные, живые. Казалось, их можно было даже потрогать…
Видение исчезло, а вот незнакомец не исчезал. Я незаметно ущипнула себя за кисть и спросила:
  - Вы кто?
  - Кто я – не имеет значения…- ответил неизвестный.
  - И все-таки, я хочу знать, кто вы?
  - Да вы все равно не поймете, даже если я скажу…
  - Вы скажите, я пойму! – успокаивала не то его, не то себя я, а сама тряслась от мелкого озноба.
  - Ну, хорошо! Раз вы настаиваете…
  - Да, я настаиваю!
  Тогда незнакомец очень четко произнес:
  - Я – гражинскинт.
  …
  - Кто?!! – придя в себя воскликнула я.
  - Гражинскинт! – так же четко повторил незнакомец.
  Наверное, у меня было на редкость дурацкое выражение лица, потому что он сказал: "Ну, вот, вы узнали, вам стало легче?"
  Конечно, легче мне не стало! Из всех вариантов происходящего, и, учитывая мои познания в психиатрии, наиболее правдоподобным мне казался вариант с белой горячкой.
  - А вот это… этот… гр…ж скит… Это, что? – неуверенно спросила я.
  - В каком смысле?
  - Ну, это – фамилия, имя, должность? А, может быть, диагноз?
  - Гражинскинт – это - нечто вроде национальности…
  - Да? Никогда не слышала о таком… Вы с Севера? Шаман?
  - Нет, я не с Севера и слышать вы обо мне нигде и ни от кого не могли.
  - Это еще почему? – я дала что-то вроде обиды.
  - Дело в том, что мы с вами существуем в разных реальностях… - сказал незнакомец.
  «Значит, все-таки психиатрия!» - подумала я и спросила:
  - То есть, другими словами, вы – мой глюк?
  - Если вы имеете в виду, что я чертик из белой горячки, то нет. Я реально существующий объект, но существую я - в совершенно другой реальности…
  Мне потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.
  - Понятно, - наконец, выдавила из себя я, - но могу я, например, дотронуться до вас?
  - Дотронуться? Попробуйте! - и это нечто протянуло мне, надеюсь, руку.
  Я осторожно протянула свою. Но дотронуться так и не решилась.
  - Хорошо, - неожиданно бодро сказал я, - А вообще, вы чем здесь занимаетесь?
  - Вообще, я работаю… По-вашему, самое близкое, будет слово - экскурсовод. Но это – не совсем точно!
  - А если совсем?
  - Вы задаете слишком много сложных для меня вопросов! Такого слова в вашем языке – тоже нет!
  - Тогда, скажите на вашем! – окончательно раздухарилась я.
  Незнакомец как-то безнадежно пожал плечами, или чем там у них, и сказал:
  - На нашем языке это – гршт!
  Я молчала. Видя мое недоуменное лицо, незнакомец добавил:
  - Ну, это… это что-то вроде экскурсовод, оператор!
  - Оператор?! А! Другое дело! То есть, вы снимаете кино?
  - Да нет же! Никакого кино я не снимаю! Я же сказал вам, я - показываю! Показываю, понимаете?
  - Кино?
  Мой собеседник был явно расстроен моей тупостью.
  - Ну, - протянул он неопределенно, - для вас, в какой-то степени, это кино, но это не кино, это – поток…
  - Поток чего? – занудствовала я.
  - Жизни, естественно! Жизни! Понимаете, жизнь с разными скоростями течет в разных потоках.
  - В разных потоках?!!
  - Вы представляете радугу? – спросил незнакомец.
  - Конечно!
  - Ну, вот! Это нечто вроде радуги, только полосок там не семь, а сотни и все они текут с разной скоростью. И потоки эти обратимы. В связи с этим, события возвращаются…
  - Возвращаются? Как на карусели? – задала довольно глупый вопрос я.
  - Именно! Именно, как на карусели! – незнакомец, по-моему, обрадовался, - Примерно так, раз в тридцать семь земных лет они возвращаются в точку грэба. Плюс – минус, конечно. И так же с тысячелетиями… Поэтому, у нас есть возможность возвращаться к одному и тому же событию. Понятно?
  - В общих чертах… - соврала я.
  - А по этим потокам можно бродить, как по музеям. По живым музеям. По музеям жизни! 
  - По музеям чьей жизни?
  Этот мой вопрос, как я поняла, расстроил незнакомца.
  - Послушайте, я, кажется, ошибся объектом…- разочаровано сказал он и, как мне показалось, стал глазеть по сторонам.
  - Чем ошиблись? – не разжимала хватки я.
  - Я обратился не к тому человеку!
  - Это еще, почему?!! – возмутилась я.
  - Вы задаете слишком много вопросов, на которые у меня нет для вас ответов!
  - То есть, вы хотите сказать, что я – дура?!!
  - Да нет же! Просто в вашем языке нет точного перевода наших терминов. Поэтому мы никогда не сможем понять другу друга. Понятно?
  - Ну… это понятно! Наверное…
  - Короче! Теперь я задаю вопрос вам: вы хотели бы спасти этого человека?
  - Какого человека?
  - Ну, которого я вам только что показывал… Который утром должен будет застрелиться…
  - Маяковского?!!
  - Да! Маяковского!
  - Спасти?!
  - Да, именно спасти, - спокойно сказал незнакомец.
  - Как такое возможно? Он покончил собой почти сорок лет назад!
  - Сорок лет в жизненном потоке это – пшк!
  - Пшик? Вы сказали, пшик?
  - Я сказал, пшк… Знаю, это слово очень похоже на ваше, но обозначает оно совершенно, другое…
  - Что же оно обозначает в вашем языке?
  - Что-то вроде – мизера… незаметность, ничего…
  - Ну, это и есть – пшик!
  - Ладно, если вам от этого легче! Так вот, такие временные промежутки, как сто, пятьсот, даже тысяча лет, в потоке времени совершенно незаметны и поэтому, мы можем перемещаться и перемещать туда желающих без особого напряжения… естественно, в тот момент,  когда они возвращаются в точку грэба.
  - Перемещать?.. То-есть, машина времени? – подозрительно спросила я.
  - Ой, да какая там машина! Машина – это автобус, такси… Короче, спрашиваю в последний раз: вы хотите спасти Маяковского?
  - Да! – выпалила я, разгоряченная нашим ночным трепом, - Да! Да! Хочу! Я всегда мечтала спасти Пушкина, Маяковского, Лермонтова! Но, как я это смогу сделать?
  - А вот этого я не знаю…
  - Но, что же тогда вы мне предлагаете?
  - Я предлагаю вам отправиться в прошлое и спасти, но только одного из тех, кого вы сейчас назвали…
  - Тогда я спасу Пу…- я на секунду растерялась, - Нет! Все-таки Маяковского! Маяковского! Не представляю, как я смогу существовать в девятнадцатом веке…
  - А в двадцатом представляете?
  - Ну, это же было всего тридцать семь лет назад… Думаю, Москва не сильно изменилась с тех пор…
  - Прекрасно, тогда я вас отправлю в тринадцатое апреля… какого там земного года?
  - Тысяча девятьсот тридцатого…
  - Вот! Именно туда и отправлю! У вас будет ровно девятнадцать земных часов, чтобы спасти этого самоубийцу, а уж как вы это сделаете – не моя забота!
  - Девятнадцать часов? А что будет происходить все эти девятнадцать часов со мной здесь?
  - А здесь ничего происходить не будет!
  - Как это?
  - Вот так это! Я просто предоставлю вам возможность оказаться в одном из параллельных временных потоков. У нас этот эффект называется гздерст.
  - Да? Здорово! – задумчиво произнесла я, - Скажите, а что я вам буду должна за этот гздерст?
  - Мне? Ничего! Ничего вы мне не будете должны! Мы, как бы это вам правильно донести… мы проведем что-то вроде ознакомительной поездки, рекламного тура…
  - Рекламного тура? А что вы рекламируете?
  - Все! Я больше не отвечу ни на один ваш вопрос, потому что каждый мой последующий ответ будет все больше и больше запутывать для вас ситуацию! Итак, да или нет!
  - А если я не вернусь?
  - Такого быть не может. Чтобы вы остались в том временном потоке, я должен буду получить санкцию, но мне ее никто не даст, потому что вергдт не заинтересован в замусоренности потоков…
  - То есть, по-вашему, я – мусор?!!
  - Да или нет? – холодно спросил незнакомец, проигнорировав мой очередной вопрос.
  - Да, - сказала я…
  Потом была яркая вспышка…
 
  …
  - Вы слышите меня, барышня?! Барышня! – кто-то тормошил меня за плечо.
  Я открыла глаза.
  - Слава Богу! Вы живы!
  - Жива… - сказала я, пытаясь сообразить, что произошло.
  Через несколько секунд я поняла, что сижу на земле, в подворотне, а надо мной склонился мужчина лет тридцати пяти в круглых очках и английской кепи.
  - Вам нужна помощь? Как вы себя чувствуете?
  «Какое знакомое лицо!» - мелькнуло в моей голове.
  - Что там. Илья? – к нам из глубины двора приближался молодой человек с подбородком голливудского супермена.
  - Вот… По-моему, тут барышне плохо… - сказал, приведший меня в чувство, Илья.
  - Нет-нет! Со мной все в порядке! Все в порядке! – я поднялась.
  Это был тот же самый Малый Головин переулок, но дом, который я видела ночью, выглядел гораздо лучше, а мир был заполнен непривычными для меня звуками. Дребезжал трамвай, кричали торговки и, то и дело, гудели автомобильные клаксоны.
  «Неужели я действительно попала в тринадцатое апреля девятьсот тридцатого года?!» - пронеслось в моей голове. - Этого не может быть!»
  - Барышня, вы не ответите мне?
  - Я… Отвечу! Вдруг забыла, какое сегодня число? Не напомните?
  - С утра было тринадцатое…
  - Апреля? – спросила я.
  - Ну не января же! – улыбнулся Илья.
  В этот момент молодой человек с голливудским подбородком подошел к нам:
  - Вали дома нет. Как я понял, он отправился сначала в театр, потом в редакцию, а потом - на бега…
  - На бега? – повторила я и спросила, - с Норой Полонской?
  - Вы знакомы с Норой? – спросил мужчина в очках.
  - Да! – выпалила я, - Нет… не то, чтобы знакома…
  - Тогда, может быть, вы знакомы с моим братом?
  - А кто ваш брат? – спросила я.
  - Валя Катаев…
  «Господи! Так это же Евгений Петров, а мужчина в очках Илья - Илья Ильф!» - наконец дошло до меня.
  - Подождите! Подождите! Вы - Ильф и Петров! – воскликнула я, - авторы «Золотого теленка»?
  - Какого теленка? – удивился Петров и посмотрел на соавтора.
  - То есть, «Двенадцати стульев»?! – я поняла, что в тридцатом году «Золотой теленок» еще не был написан.
  - Кстати, «Золотой теленок» неплохое название! – задумчиво сказал Ильф, доставая из кармана записную книжку. – Не будете против, если когда-нибудь мы используем его?
  - Нет, не буду! Даже не то, что не против, а скорее – за – сказала я, - используйте, пожалуйста, его!
  - Послушайте, а случайно это не мой брат с вами так обошелся?
  - Как? – не поняла я.
  - Ну… выставил вас вчера ночью из квартиры, вам некуда было пойти и вам пришлось ночевать здесь?
  - Нет, что вы! Нет! Никто меня не выставлял! Я… просто… я, просто… я уронила! – выпалила я, а что уронила, так и не смогла придумать.
  - Что вы обронили? –  Ильф стал внимательно осматривать мостовую…
  - Я… Деньги… мелочь… две копейки… позвонить… из автомата…
  - Что сделать? – спросил Петров, - Что из автомата?
  - То есть, десять копеек… или пять… - промямлила я.
  - Так, сколько все-таки копеек? – переспросил Ильф.
  - Какого автомата? – не понял Петров.
  Зато я поняла, что нахожусь в тупике, потому что не имела ни малейшего понятия, сколько в тридцатом году стоило позвонить из телефон-автомата, впрочем, как не знала, были, вообще, в то время телефон-автоматы или нет! И это все происходило менее сорока лет назад! Представляю, как бы я себя чувствовала, если бы выбрала Пушкина!
  - Не важно! Забудьте! Все хорошо! - твердо сказала я.
  Ильф внимательно посмотрел на меня и спросил:
  - Вы уверены, что вам не нужна помощь?
  - Абсолютно уверена! Спасибо!
  - Может быть, вам нужны деньги? – спросил Петров.
  Я отчаянно замотала головой – нет не нужны, хотя понимала, что советские деньги того времени мне бы не помешали.
  - Тогда, если вы не возражаете, мы пойдем!
  Я не возражала.
  - Счастливо оставаться! –  сказал Ильф, и писатели дружно зашагали прочь.
  Как только они скрылись за поворотом, меня буквально пронзила мысль:
«Идиотка! Могла же взять автограф! Причем, за это мне ничего бы не было!»
Насколько я помнила из рассказа Брэдбери «И грянул гром…», взятый автограф не нарушил бы правильное течение времени и не изменил бы ход истории… Как бы то ни было, но я осталась без автографа.
  День разгорался.
 
  Я шла по Сретенке в сторону Садового кольца. Первое, что бросалось в глаза – цвет! Я привыкла видеть тридцатые годы только в черно-белых тонах хроники тех времен, а тут были разноцветные вывески, ехали зеленые и синие машины, красно-белые трамваи. Высокое, голубое, пока еще холодное небо было точно таким же, каким я видела его прошлым утром в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.
Я взглянула на свои часы, но понять, который час, не смогла. С ними творилось что-то невообразимое - секундная стрелка не двигалась, а часовая и минутная, будто бы, слипшись, медленно ползли по циферблату в обратную сторону.
  «Какой-нибудь временной парадокс» - успокоила себя я. - «Наверное, это нормально для путешествия во времени».
 
  На Сретенке кипела жизнь.
  По тротуарам шли молодые и радостные советские люди, лица которых так хорошо я знала по картинам Дейнеко, кинохронике и фотографиям того периода. Стрижки каре, красные косынки и беретки девушек, кепи, шляпы и тюбетейки мужчин. И всюду торговцы, предлагающие какую-то еду. Буквально через пять минут я вышла на Колхозную площадь и не узнала ее. В центре высилось довольно странное здание с лестницей из двух широких маршей, ведущей на второй ярус.
  «Сухарева башня! - вспомнила я. - Да и площадь Сухарева, а никакая не Колхозная!»
  Несмазанные колесики моей памяти стали медленно вращаться и со скрипом выдавать мне отрывочные сведения про шотландского колдуна Бру…Бро…Брюса (вспомнила!), которые я почерпнула из лекции по истории в Доме кино, кажется, Натана Эйдельмана или кого-то еще. Вроде бы этот Брюс был масоном, а в башне собиралось какое-то тайное общество, название которого, убей меня, я припомнить не могла. Первый ярус башни был самым высоким, с большими, арочными окнами, заложенными кирпичом. Сквозь центральный пролет башни были проложены рельсы, и по ним весело катился трамвай, составленный из трех вагонов. Следующие два яруса уступали в размерах первому, но между собой были равны, а на крыше третьего стояла не то колокольня, не то копия западноевропейской ратуши. Башню окружали четыре остроконечных башенки поменьше две из которых венчались толи стилизованными плодами чертополоха, толи многоконечными звездами. Часы на главной башне показывали десять четырнадцать утра. Да, было утро тринадцатого апреля тысяча девятьсот тридцатого года… Маяковский должен будет застрелиться примерно через сутки.
В моем распоряжении, как сказал загадочный незнакомец из подворотни, было девятнадцать часов.  Всего девятнадцать часов, чтобы спасти Маяковского.
 
  Придя немного в себя от шока перемещения, я вдруг поняла, как дико выгляжу на улицах Москвы тридцатых в джинсах, кроссовках и короткой кожаной куртке цвета бордо. Да и длинные распущенные волосы, которые я носила в то время, бросались в глаза моим соотечественникам. Но не моим современникам. Многочисленные прохожие не скрывали своего удивления, а некоторые бабы, во весь голос, даже стыдили меня. Но мне было не до их криков, я впитывала краски и звуки Москвы первой трети двадцатого века. Главное, что я поняла - весь город был насквозь пропитан Маяковским. С вывесок, витрин, плакатов и перетяжек со мной разговаривал Владимир Владимирович.
  «Дайте солнце ночью! Где найдешь его?» - спрашивал он меня с красно-черно-белого плаката с электролампой посредине, и сам же отвечал - «Купи в ГУМЕ! Ослепительно дешево!»  А чуть дальше он же из витрины магазина Москошвея утверждал, что: «...Одежду не найдёте проще — Прекрасная и для занятий, и для гулянья с милым в роще».
  Я шла по весенней Москве, улыбаясь во весь рот.Мимо меня продавщица с сыном прокатила тележку московского комбината питания с надписью «Вода». На небольшом подносе позвякивали граненые стаканы, а над ними высились два длинных стеклянных сосуда с сиропом.  Я вдруг остро вспомнила, как мы с родителями, в середине пятидесятых стояли у такой тележки. Я,  держа стакан двумя руками, пила газировку с моими любимым вишневым сиропом и думала, что на свете нет вкуснее напитка!
 
  Мне опять попались на глаза уличные часы. Без пяти минут одиннадцать. Маяковский уже поговорил с Норой Полонской по телефону, и отвез ее в театр. Куда он поехал дальше, я не знала, но то, что он в четыре будет в цирке, я знала точно. В этот момент я была на Самотеке, от нее до цирка на Цветном пять минут ходьбы. И я пошла в цирк…
 
  Цирк выглядел так же, как в моем детстве. Только лица клоунов и имена артистов на афишах были для меня незнакомы. Самая яркая из них сообщала, что пантомима «Махновщина» идет последние месяцы, а ей на смену приходит представление «Москва горит», одним из авторов которого был Владимир Маяковский, а художником-постановщиком Валентина Ходасевич. Та самая Вуалеточка. Именно к ней Маяковский должен будет приехать в четыре. Именно с ней я решила поговорить до его прихода.  О чем, я знала точно, а вот какими словами… Я вошла в цирк.
  Знакомое с детства фойе было заполнено фанерными фигурами – дьячков, приставов, городовых и митрополитов. Возле них крутились рабочие и бутафоры. Стучали молотки, остро пахло столярным клеем, а в воздухе гулял легкий матерок. Я подошла к рабочим, возившимся со скуфьей карикатурного диакона, и спросила, где я могу увидеть Ходасевич?
  - Ходасевич? Валентину Михалну? Так она там, на арене, - ответил один из рабочих и показал мне, куда идти.

  На арене репетиция была в полном разгаре. Нечто похожее на пирамиду, пока недостроенную, высилось в центре арены. Вокруг стояли несколько таких же фигур, как в фойе. По периметру расположилась массовка, изображающая закованных в кандалы рабочих. На подиуме  стояли артисты. Я села в центре цирка и попыталась угадать, кто из, находящихся на арене женщин, та самая Вуалеточка? Один из артистов, глядя в текст, читал: «Пирамида классов — сияет и высится, капиталистов лоснятся лица. Самодержец развлекается и веселится…»
  Из услышанного я поняла расклад: капиталисты и их прихвостни – бутафорские фигуры, массовка - угнетаемый буржуями рабочий класс, ну и ведущие на подиуме. Довольно примитивно, но очень зримо.
  - Это - все громче нужно! Вы же – глашатай! – вдруг крикнул молодой человек в бархатной куртке, сидящий в третьем ряду зрительного зала.
  Режиссер - поняла я. А вот, сидящая рядом с ним круглолицая со слегка раскосыми глазами, с короткой, почти мужской стрижкой женщина в длинной черной юбке и белой блузке, скорее всего, и была та самая Вуалеточка. Но как к ней подойти?
 
  Работа шла напряженно, нервно, и, если бы я, вдруг, обратилась к Ходасевич сейчас, то, наверняка, огребла бы в ответ по полной, а то и вовсе была бы посланной куда подальше, несмотря на почти гимназическую внешность женщины. Я решила ждать перерыва.
  Репетиция продолжалась с остановками и громкими выяснениями отношений, а, когда кто-то из массовки в очередной раз наткнулся на фигуру городового и завалил ее, у режиссера терпение лопнуло.
  - Все! Все! Все! – закричал он, - Я так больше работать не могу! Здесь все держится на соплях! Все! У нас, по плану, премьера через две недели, афиши – по всему городу, а в оформлении – конь не валялся! Такими темпами, чувствую, о премьере можно забыть!
  На этом запал у режиссера, видимо, иссяк и он замолчал. Зато, вступила Ходасевич: «Вот, что я вам скажу, Федор Васильевич, - спокойно начала Вуалеточка, - на отпущенные нам средства, сказать по чести, и хороших соплей теперь не достать! Это – первое. Второе… Премьера состоится, независимо от того, что вы чувствуете, потому что быть премьере или не быть, решать не нам!»
  Во время перебранки рабочие и артисты отдыхали, сидя на барьере. Через некоторое время все успокоилась.  Режиссер посмотрел на часы, взял рупор и объявил: «Сейчас двенадцать десять… Перерыв пятнадцать минут! Чтобы в двенадцать тридцать все были на месте!»
  Массовка и артисты немедленно испарились с арены, а Ходасевич с рабочими стала поднимать упавшую фигуру. Наконец, общими усилиями декорацию восстановили. Ходасевич отпустила рабочих и, оставшись одна, что-то стала записывать в большую тетрадь. Решив, что пришла пора действовать, я побежала к манежу. Ходасевич уже закончила писать и направлялась к выходу.
  - Товарищ Ходасевич, - крикнула я, - товарищ Ходасевич!
  Женщина остановилась, пытаясь понять, кто ее зовет.
  - Я здесь! Здесь! – помахала я ей рукой и побежала вниз по ступеням.
  Вуалеточка ждала, пока я доберусь до манежа.
  - Здравствуйте! – взволновано сказала я.
  Художник мгновенно оценила мой странный, на ее взгляд, наряд, кивнула в ответ и спросила: «Кто вы?»
  Этот прямой вопрос совершенно выбил меня из колеи, хотя, наверное, я должна была его предвидеть.  Но внятного ответа у меня - женщины из будущего, для женщины из прошлого, конечно, не было. Для нее мое время еще не наступило, для меня ее время – казалось сном.
  - Не знаю, как вам это объяснить… - начала я, - но, поверьте, в данном случае совершенно не важно, кто я!
  - Да? А что же важно?
  - Важно… - я запнулась, а потом вдруг выпалила, - Понимаете, я здесь, чтобы спасти Маяковского…
  - Что сделать?
  - Спасти!
  Ходасевич, явно, не понимала, о чем речь.
  - Вы по поводу нашего представления? – предположила она.
  - Да!
  - Вы что-то знаете? Вы из Главреперткома? Но я вас там никогда не видела…
  - Потому что я не из Главреперткома!  И дело не в вашем представлении…
  - А тогда в чем же? От чего вы хотите спасти Владимира Владимировича?
  - От смерти! – вновь выпалила я.
  Ходасевич еще раз оценила мой наряд, а потом сказала, не скрывая сарказма:
  - Ну, знаете, я - не Господь Бог! Но, если бы даже была им, то вряд ли смогла бы спасти Владимира Владимирович от смерти, потому что он не верит ни в каких богов!
  Я пропустила мимо ушей этот короткий спич Вуалеточки.
  - Понимаете, он завтра должен застрелиться! – твердо сказала я. - В десять пятнадцать утра…
  Ходасевич посмотрела мне прямо в глаза, а потом спросила с нескрываемым ехидством: «Прямо точно в десять пятнадцать?»
  - Да! В десять пятнадцать! В десять пятнадцать! – нервно повторила я, - У себя в мастерской! В Лубянском проезде! Из Маузера… - мое сердце колотилось прямо у меня в горле.
  - Барышня…- попыталась прервать меня Ходасевич, но я продолжала:
  - Вы увидите его сегодня, и я, думаю, что именно вы могли бы как-то повлиять на него! Поговорить с ним! И… и убедить Владимира Владимировича не делать этого!
  Ходасевич некоторое время сочувственно смотрела на меня. Так обычно смотрят на неизлечимо больных людей, а потом сказала:
  - Вы себя слышите, барышня?
  - Да! Конечно, слышу! И вы, пожалуйста, услышьте меня! Я знаю точно, что скоро он должен сюда приехать!
  - Вы для меня Америки не открыли! Владимир Владимирович приезжает сюда почти каждый день…
  - Он будет в черном пальто и шляпе, с тростью…
  - Как одевается Маяковский и тот факт, что он ходит с тростью, в Москве ни для кого не секрет!
  - Ну, я не знаю, как вам еще объяснить… - у меня опустились руки, и я почувствовала, как на глаза сначала навернулись, а потом и покатились градом слезы.
  Надо сказать, что их вид произвел впечатление на Ходасевич. Выражение ее лица смягчилось, и она сказала уже не так уверенно: "Не нужно мне ничего доказывать… Просто объясните толком…"
  Я вытерла слезы и уже приготовилась рассказать всю историю, начиная с вечеринки, на которой я напилась, о возвращении домой, о встрече с неизвестным у дома Катаева, но в этот момент на арену стали возвращаться рабочие, массовка и артисты. За ними быстрыми шагами шел режиссер.
  - Продолжаем, товарищи! – громко сказал он, - Где Валентина Михайловна?
  Его голос порвал, протянувшуюся между нами, тонкую ниточку взаимопонимания.
  - Ну, вот! У меня закончился перерыв, во время которого я планировала хотя бы чаю выпить, - Ходасевич вновь заговорила железным голосом, - а из-за вас…
  - Извините, меня! Я понимаю, но ведь речь идет…
  Однако Вуалеточка явно больше не собиралась меня слушать, она развернулась и пошла навстречу режиссеру.
  Некоторое время я еще стояла у барьера, отгораживающего манеж от зрительного зала, а потом вернулась на свое место. «Может быть, успею сделать еще одну попытку поговорить с ней после репетиции, до появления Маяковского…», - подумала я.
  Судя по всему, было что-то около половины первого. Маяковский должен будет приехать в четыре… Получалось, что до его появления на репетиции, оставалось три с половиной часа. Делать мне в цирке пока было нечего, и я решила пойти во МХТ. Вдруг там я смогу встретить Полонскую и поговорить с ней? Дорога туда и обратно займет около часа, значит еще два часа оставалось на возможное ожидание и разговор… Я вышла из цирка. Пошла по Цветному бульвару, потом по Неглинному проезду, где по центру улицы, обозначенному двумя рядами молодых деревьев, разгоняя звонками зазевавшихся пешеходов, катили трамваи. Мне очень хотелось проехать в этом винтажном трамвае хотя бы остановку, но денег у меня не было, и я пожалела, что не взяла, хоть немного у Ильфа. Голодной я почему-т, не была, несмотря на то, что о еде мне напоминали буквально на каждом шагу.
 
  Дойдя до Петровского пассажа, я прочитала над входом виденную еще в детстве надпись «Мосторг» и решила на Петровку пройти через него.  К моему удивлению, торговля в пассаже велась только на первом этаже, а на втором, как следовало из указателя, находились разные организации, в том числе, (офигеть можно!) и «Дирежаблестрой». То есть, фирма, строящая дирижабли… Дирижабли! Одно из самых прекрасных и страшных изобретений человечества! Плывущий в небе дирижабль всегда казался мне сказочным средством передвижения, таким же,например, как ковер-самолет! А страшным, потому что в памяти навсегда отпечаталась картинка горящего дирижабля «Гинденбург» – на тот момент самого большого летательного аппарата в мире. Сам «Гинденбург» и, находящиеся на нем тридцать шесть человек, сгорели всего за тридцать семь секунд! Из той исторической временной точки, где я шла сквозь пассаж, до трагедии на Манхеттене, где погибнет «Гинденбург» было еще семь лет, и почти каждый житель цивилизованного мира мечтал хоть раз полетать на этом технологическом чуде двадцатого века. Но, через семь лет эра дирижаблей, как средства передвижения, закончится, это я знала точно. Они вымрут, как динозавры.
  Кроме конторы, отвечающей за постройку дирижаблей, в пассаже еще размещались несколько клубов и аукционный зал, тот самый, который в «Двенадцати стульях» описали мои утренние знакомые - Ильф и Петров.
  Из пассажа я вышла на Петровку и пошла, глазея на вывески, через Дмитровский переулок, на Большую Дмитровку, а потом, в Камергерский. Мимо меня, под барабанный бой, прошагал отряд пионеров со значками совершенно не похожими на тот, который носила я в своем пионерском детстве. С характерным цокотом подков в разные стороны проносились пролетки, извозчики, то и дело, кричали «Поберегись!», а испуганные прохожие тихо чертыхались в их сторону. В общем, жизнь кипела…
 
  В Камергерском было немноголюдно. У тротуара стояло несколько таксомоторов, а перед входом в театр группа хорошо одетых мужчин что-то громко обсуждала. Что-то театральное. То и дело слышалось: «Прямо посреди спектакля!» «Аншлаг!» «Шесть раз давали занавес!» Твидовые пальто, английские кепи, фетровые шляпы.
  «Наверняка среди них кто-то из великих мхатовских звезд, - подумала я, - Например, Качалов или Астангов, Добронравов или Грибов. А вдруг  сам Булгаков!"
Я ругала себя за то, что, читая книги об историю МХТ, никогда не присматривалась к иллюстрациям и, поэтому,  ни за что не смогла бы определить, кто из этих хорошо одетых мужчин был великим мхатовцем. И был ли…  Одно я знала точно, Полонской у театра не было. Наконец, я набралась смелости, подошла к мужчинам, поздоровалась и спросила: "Вы не подскажете, Нора Полонская в театре?"
  Мужчины, как по команде, повернулись и стали рассматривать меня, будто бы я была каким-то экзотическим зверем.
  - Вы имеете в виду Веронику Витольдовну Полонскую? – наконец спросил мужчина с крупным носом.
  - Да! Именно! Веронику Витольдовну! – подтвердила я.
  - Вообще-то, Вероника Витольдовна в театре, но сейчас она занята, у нее профессиональная беседа с Владимиром Ивановичем…
  - Немировичем-Данченко? – робко предположила я.
  - Ну, а с каким еще! – воскликнул мужчина с пронзительными глазами, которого я точно совсем недавно видела на большой фотографии в фойе одного из московских театров.
  «Кто же это? Кто же это?» - вертелся вопрос в моей голове, - «Хмелев! Кажется, Хмелев!» Ну, да, я, совершенно точно, видела портрет этого человека в фойе театра имени Ермоловой, которым он руководил… или еще будет руководить, если смотреть отсюда, из тридцатого года…
  - А вам, извините, зачем? – спросил красивый брюнет с не менее красивым, голосом.
  - Мне? Я хотела бы поговорить с ней… у меня очень важный разговор…
  - Тогда вот с ее мужем можете побеседовать, - сказал Хмелев, - Миша, тут барышня разыскивает вашу жену!
  Миша?!! То есть, Яншин?!! То, что мужем Полонской был Яншин, я знала точно.
  - Какая барышня? – спросил Яншин своим неповторимым голосом.
  Молодой человек, стоящий передо мной абсолютно не был похож на Михаила Яншина - добродушного толстяка, которого я знала по десятку фильмов и телевизионных программ. Но, именно этого мужчину я видела ночью в Малом Головине переулке, когда встретила загадочного незнакомца, отправившего меня сюда.
  - Я весь во внимании, сударыня…– сказал Яншин, - Какое у вас дело к моей жене?
  - У меня… Я бы хотела… - несколько раз начинала я, но потом сказала, - Нет, извините, пожалуйста, но у меня исключительно женский вопрос… Личный, так сказать, и по этому поводу я хотела бы поговорить именно с Вероникой Витольдовной…
  - Что ж, тогда ждите! – и Яншин развел руками.
  - А она скоро выйдет? – спросила я.
  - А вот это знают только двое… Владимир Иванович и…- он сделал паузу и хитро посмотрел на меня, будто приглашал продолжить…
  - Константин Сергеевич? – робко предположила я.
  Мой ответ развеселил всех пятерых. Но громче всех смеялся Яншин.
  - Нет! Нет! – сквозь смех говорил он, - не Константин Сергеевич! Не Константин Сергеевич! А… А… - он просто захлебывался смехом – а Господь Бог, - наконец выдавил он из себя.
  Некоторое время я стояла рядом с великими актерами, но дольше оставаться там было уже неприлично. Я перешла на противоположную сторону улицы. Мимо меня толстая торговка в деревенском платке протащила корзину, пахнущую сдобой и рыбой.
  - Расстегаи! А вот расстегаи с семушкой! – кричала она.
  И только в этот момент я почувствовала, что очень проголодалась. Как я могла отправиться в такое путешествие и не подумать о еде?! В детстве, когда мы ходили в походы на речку, протекавшую в ста метрах от дома, первое, о чем мы думали – взять еду! Мама варила яйца вкрутую, давала с собой кусок хлеба, огурец и помидор. В пластмассовой фляжке был квас. С другой стороны, я и предположить не могла, что мне предстояло такое странное путешествие! Да, если бы я и знала, все равно не стала бы запасаться крутыми яйцами. Я еще раз пожалела, что не взяла деньги у Ильфа.  Отогнав мысли о еде, я принялась ждать Полонскую. Ждала я, как мне показалось, минут сорок. За это время успели разойтись в разные стороны Хмелев, Яншин и их коллеги, в театр вошли и вышли человек двадцать мужчин и женщин, а Полонской все не было видно. «Вот сейчас! Вот сейчас!» - каждый раз думала я, когда двери театра открывались. Еще минут через пятнадцать к театру подъехал извозчик, а вслед за ним - таксомотор. Двери в очередной раз распахнулись, и из театра выскочил пухлый и очень суетливый мужчина. Быстрыми шажками он подошел к извозчику о чем-то с ним поговорил, потом - к шоферу такси. Я подошла поближе к месту действия. Спустя еще минут пять, из театра появился Владимир Иванович Немирович-Данченко – тут я не сомневалась, а сопровождала его Вероника Полонская. Они остановились неподалеку от пролетки. Немирович все время что-то говорил, Полонская – внимала. Затем Немирович приподнял шляпу, прощаясь и сел в пролетку. Извозчик щелкнул кнутом, крикнул то ли «ну», то ли «давай», и лошадь побежала. Полонская трогательно, будто провожая близкого человека, взмахнула платком, и только потом пошла к такси.
  - Вероника Витольдовна! Вероника Витольдовна! – крикнула я, подбегая к машине.
Полонская остановилась.
  - Что вам? – девушка взглянула на меня отсутствующим взглядом, - Если автограф, то давайте быстрее, я очень спешу!
  Я успела разглядеть ее. Прямой нос, высокий лоб, большие зеленые глаза…
  - Мне… Я… Я не за автографом! – меня вдруг начал бить озноб.
  - А что же вам тогда? – нетерпеливо спросила Полонская.
  - Я по поводу Владимира Владимировича!
  Она вспыхнула. Румянец залил ее, густо выбеленные, щеки.
  - Я… Я не буду с вами ни о чем говорить… - она стала садиться в машину.
  - Но ведь только вы его можете спасти! –  в отчаянии воскликнула я.
  Однако Полонская не собиралась меня слушать.
  - Поезжайте! – крикнула она водителю. - На Божедомку! Быстрее!
  Водитель запустил стартер, затарахтел мотор.
  - Не уходите завтра утром от него! – крикнула я, когда машина уже тронулась с места.
  Таксомотор проехал мимо меня, и я увидела, как Полонская сидит, наклонив голову и закрыв уши руками…

  Придя в себя, я поняла, насколько наивна и беспардонна была моя попытка поговорить с последней возлюбленной поэта. Мысленно обругав себя за это, я пустилась в обратный путь. Нужно было возвращаться в цирк…
  Когда я вернулась, репетиция уже закончилась.
На манеже оставались несколько рабочих. Ходасевич, на повышенных тонах, что-то объясняла бригадиру постановщиков. Я хотела сразу побежать к манежу, но в этот момент раздался какой-то треск. Обернувшись, я увидела, как между первым рядом кресел и барьером арены шел Маяковский. Трость он держал на вытянутой руке и молотил ею по спинкам кресел, не пропуская ни одной. Маяковский остановился напротив того места, где стояла я, только по другую сторону манежа. Мне сразу бросилась в глаза бледность его лица, особенно выделяющаяся в черном обрамлении пальто и шляпы.
  - Владимир Владимирович, здравствуйте! – сказала Ходасевич, отвлекшись от своих объяснений с бригадиром.
  - Идите сюда! – мрачно и громко приказал Маяковский.
  - Я… - начала Ходасевич, но, видимо, поняла, что спорить бесполезно, и пошла к поэту.
  Маяковский наблюдал, как Ходасевич перебирается через барьер, не подавая ей руки, чтобы помочь.
  - Я заехал узнать, в котором часу завтра сводная репетиция, - сказал он, не глядя в глаза собеседнице, - а в дирекции - никого!
  - Они недавно были все здесь… - робко произнесла Ходасевич.
  - Так и не узнал! - пропустив ответ женщины мимо ушей, закончил Маяковский, и вдруг резко сменил тему, - Знаете что?  Поедем покататься, я здесь с машиной… Проедемся…
  По лицу Ходасевич было видно, что это предложение поэта для нее неожиданно и, явно, не ко времени.
  - Владимир Владимирович, сроки поджимают, - пыталась возразить она, - у меня монтировочная репетиция, бросить ее нельзя. Они без меня не разберутся… - потом уже более уверенно, - Я… Нет! Не могу!
  - Нет?!! Не можете?!! Отказываетесь?! – голос Маяковского прогремел в пустом цирке и в нем, явно, слышались нотки отчаяния.
  А, может быть, это я, зная, чем все закончится, просто подгоняла решение под ответ?
  Ходасевич этого знать не могла, она молчала. Маяковский вновь несколько раз ударил тростью по спинке кресла, будто хотел отстучать какую-то нервную мелодию.
  - Значит, нет? – снова спросил он.
  - Извините, Владимир Владимирович, но я никак не могу… Нет…
  - Нет?! Все мне говорят «нет»! – теперь я точно слышала нотки безнадеги в громовом голосе Маяковского. - Только нет! Везде нет!
  Последние слова он выкрикнул уже уходя. Шел он вокруг арены к выходу очень быстро, сорвав с головы шляпу, и колошматя тростью по креслам чуть ли не наотмашь. Ходасевич стояла, оторопев, а я побежала между двумя ярусами кресел к проему выхода, где только что скрылся Маяковский.  Услышала, как за моей спиной, бригадир громко спросил:
  - Товарищ Ходасевич, так что же, будем работать дальше?
  - Будем! Будем! – крикнула Ходасевич, - я сейчас!
  Я оглянулась. Ходасевич тоже бежала к выходу, и мне пришлось притормозить, чтобы мы с ней не столкнулись в проходе. Я бежала всего в нескольких метрах от Вуалеточки, но она меня не замечала. Очень быстро, мы оказались на улице. Маяковский стоял у своего Рено, привезенного из Парижа, по просьбе Лили Юрьевны и, видимо, размышлял, что делать дальше.
  - Владимир Владимирович, успокойтесь! Я поеду с вами! Поеду! Только, подождите, пожалуйста, дайте мне договорить с постановщиками! Объясню им задачу, пусть без меня докончат монтировочную… Ну, пожалуйста! Даете?
  - Даю! – великодушно согласился Маяковский, выдержав паузу.
  Ходасевич вернулась в цирк, а я осталась, не в силах оторвать взгляда от поэта, который так напоминал свой бронзовый памятник, стоящий на площади его имени. Только сейчас он стоял на Цветном бульваре. Стоял без постамента.
  - Что смотрите, девушка? – вдруг сказал Маяковский, глядя на меня. - Поверьте своим глазам, это я!
  За эти несколько минут он совершенно успокоился, и даже некое подобие улыбки появилось на его лице.
  - Ну, что вы хотите мне сказать? Что я пишу непонятные для рабочих стихи?
  - Нет! – замотала головой я, - Нет! Конечно, нет!
  - А что?
  - Пожалуйста, - тихо сказала я, - не делайте этого!
  Маяковский как-то странно, по-собачьи повел головой, а потом спросил:
  - Этого… Это чего такого «этого» я не должен делать?
  - Ну, завтра, утром…
  - Утром? Что же я буду делать завтра утром? Знаете, а вот прямо сейчас я сказать вам этого и не смогу… - и он снова улыбнулся.
  В этот момент из цирка, надевая на ходу берет, выбежала Ходасевич, Маяковский подал ей руку, подсаживая в машину, затем сел сам и приказал шоферу: "Через Столешников!" И они уехали…
  Вторая моя попытка кончилась ничем.
  Я стояла у цирка и подсчитывала, сколько времени мне осталось, чтобы еще раз попробовать спасти Маяковского. Часы на одном из фонарных столбов бульвара показывали двадцать три минуты пятого. В тринадцатое апреля тридцатого года я попала между десятью и одиннадцатью утра. Значит, время моего путешествия закончится где-то около восьми утра. То есть, оставалось четырнадцать часов. Из них нужно было вычесть пять, а то и шесть, которые придутся на вечеринку в квартире Катаева. В это время я точно ничего не смогу сделать. Около трех ночи Маяковский вернется в Гендриков переулок, а в восемь утра он заедет на такси за Полонской. Но в восемь утра меня здесь уже не будет. А в десять пятнадцать утра не уже станет самого Маяковского… В моем распоряжении оставалось два временных промежутка, когда я смогла бы изменить ход истории: остаток ночи от трех до семи тридцати утра, и промежуток от шести до девяти вечера, когда поэт напрасно будет ждать гостей за накрытым столом в Гендриковом переулке. Нужно было действовать!
Я была совершенно уверена, если мне удастся сохранить Маяковскому жизнь, то он обязательно еще напишет что-то вроде «Облака в штанах», или «Послушайте!», или «А вы смогли бы...». Да, если он просто напишет всего одно коротенькое четверостишье, оно уже будет подарком всем, кто любит поэта и его поэзию! Именно поэтому я должна была спасти его, чего бы мне это не стоило! Я пошла в Гендриков переулок.

  Мне несколько раз довелось быть с экскурсиями в доме-музее Маяковского, в переулке его имени, и я хорошо знала, где он был расположен. Конечно, если бы в тридцатом году в Москве было уже метро, а у меня были бы деньги того времени, то дорога у меня заняла максимум минут двадцать. Но метро еще не было открыто, денег у меня, как вы знаете, тоже не было, а речи о том, чтобы поехать на Таганку в трамвае без билета, конечно, не могло идти. Попасть в тридцатые годы и быть пойманной в московском трамвае зайцем - такая перспектива меня абсолютно не грела. Пришлось идти пешком.
  К этому моменту я порядочно устала и поэтому, сил на удивление, восхищение и прочие эмоции от видов Москвы тридцатых, у меня больше не было. Спешить мне было некуда, и я несколько раз присаживалась отдыхать, когда на скамейку, а когда и просто на парапет. В одном из скверов, я даже задремала, что после бессонной ночи, было совершенно не удивительно. Проспала я минут сорок и проснулась от того, что порядком замерзла. Апрель в Москве, как всегда, был холодным.
Городские часы на Таганке, когда я туда добралась, показывали начало восьмого. Отсюда до бывшей усадьбы Гендрикова, в которой Маяковский в двадцать шестом году получил квартиру, оставалось идти минут десять-пятнадцать. И вот, наконец, я увидела так хорошо мне знакомый дом, вход в который, неожиданно для меня, оказался скрытым деревянными воротами. Я вошла в калитку.

  Здесь было удивительно тихо. Ни кряканья автомобильных клаксонов, ни скрипа трамвайных колес, ни криков торговцев. Я стояла перед крыльцом с пятью ступеньками и красивым черным козырьком с ажурными завитушками над ним. Было светло и электричества в комнатах еще не зажигали.
  Сначала я поднялась по ступенькам крыльца потом, по узкой лестнице, на второй этаж и оказалась в передней. Из нее, сквозь открытые двери, была видна столовая. Я осторожно подошла поближе и заглянула внутрь. Прямо передо мной - абажур, завернутый в розовый тюль. Под ним - накрытый, для ужина стол, с самоваром посредине. Слева на стене висел телефонный аппарат, потом окно, маленький буфет, потом - второе окно и у противоположной от меня стены - кожаный диван. Где-то под потолком - книжная полка с печатной машинкой на ней. Я сделала еще один шаг, и в этот момент в «кают-компанию», как хозяин квартиры называл столовую, вошел он сам. Маяковский сразу увидел меня и сказал: «Ну, наконец-то, а то я думал, гостей сегодня не будет! Вы ко мне?»
  - Да… - едва слышно ответила я.
  - Подождите, это вас я видел давеча на Цветном? У цирка?
  - Да… - еще раз сказала я.
  - Ну, конечно! Я запомнил эти ваши голубые штаны! Такие штаны, только очень широкие, носят докеры в Америке.  Вы что, были в Америке?
  В ответ я отрицательно замотала головой.
  - Не были. Хорошо! Непременно побывайте! Здания там – столичные, а вот публика – провинциальная! Но Америка – страна замечательная! – Маяковский помолчал, - Ну, и что вам от меня нужно, девушка с голубыми… штанами?
  - Я… я хотела поговорить с вами…
  - Поговорить? О чем?
  - О вас… О вашей жизни…
  - Прекрасно! Я люблю говорить о своей жизни, но… Знаете, чтобы поговорить со мной о моей жизни, вы выбрали самый неудачный день!
  - Да, я знаю это…
  - Откуда?
  - Если я вам скажу правду, вы не поверите…
  - А уж, если соврете, так и подавно! – подхватил Маяковский, - Хотите выпить вина? Я вот тут выпиваю, в одиночестве…
  - Пожалуй, я бы съела что-то. Целый день сегодня не…
  - Ну, так, налетайте! – перебил меня Маяковский, - Пирожки вот, Аннушка пекла! С капустой, любите?
  Я кивнула.
  - Так ешьте! Ешьте! – Маяковский широким жестом указал на стол, - можете съесть все! Съедите?
  Я снова мотнула головой, потом, взяла пирожок и откусила. Маяковский налил в бокал вина и протянул мне.
  - Выпейте! Это - Абрау-Дюрсо!
  - Спасибо, - пробубнила я полным ртом.
  - А вот еще буженину отведайте! Из Елисеева… или нет! Лучше возьмите балык! Осетровый… Любите?
  Я кивнула.
  - Так берите! Берите! Все это съесть нужно непременно, потому как сегодня гостей я не дождусь!
  -  Нет, - тихо сказала я, - не дождетесь…
  - Вот-вот! Вы тоже так думаете! И сядьте, пожалуйста! Вот на этот стул! – он выдвинул стул, - Садитесь! Нечего тут есть как лошадь, стоя!
  В это момент зазвонил телефон. Маяковский подошел к аппарату, снял трубку и громко отчеканил: «Маяковский слушает!» Я выпила немного вина и чуть отогрелась. Съела кусок балыка и поняла, что такой вкусной осетрины никогда не ела. Взяла еще. Тем временем, Маяковский, с трубкой на длинном проводе, ходил по комнате, иногда рявкая в трубку: «Нет! Нет, я вам сказал!», а потом и вовсе отрезал: «Что они там с ума посходили? Ни за что! Барышня! Отбой!». После этого он вернулся к аппарату, повесил трубку. Постоял, посмотрел, как я уплетаю осетрину и сказал:
 - Вот что, девушка! Сегодня у нас разговора не получится, никак! А вот завтра, пожалуй, мы с вами сможем поговорить! О чем вы там хотели поговорить, о жизни?»
  - О жизни... о вашей жизни…
  - Ну, вот и прекрасно! Завтра приходите к цирку в два. И поговорим! Сейчас же мне требуется срочно уйти! А вы можете здесь остаться, поесть…
  - Но…
  - Никаких, «но»!  Кстати, у вас есть, где ночевать?
  - Да – соврала я.
  -  Ну и хорошо! Когда пойдете, дверь можете не запирать… и не вздумайте убирать со стола! Аннушка все сделает…
  Он вышел к себе в кабинет и тут же вернулся, надевая пиджак. К этому моменту я все уже прожевала и сказала:
  - Завтра будет поздно, Владимир Владимирович!
  - А вы постарайтесь не опоздать, - сказал он, выходя в переднюю.
  Я вышла за ним, Маяковский надел пальто, взял с вешалки шляпу и трость.
  - Завтра! – отчеканил он, - в два по полудню! - и, не дожидаясь ответа, быстро стал спускаться по лестнице, оставив меня стоять в передней.
  И тут я поняла, что никакие мои разговоры ни с друзьями Маяковского, ни с самим Владимиром Владимировичем, ни к чему не приведут, по одной простой причине – никто из них ни за что не поверит, что я – пришелец из будущего. А, если так, то каким образом я еще смогу им объяснить, откуда мне известно о том, что произойдет в кабинете поэта в Лубянском проезде четырнадцатого апреля в десять пятнадцать утра?
  - Нужно действовать совершенно по-другому! – сказала себе я.
  Но как?! Этого я пока не знала.
  Я вернулась в комнату. Есть мне больше не хотелось, но очень хотелось поближе рассмотреть квартиру поэта. До мельчайших деталей. Я долго стояла у буфета, разглядывая, находящиеся в нем чашки, рюмки и разные безделушки, привезенные самим поэтом или подаренные кем-то ему или Лиле Юрьевне. Потом, немного посидела на кожаном диване, потом вошла в кабинет-спальню поэта. Кабинет был очень, очень маленьким. Прав был Асеев, когда говорил, что Маяковский надевает свой кабинет на себя, как рубаху. Эту асеевскую фразу я слышала от сотрудницы музея во время экскурсии, но только сейчас поняла, насколько она справедлива. В кабинете платяной шкаф, письменный стол. На столе  ручки, кисти, кисточки, тушь, перья, краски, листочки с заметками, рисунки. Мне очень хотелось взять что-то с этого стола. Я брала в руки то карандаш, то ручку, то кисть, но так и не решилась ничего оставить себе. Где-то в глубине квартиры послышались шаги. Видимо, ходила домработница Аннушка, и я быстро вышла из квартиры…

  …Вечер и половину ночи я провела в подъезде, в Малом Головине переулке, неподалеку от жилища Катаева. Я снова наблюдала, но теперь уже наяву, как от Катаева вышли Маяковский с Норой, потом Яншин и еще несколько человек.
  Я шла за ними, и видела, как Маяковский проводил Полонскую и Яншина до их дома. Слышала, как по дороге Маяковский несколько раз обращался к Яншину: «Михал Михалыч», - но услышав в ответ его «Слушаю вас, Владимир Владимирович!», говорил, - «Нет-нет, потом…» Я видела, как Маяковский распрощался с четой Яншиных у их дома, как он поймал таксомотор и отправился домой, в Гендриков переулок, чтобы провести там остаток своей последней ночи.
  Хотя... Последней ли?
  Сейчас это напрямую зависело от меня. Я знала точно, что должна сделать, чтобы спасти Маяковского. Нужно было только дождаться утра, а ждать, как я понимала, оставалось недолго. Я предвкушала радость от того, что у меня все может получиться.
  - Барышня! – услышала я мужской голос за своей спиной.
  Оглянулась. Передо мной стоял военный в шлеме очень похожем на шлем английских полицейских.
  - Старшина милиции Синюк! Предъявите, пожалуйста, ваши документы…
  Я окаменела. Во внутреннем кармане куртки у меня лежал читательский билет нашей библиотеки, первая дата в котором была пятое сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Я не знала, что было бы в данной ситуации лучше для меня, показать документ или незаметно избавиться от него?
  - А у меня… нет документов, - промямлила я.
  - Тогда, гражданочка, вам придется пройти со мной…
  - Куда это?
  - В отделение.
  - Зачем? – дрожащим голосом спросила я.
  - Для выяснения… - отчеканил старшина Синюк.
  - До выяснения?!! Выяснения чего?!!
  - Вашей личности! – грозно сказал милиционер.
  - И долго будет длиться это ваше выяснение… - спросила я.
  - Пока не выясним…
  Из этой фразы стало понятно, что мне, скорее всего, не удастся попасть в рабочий кабинет Маяковского до его появления там.
  - Но я иду домой! Я живу здесь, недалеко! – попыталась я исправить ситуацию.
  - Где конкретно?
  Я назвала адрес дома в Костянском переулке, где снимала квартиру. Милиционер внимательно посмотрел на меня, повторил адрес и спросил: «Вы уверены?»
  - Абсолютно! – твердо сказала я.
  Но моя уверенность не произвела на него никакого впечатления.
  - Пройдемте в отделение, - сказал он и взял меня под руку.
  -  Зачем?
  - За тем, что вы там жить никак не можете!
  - Почему это?
  - Потому что по этому адресу находится чайная. Пройдемте!
  Такого поворота событий я никак не ожидала!
  Мы пошли по пустынной улице. Поравнявшись с одной из подворотен, я рванулась туда, но милиционер, как оказалось, был к этому готов и крепко держал меня за рукав.
  - Гражданка, не усугубляйте! – сказал он.
  Я поняла, что положение мое безнадежно. В голову лезли рассказы об ужасах, творившихся в застенках ЧК. Успокаивало то, что шел только тридцатый год, и до страшного тридцать седьмого оставалось еще семь лет.
  Но Маяковский!
  Как теперь спасти его?! Я была в отчаянии - оказаться так близко к своей мечте и…  И тут я поняла, что мне впору подумать, не о том, как спасать жизнь Маяковского, а, как уцелеть самой?! Потому что вырваться из рук этого, в общем, симпатичного парня, у меня точно не получится. Я лихорадочно думала, что мне делать, например, попытаться уговорить его отпустить меня? Но как? Рассказать, что у меня плачут семеро по лавкам! Но, где эти лавки? Хорошо еще, если он принял меня за бродягу или проститутку. А, если за террористку? Но у меня же нет ни пистолета, ни бомбы! И тут меня прошиб холодный пот.
  «А вдруг найдут?!!» - пронеслось в моей голове.
  Странное, знакомое с детства чувство. Это было в школе. У моей одноклассницы пропал кошелек с деньгами на завтрак и учительница, сказала, что будут обыскивать всех. Тогда я подумала, а вдруг его найдут у меня?!! Я точно знала, что не брала ее кошелька, но боялась, что он каким-то образом окажется у меня. Например, в портфеле. Так и сейчас, я не была уверенна, что у меня не найдут пистолет, взрывчатку или бомбу, хотя не знала даже, как она выглядит.
  - Послушайте, товарищ старшина, - самым сексуальным тембром произнесла я, - меня нельзя задерживать!
  - Это еще почему?
  - Понимаете, я здесь на важном задании…
  - На чем?
  - На задании! Я должна спасти товарища Маяковского! Вы знаете поэта Маяковского?
  - Ну, знаю! Он у нас недавно в клубе стихи свои читал…
  - Ну, вот! Вам нравятся его стихи? – с надеждой спросила я.
  Пока старшина молчал, у меня сохранялась надежда, что все еще можно поправить.
  - Не нравятся! - наконец сказал старшина, - мне вообще стихи не нравятся!
  - А что вам нравится?
  - Гражданка, вы мне зубы не заговаривайте! Сказано, до выяснения, значит, до выяснения!
  - Но поймите! Маяковский – величайший поэт современности! Ему памятник будет стоять в центре Москвы.
  - Чего это? В каком таком центре?
  - Ну, на площади…
  Я засомневалась, продолжать дальше или нет, потому что не имела никакого представления, как называлась площадь Маяковского в тридцатом году.
  - В общем, понимаете, я не должна допустить, чтобы его убили!
  - Кого?
  - Ну, Маяковского! Маяковского! Как вы не понимаете?!
  - А кто его собирается убить?
  - Не важно! Он сам! Завтра утром! А это не должно случиться! Понимаете, не должно!
  - Понимаю, - сказал милиционер и открыл дверь, - Входи!
  Он подтолкнул меня в спину, и я оказалась в отделении милиции. За барьером дремал седой милиционер.
  - Принимай, Семеныч! - сказал старшина Синюк.
  Семеныч открыл глаза, оценил обстановку, открыл журнал, взял перьевую ручку и окунул перо в чернильницу.
  - Хто такая? – спросил он.
  - А хер ее разберет! Плетет черти что! Про Маяковского… Про убийство…
  - Террористка, что ли… - Семеныч посмотрел мне в глаза.
  - Нет! Нет! Нет! – закричала я, - Я – артистка! Я… роль репетировала!
  - С погорелого театра что ли? – банально сострил Семеныч.
  - С погорелого! С погорелого! Как вы угадали?
  - Ты это, - строго сказал Семеныч, - не кудахтай здесь сильно, а то суну тебя в камеру к коблу, она быстро с тебя спесь собьет! Документ есть?
  - Без документов и взял ее, - сказал милиционер, - болталась по улицам, в окна заглядывала.
  - Домушница?
  Я молчала.
  - Фамилия как, артистка? – спросил Семеныч и занес перо над листом  журнала, как меч над шеей смертника.
  - Иванова… - сказала я.
  - Иванова? – Семеныч посмотрел на меня, - А может Петрова?
  - Иванова, - с нажимом ответила я.
  - Да? На Иванову-то ты не больно похожа…- Семеныч, делал запись в журнале.
  - А на кого же я похожа? – не выдержала я.
  - На Розенблюм скорее… Имя какое записать? Маруся? Иль Глафира?
  - Вуалета – сказала я, и подумала: «Хоть не бьют…»
  Через полчаса, справившись с отчеством, адресом, местом и датой рождения, что было особенно трудно, потому что сначала я ляпнула – сорок пятый, меня отвели в камеру дожидаться утра и дознавателя Флеера, который, по словам Семеныча «дурь из меня быстро вышибет» и «достанет до самой истины».
 
  В камере было темно и тесно. Речи, о том, чтобы где-то прилечь, не могло идти. Да и присесть получилось только под утро. Какая-то сердобольная тетка, проснувшись, села на своих нарах и хлопнула ладонью по деревяшке: «Садись!» Я села, поблагодарив.
 - Кто такая? За что? – дважды поставила она меня в тупик своими вопросами.
  Я понимала, что в этом случае, заводить разговор о Маяковском уж совсем не стоило и постаралась перевести разговор на ее историю. Соседка по камере, с удовольствием, наверное, в сотый раз начала рассказывать всю свою жизнь с самого рождения. В какой-то момент я вырубилась. Проснулась от того, что соседка тормошила меня за плечо: «Вставай! Слышь, вставай! Тебя вызывают!» Я с трудом сообразила, где я и, что со мной произошло. Дверь в камеру была открыта, у двери стоял конвоир с винтовкой.
  - Иванова! На допрос! – громко сказал он.
  Я встала, потянулась. Тело ныло от усталости.
  -  Пошевеливайся! Дома будешь потягиваться, если попадешь туда! – сказал конвоир.
  Мне стало страшно… А вдруг я не смогу вернуться?!
  …
  Дальше – яркая вспышка, и я снова оказалась в Малом Головине переулке.
  - Ну, как, покатались? – услышала я знакомый, слегка механический голос. - Получилось?
  Я обернулась, воскликнула: «А вы что не знаете?»
  - Откуда?  Вы же у меня не одна…
  - Я попала в милицию! В НКВД! Меня могли там расстрелять! Вы, знаете, что такое НКВД?!
  - Но вас же не расстреляли? Вы же вернулись живая и невредимая. Вам не понравилось путешествие?
  - Путешествие… скорее, понравилось, но…
  - У вас не получилось?
  - Что?
  - Ну, спасти этого вашего Маяковского?
  - Значит, вы все-таки следили за мной?!
  - Зачем мне за вами следить? Я вижу ваше расстроенное лицо…
  А вот я лица незнакомца по-прежнему, не видела.
  - Да! Вы правы, я очень расстроилась! А скажите…
  - Только на три часа…
  - Что на три часа?
  - Во второй раз я могу отправить вас туда – только на три часа, - сказал незнакомец.
  - Прекрасно! На три! Хоть на три! Я согласна!
  - Тогда мне нужны точные координаты.
  - Координаты? Но откуда я их могу знать?
  - Мне нужны точное место и время вашего появления в прошлом и точка возврата.
  - Точка? – я задумалась на секунду, затем выпалила, - Цветной бульвар, у цирка, шестнадцать ноль-ноль…

  Яркая вспышка, секундная, как мне показалось, потеря сознания,  и я снова стояла на Цветном бульваре. Спустя некоторое время из цирка вышел злой Маяковский, и, размахивая тростью, быстро прошел мимо меня, направляясь к машине.
  - Владимир Владимирович! – крикнула я, - Владимир Владимирович!
Маяковский остановился, увидел меня и спросил: «Что вам?»
  - Я поеду с вами!
  - Поедете?!! Куда?!!
  - Кататься! Ходасевич же не может, ей нужно проводить монтировочную репетицию…
  - А вы… - Маяковский на секунду растерялся.Ему было не понятно, откуда я знала, что произошло в цирке.
  - Вы участвуете в представлении? – спросил он.
  - Да! – соврала я.
  - Актерка?
  - Нет…
  - А кто?
  - Я, я... - я не знала, что сказать.
  - А впрочем, садитесь! – Маяковский открыл дверцу машины.
  Я быстро впрыгнула в авто. Вслед за мной сел и Маяковский. Я почувствовала запах его заграничного одеколона.
  - Через Столешники! – сказал Маяковский водителю.
  - А давайте, поедем в Нескучный сад…- попросила я.
  Маяковский внимательно посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Хорошо! В Нескучный!»
  Когда мы отъехали, я оглянулась и свозь заднее стекло увидела, как из цирка выбежала Вуалеточка. Она остановилась, не увидев Маяковского, растерянно посмотрела по сторонам, всплеснула руками и пошла обратно. Мы выехали на Садовую.
Маяковский, опираясь на трость, смотрел на дорогу, обдумывая, где бы ему сойти.
  - Только вы, пожалуйста, не бросайте меня! – попросила его я.
  Мне показалось, что Маяковский даже вздрогнул от неожиданности.
  - Это вы, о чем?
  - Ну, вы же, явно, хотите выйти…
  - Так, - сказал Маяковский и повернулся ко мне, - кто вы такая?
  - Я…
  - Откуда вы знаете, что я хочу сойти?!
  - Ну, считайте, что я ясновидящая…
  - Ясновидящая?! – Маяковский опять пристально посмотрел на меня, - Тогда, скажите, что у меня во внутреннем кармане пиджака?
  - Ну, так глубоко я не вижу! – смутилась я.
  Неожиданно мой ответ понравился Маяковскому, он даже улыбнулся:
  - Ладно, ясновидящая, а как вас зовут?
  - Лиза… Елизавета…
  - Очень приятно, Елизавета! Маяковский Владимир Владимирович. Поэт. - он протянул мне свою огромную горячую руку.
  - Я знаю, - сказала я и протянула свою.   
  Через полчаса мы уже шли по Нескучному саду.
 
  Зелени еще нигде не было. Сад был черный и ощетинившийся, как еж. Маяковский, ощетинившийся, как сад, шел молча рядом, опираясь на трость.
  - Я знаю, что вам плохо, - едва слышно произнесла я.
  - Что? Плохо? Это, в каком смысле?
  - Во всех, - сказала я.
  Маяковский остановился, посмотрел на реку, а потом сказал: «Откуда вы все знаете, Анастасия?»
  - Это будет очень трудно вам объяснить, - сказала я.
  - Мне стало трудно выступать… нет сил…- сказал Маяковский, - и голос...
  - Не выступайте!
  - Вот об этом я, как раз и думаю, - признался Маяковский, - Когда я умру, все будут читать мои стихи со слезами умиления, а пока меня ругают и говорят много всякой глупости.
  - Так происходит и происходило со всеми великими поэтами…
  Маяковский, как мне показалось, пропустил эту мою фразу мимо ушей.
  - Когда я читал свои стихи в последний раз на встрече со студентами, оказалось, что почти четверть зала их не понимает …
  - Но три четверти понимает!
  - А вы? Вы понимаете?
  - Конечно! Еще как!
  - А вы что-то знаете наизусть?
  Я кивнула утвердительно и стала читать: «Нет. Это неправда! Нет! И ты, любимая? За что, за что же? Хорошо я ходил, я дарил цветы, я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!» Он смотрел на серую воду Москва-реки и только, когда я закончила: «Грядущие люди! Кто вы? Вот — я, весь боль и ушиб; вам завещаю я сад фруктовый моей великой души!», он повернулся ко мне.
  - Почему именно это? – спросил он меня.
  - Потому что оно больше всего подходит к этому моменту.
  Маяковский долго смотрел мне в глаза, а потом сказал: «Я читаю его по-другому».
Мы пошли вглубь сада, Маяковский попросил меня прочитать ему что-нибудь еще. Я читала. Когда я начала читать: «Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши…», Маяковский резко остановился.
  - Откуда? – спросил он грозно.
  - Что, откуда?
  - Откуда вы знаете это мое стихотворение?
  - Я… читала…
  - Где? Где вы читали?
  Я поняла, что совершила ошибку, но точно не понимала, какую. Только потом, я узнала, что впервые это стихотворение было опубликовано через пять лет после смерти поэта.
  - Где вы это читали? Где?!! – пытал меня Маяковский, - Вы рылись в моих бумагах?!!
  - Что вы, нет, конечно! – я готова была разреветься, от беспомощности.
  - Тогда, говорите, где вы это прочитали?
  - Не помню! Не знаю! Мне кто-то дал это прочитать! Кто-то… переписанное от руки! - неумело и испуганно врала я.
  - Кто вы такая? – снова спросил Маяковский, - Отвечайте и не вздумайте мне врать!
  - Я не, вру вам, клянусь! Но, если я скажу правду, вы не поверите мне!
  - Я слушаю, - отрезал Маяковский.
  Я не знала, как начать.
  - Если я скажу, - промямлила я, - что я ваш ангел-хранитель, вы поверите?
  Маяковский взглянул мне в глаза, рявкнул: «Нет, конечно!» – резко обернулся и пошел прочь.
  -  Я пытаюсь спасти вас! Честное слово! - крикнула я вслед, - Честное слово! Ну, поверьте мне, пожалуйста!
  Маяковский шел, не оборачиваясь.
  - Прошу вас, не делайте этого! Завтра! Утром! Не убивайте себя! – кричала я.
Не знаю, слышал он меня или нет. Я без сил опустилась на первую попавшуюся скамейку.

… Короткая вспышка, и я снова стояла в Малом Головине переулке, озираясь по сторонам в поисках незнакомца.
- Пятьдесят минут, - услышала я слегка механический голос.
- Согласна! Лубянский проезд дом три! Семь утра!

  …Я вбежала в подъезд. Поднялась по лестнице и подошла к коммунальной квартире под номером двенадцать, где был рабочий кабинет Маяковского. Постояла перед большой дверью старого московского дома, обдумывая, что бы такое соврать, чтобы меня впустили. Наконец, придумала и покрутила кнопку звонка, на которой так и было написано «Крутить». Мне открыла соседка Маяковского - женщина лет двадцати пяти – тридцати. Спросила, что надо? Я сказала, что скоро сюда приедет Владимир Владимирович с гостьей и, что он попросил меня навести порядок в его кабинете. На ее вопрос, кто я такая, ответила, что я - его новый научный секретарь. Видимо, мое вранье выглядело вполне правдоподобно, потому что соседка впустила меня в квартиру, довела до комнаты поэта и открыла ее. Я вошла.
 
  Этот кабинет был еще меньше, чем кабинет в Гендриковом переулке. Мне повезло - на диване валялись газеты, книги, какие-то бумаги, и я, на глазах женщины, стала наводить порядок. Через какое-то время, соседка сказала, что торопится на работу, и вышла из кабинета. Оставшись одна, я быстро закрыла дверь и стала один за другим, выдвигать ящики бюро. Буквально в третьем, нашла то, что искала – пистолет. Это был Маузер. Не сомневаясь ни секунды, сунула его в карман. Часы на письменном столе поэта показывали без пятнадцати восемь утра…

  …Очнулась в своей съемной квартире, в Костянском переулке, сидящей на полу, от того, что звонил телефон. Передо мной лежал пистолет. «Значит, все удалось! Все получилось!» -  мелькнуло у меня в голове. Телефон не умолкал. Я сняла трубку. Звонил Григ.
  - Привет, - сказал он, - Все спишь?
  - Да, - ответила я.
  - Какие планы?
  - Пока не знаю…
  - В общем, мы встречаемся сегодня  в четыре у Софушки. Ты с нами?
  - На Маяковке? – уточнила я.
  - На какой Маяковке?!! У «Софии»! Ты что, еще не проснулась?
  Григ имел в виду ресторан «София», который был на углу улицы Горького и Садового кольца, возле журнала «Юность».
  - Придешь? – еще раз спросил Григ.
  - Приду…
  Я положила трубку. Мой взгляд снова упал на пистолет.  «Значит, все это правда?» - подумала я – «Значит, я спасла Маяковского!»  Мое сердце учащенно забилось. Теперь мне не терпелось узнать, как же сложилась его судьба потом, после моего исчезновения, но как это было сделать, я не понимала. Про интернет тогда никто еще и подумать не мог. Я посмотрела на часы, было начало первого. Спина ныла, видимо, от того, что спала сидя. Я с трудом поднялась и пошла в ванную. Долго лежала в горячей воде, вспоминая детали своего путешествия в прошлое…

  До «Софии» я добиралась на букашке. Путь этот мне хорошо был знаком, наша компания часто встречалась «у Софушки». Когда я подошла к ресторану, все уже были в сборе. Надо сказать, что с момента моего просыпания и до появления у ресторана, я чувствовала себя препаршиво. Сказывались, то ли вчерашняя вечеринка с жутким вином, то ли мои путешествия во времени. Когда я подошла, друзья решали, куда пойти. Ара предлагал - в «Иллюзион», там показывали фильмы прошедшего московского кинофестиваля, Вика – пить кофе в Домжур – у нее были корочки члена союза журналистов, сделанные ее папой кагэбешником, а Григ предлагал пойти в ЦДЛ, там в пять часов должен был выступать Евтушенко. И тут я окаменела. Повернувшись к площади, я увидела, что перед зданием театра «Современник» не было памятника Маяковскому! Я зажмурилась, потом открыла глаза… Нет! Его не было! На постаменте стоял неведомый мне мужчина, держа в руках, не то колбу, не то стакан…
  - Кто это, Григ? - спросила я.
  - Где?
  - А вот стоит! – дрожащей рукой я показала на памятник неизвестно кому.
  - Ты чего, обалдела?!! Это же этот… Как его… Ну, ученый… Не то химик, не то физик…
  - А где Маяковский? – спросила я.
  - Маяковский? Думаю, где обычно!
  - И где же это?
  - В подвале…
  - В каком подвале, Григ?!! – не понимала я.
  - В подвале ЦДЛ, в кафе…
  - Он что, жив?!!
  Григ посмотрел на меня, как на сумасшедшую.
  - Конечно!
  - А что он там делает, в этом подвале?
  - Ну наверное, как всегда, пьет дешевый портвейн и рассказывает товарищам по оружию, как он встречался с Блоком.
  - Портвейн?!! А… А Лиля Юрьевна? Они не вместе?
  - Слушай, что с тобой?! Они как расстались после его сорокалетия, так больше и не встречались!
  - Но она жива?
  - Понятия не имею! И вообще, кого это волнует?!
  И тут я поняла, что прошедшей ночью я, кажется, сделала что-то не так…
  - Не знаю, как вы, - твердо сказала я, - а я иду в ЦДЛ!

  Эпопею с проникновением в Дом литераторов, пропущу. Сняв куртку и, оставив ее в гардеробе, я, с замиранием сердца, спустилась в подвал, в писательское кафе.
 
  В ЦДЛ было три зала. В дубовом - самом пафосном - обычно ужинали генералы союза советских писателей, классики советской литературы и ее восходящие звезды: Сергей Михалков, Борис Полевой, Анатолий Софронов, Василий Аксенов, Андрей Вознесенский и далее по списку. В пестром зале публика была попроще – там собирались поэты-эстрадники, юмористы и молодые, пока еще непризнанные гении, а вот в подвале…
В подвале сидели те, которым в литературе уже ничего не светило. И там, в подвале, в густом табачном дыму, за одним из столиков я увидела его… У меня потемнело в глазах. В компании сильно выпивших писателей сидел Владимир Владимирович Маяковский. Старый и неопрятный. Лицо в морщинах, волосы седые, давно не мытые, лысина на макушке. Я быстро подсчитала в уме: шел шестьдесят седьмой год. Маяковский родился в восемьсот девяносто третьем. Ему было семьдесят четыре года, но выглядел он на все девяносто. Купив себе стакан сока и «бутерброд с борщом» - было такое блюдо в ЦДЛ - маринованные овощи на поджаренном куске батона, я приземлилась за соседним столиком. Писатели, громко матерясь, выясняли, кто кого уважает и  кто из них останется в анналах советской литературы. Маяковский в спорах не участвовал, налегал на портвейн, закусывая его маслинками. Через некоторое время ко мне спустился Григ и сказал, что в большом зале начинается вечер Евтушенко и спросил, пойду ли я туда.
  - Нет, - отмахнулась я.
  В здании ЦДЛ в тот вечер для меня был только один поэт, которого я хотела видеть и слушать. Через какое-то время кафе опустело, видимо, все, даже неталантливые и пьяные ушли слушать Евтушенко. Остались я и Маяковский – «фотография на белой стене».  Он пил свой портвейн. Стакан его был более чем наполовину пуст… Через какое-то время, я набралась смелости и подошла к его столу. Поздоровалась. Он повернулся.
  - Можно, я сяду за ваш столик? – спросила я.
  Он пожал плечами: «Садитесь…» Из-под рукавов, лоснящегося от постоянной носки пиджака, выглядывали потертые, несвежие манжеты. Слезы душили меня. К такому бессмертию поэта я была совершенно не готова.
  - Ну, а что же вы не бежите, «задрав штаны», за этим вашим новым гением? – мрачно спросил Маяковский.
  - Не хочу, - ответила я.
  - Если бы не было меня, не было бы никого из них! – сказал Маяковский и потянулся за стаканом, - Они втроем – это я один… И то – не весь!
  - Кто они? – спросила я.
  - Ну, эти… Вознесенский, Рождественский и тот, на которого все побежали глазеть. Правда, он ближе всех ко мне… Нет? Вы так не считаете?
  - Считаю, - сказала я.
  -  А, между прочим, я дружил с настоящими поэтами! Поэтами «серебряного века». Я и сам был слегка посеребренным! А вот бронзовым, видно, уже не буду…
  - Извините, - сказала я.
  - Что? – не понял он, - Вы попросили прощения? За что?
  На секунду я растерялась.
  - Ну, за то, что подсела к вам… помешала, может быть…
  Он как-то безнадежно махнул рукой.
  - А знаете, я ведь Блока видел! Разговаривал с ним… Вот, как с вами! Брал у него автограф… Обычно, автографы брали у меня… А я брал у Блока! Для Лилички… Вы знали об этом??
  - Нет, - соврала я.
  - Это было еще до революции, в Петрограде, – охотно и как-то заученно начал рассказывать он. - У Лилички были именины, я спросил, чтобы она хотела получить от меня в подарок? «Книгу стихов Блока с автографом», - сказала Лиля. Можете себе представить? А мы же из разных песочниц! – он оживился, - Я – футурист, он – символист… Подумал, приду, а он еще с лестницы меня спустит… но Лиличка велела… поплелся… Знал, что он живет на Офицерской… знаете, где это?
  - Нет, - сказала я.
  - Ну, это же…– он стал, как бы показывать мне направление, а потом махнул рукой, - А, ладно! Не важно!  В общем приперся. Стучу, открывают… спрашивают, как доложить? Доложите, говорю, футурист Маяковский собственной персоной… Вдруг выходит сам… Гений – ни дать, ни взять… Стеганая куртка… Английская… Вежлив… Улыбается… Проводит к себе в кабинет… Я ему – розы в руки, он говорит, на стол поставьте и заводит длинный разговор: о литературе, о музыке, о судьбах мира… А я, думаю, как бы его про книжку с автографом спросить…  Потом, смотрит на меня и говорит, ваш приход ко мне был предопределен… Я – прошлое – это он про себя, вы – будущее… - Маяковский замолчал, взял стакан и полностью осушил его, - Валя, - крикнул он буфетчице, - еще стакан подай! Пожалуйста!
  - Владимир Владимирович, - робко сказала Валя, может, вам хватит уже сегодня?
  - Мне – уже никогда не хватит! Потому что я – прошлое! Прошлое, понимаешь? А прошлое – никому не интересно!
  - Это  неправда! – тихо запротестовала я, но Маяковский пропустил мою реплику мимо ушей.
  - А тот наверху, - продолжил он, - будущее! Давай, неси, Валентина! И вот моей новой знакомой принеси! Вы, что будете пить? – спросил он меня, - Только портвейн не берите, он характер портит, а вам еще рано его портить! Вам еще замуж нужно, там и испортите…
  - Возьмите мне сок томатный, пожалуйста,  -  попросила я.
  - Валя, девушке сок томатный! Вы курите? – он грозно посмотрел на меня.
  - Нет…
  - Правильно! «Курить – бросим! Яд – в папиросе!»,  – процитировал он сам себя и достал пачку «Казбека».
  Буфетчица Валя принесла вино и сок.
  - Ну, будущее, за вас! – сказал он, чокнулся с моим стаканом и сделал большой глоток.
  - Так книжку вы получили? – спросила я.
  - Книжку?!! Какую книжку? – не понял Маяковский.
  - Ну… с автографом Блока?
  - А… получил…
  Было видно, что эта тема ему больше не интересна.
  - Все, все у меня потащили…  Будущее нашей поэзии… А вот мои стихи вы читали?
  - Конечно! – сказала я.
  - А что-нибудь помните?
  - Я все помню, Владимир Владимирович, - сказала я дрожащим голосом.
  - Ну, прочитайте тогда что ли…
  Я закрыла глаза и, безумно волнуясь, стала читать плохо и заикаясь:
  - «Вы думаете, это бредит малярия? Это было в Одессе… «Приду в четыре» - сказала Мария. Восемь, Девять, Десять…»
  Маяковский слушал, наклонив голову.
  - … «И вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Будет любовь или нет? Какая - большая или крошечная?» – я дочитала до конца, стараясь не смотреть на него. Замолчала.
  - Что-нибудь еще знаете? – спросил он и как-то неестественно закашлялся.
  - Знаю, - сказала я.
  - Читайте! – приказал он.
  - «Раздвинув локтем тумана дрожжи, цедил белила из чёрной фляжки и, бросив в небо косые вожжи, качался в тучах, седой и тяжкий».
  Маяковский смотрел перед собой, куда-то…  Нет, не куда-то! В никуда… Глаза его были полны слез…
  - Еще – потребовал он.
  - «Любит? не любит? Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разломавши -  так рвут загадав и пускают по маю венчики встречных ромашек…».
  Я замолчала, глядя на свои кроссовки. Потом, набралась смелости и подняла глаза. Маяковский плакал. Обильными, старческими слезами.
  - Пожалуйста, не… - взмолилась я, - но продолжить не смогла. Не выдержала и тоже зарыдала. Громко, - Можно вас обнять? – спросила я сквозь слезы, придвинув к нему свой стул.
  Вместо ответа, он сам обнял меня, и мы долго тряслись, не разрывая объятий, в беззвучных рыданиях. Первым успокоился он, отпустил меня, достал несвежий платок и вытер слезы. Потом, потянулся за стаканом и снова выпил. Тогда я решилась и сказала: "Владимир Владимирович, а почему вы не застрелились тогда?"
  Он вздрогнул, пролил свой портвейн, спросил:
  - Когда?
  - Четырнадцатого апреля, в вашем кабинете, на Лубянке… после того, как от вас ушла Вероника Витольдовна?
  Непонимание и чуть ли не страх промелькнули в его глазах.
  - А…откуда вы…- начал он, а потом сказал, отвернувшись, - у меня не было пистолета.
  - Системы Маузер? – спросила я.
  - Да!
  - Но ведь у вас был браунинг…
  - Браунинг остался в Гендриковом… - он замолчал, посмотрел мне прямо в глаза и спросил, - откуда вы это знаете?
  - А потом? Позже? – не отвечая на его вопрос, спросила я.
  - Я… я… Знаете, что, прочитайте мне лучше что-нибудь еще из раннего Маяковского! Я так понимаю, вы его поклонница…
  Когда я ушла, он все еще сидел в подвале дома литераторов…

  …Ночью я стояла в Малом Головине переулке, возле дома Катаева. В кармане моей куртки лежал маузер Маяковского.
  - Что опять? – услышала я знакомый, механический голос.
  Незнакомец стоял за моей спиной, и я снова никак не могла разглядеть его лицо.
  - Мне надо опять туда, - твердо сказала я. - Очень нужно! Необходимо!
  - Пятнадцать минут…- отчеканил незнакомец.
  - Пятнадцать - мне хватит! Тринадцатое апреля тридцатого года, девятнадцать тридцать… Гендриков переулок, квартира Маяковского…
  - А обратно?
  - Площадь Маяковского, - сказала я.
  - Приготовьтесь! - приказал незнакомец…

  … Я стояла в дверях кают-компании квартиры Маяковского в Гендриковом переулке. Комната была пуста. Стол накрыт для гостей, которые  при жизни поэта здесь так и не появятся.
  - Владимир Владимирович! – крикнула я. - Товарищ Маяковский!
  Он вошел в комнату из своего кабинета с бокалом вина:
  - Кто там?
  - Я…
  Маяковский внимательно посмотрел на меня, нахмурил лоб, будто бы что-то пытался вспомнить.
  - А, - сказал он, наконец, и поставил бокал на стол, - Вы были сегодня у цирка!
  -Была…
  - И так и не сказали мне, что вы хотели. Теперь скажете?
  - Скажу! – ответила я, глядя ему прямо в глаза, - Дело в том, что я сейчас уезжаю в… ну, очень далеко, и я хотела бы попросить у вас фотокарточку с вашим автографом…
  Маяковский  явно был озадачен:
  - С автографом?
  - Ну, вы же когда-то тоже просили автограф… у Блока…
  - Вы поэт? – спросил поэт.
  - Нет! А это обязательно для получения автографа?
  - Не обязательно! – сказал Маяковский. - Вас как зовут?
  Я ответила, он вышел из комнаты.
  В этот момент, я достала из кармана куртки Маузер и положила его на стол, рядом с бокалом из которого пил Маяковский. Чуть прикрыла пистолет салфеткой. Через минуту Маяковский вернулся, держа в руках фотографию Родченко: «Вот», - он протянул мне фотографию с автографом… Я прочитала: «В жизни может быть только то, что должно».
  - Подойдет?
  - Подойдет, - сказала я…

  В следующее мгновение я стояла на площади Маяковского. Москвичи, жаждущие попасть на спектакль театра «Современник», терзали меня одним вопросом, не продаю ли я случайно лишний билетик. Билетика у меня не было, но у меня была фотография, с которой я не расстаюсь…"
  - Вот и вся история, - сказала Елизавета Сергеевна.
  - Вы хотите, чтобы я ее записала? – спросила я, усаживаясь перед компьютером.
  - Нет, - ответила она…