Красный квадрат и Post scriptum

Красный квадрат.

Он был нежеланным ребёнком… Зачатым случайно… Результат бракованного презерватива…
Женщина с надрывом поднимала тяжести, пила, курила, несколько раз падала... но тот, кто был в её утробе, всосался в жизнь и не хотел становиться выкидышем. И он родился… Правда, недоношенным и очень болезненным. Врачи с сожалением говорили родителям, что он вряд ли выживет, вселяя в них надежду на его смерть…
А мальчик назло родителям и великовозрастной сестре, старше его на десять лет, выжил… 
Его жизнь началась с кувеза – инкубатора для выхаживания новорождённых с малой массой тела.
Родители стояли над капсулой-кувезом, окружённой мониторами слежения за жизненно важными функциями организма, инфузоматами, глядя на синюшное, неподвижное, уродливое тельце…
"Может он умер?!", - мелькнула у матери мысль.
Словно назло ей у мальчика конвульсивно задёргались пальчики, а потом он пошевелился… Это очень расстроило женщину. Она отвернулась и вышла из палаты. Вслед за ней вышел и её муж… тоже расстроенный.
Вскоре родители написали заявление об отказе от мальчика.
Мальчик жил вопреки, назло… назло тем, кто желал его смерти, кто пророчил его смерть…
В приюте взрослые дети называли мальчика Еле-еле Душа В Теле, потому что больше времени он проводил в больницах, чем в приюте… Да и выглядел он соответственно… Отзывался он на Еле-еле.
В девять лет Еле-еле открыл для себя таинство рисования углём.
Однажды он подошёл к воспитательнице, бережно неся двумя руками рисунок, на котором была нарисована она. Воспитательница была покорена рисунком. Но вот Еле-еле наклонил его, и угольная пыль бездушно соскользнула с бумаги и, подхваченная сквозняком, унеслась прочь, оставив на ней только угольные царапины. Губы мальчика были плотно сжаты, подбородок дрожал, и он смотрел на неё глазами, полными слёз.
На следующий день воспитательница подошла к мальчику, держа в руке матерчатую сумку. Она опустилась перед ним на корточки и, глядя в глаза, сказала:
- У меня есть знакомый художник. Я поговорила с ним… Он дарит тебе специальную рисовальную бумагу, угольные карандаши и… бутылочку с пульверизатором, в которой находится белая жидкость, чтобы сохранить твой рисунок - разбавленное снятое молоко. Таким закрепителем пользуются художники.
Всё своё свободное время мальчик рисовал. Бывало, что на один рисунок у него уходило несколько недель, а бывало – несколько часов. Он радовался каждому законченному рисунку…
Рисуя, мальчик познавал самого себя, а иногда, в тайне, по-детски, восхищался своей неуёмной фантазией…
Готовые рисунки мальчик аккуратно складывал в папку, перекладывая их папиросной бумагой.
Однажды…
- Эй, Еле-еле, к тебе сестра пришла…
Мальчик растворил дверь вестибюля и увидел девушку… Он замер у двери, недоумённо глядя на неё. Девушка подошла и сказала:
- Я твоя сестра… Меня зовут Катя. А тебя как?
- Еле-еле, - сказал мальчик.
- Какое странное имя… Ну что ж, Еле-еле, так Еле-еле…
Она чувствовала неловкость от своего прибывания здесь, от незнания о чём говорить…
- Как тебе здесь? – спросила сестра.
- Нормально, - ответил мальчик.
Она не смотрела ему в глаза, а он рассматривал её...
"Катя… Катя… Какое красивое имя Катя…", - думал мальчик.
- Ты хочешь, я буду к тебе приходить? -  Катя продолжала смотреть куда-то в сторону.
Он криво ухмыльнулся и пожал худыми плечами…
- Приходи.
И на удивление мальчика она начала приходить. Сначала раз в неделю, потом два раза…
В один из таких дней мальчик сказал ей:
- Ты хочешь я подарю тебе свои рисунки?
- Хочу, - сказала Катя.
Мальчик улыбнулся и убежал. Через некоторое время он вернулся, неся папку.
- Вот, - с гордостью сказал он, протягивая её сестре.
Вечером она показала рисунки родителям.
- В них что-то есть, - сказал отец и мать кивнула головой.
В один из выходных дней отец взял папку, раскладной стульчик и вышел из дома.
- Ты куда? – крикнула ему вслед жена.
- Знаю… Знаю… - пробурчал тот, отмахнувшись от неё рукой.
Он шёл на блошиный рынок.
Блошиный рынок был одним из главных достопримечательностей города, любимым местом прогулки горожан… Стоит лишь завернуть за угол и попадаешь в совершенно другой мир… Мир роскоши и трепетной убогости, мир маленьких ресторанчиков, мир красок и мир уютной тишины… Это был скорее не мир, а мирок, обласканный и почитаемый горожанами.
Отец мальчика, разложив стульчик, сел возле художественного магазина, раскрыл папку. Он держал её на весу, словно она была подносом с духовной пищей, предлагаемой прохожим.
Первым на него обратил внимание владелец магазина. Старый сгорбившийся еврей с выбивающимися из-под берета редкими седыми волосками, в больших очках с толстыми линзами, подошёл к нему шаркающей походкой.
- Позволите взглянуть? – спросил старик.
Отец мальчика коротко кивнул, отвёл взгляд от старика и сморщился, в ожидании приговора типа: "Не место таким бездарным рисункам рядом с моим магазином!".
- Гениально… - услышал он шёпот старика. И после минутной паузы: - Позвольте я принесу раскладной столик, и мы аккуратно разложим на нём рисунки…
И не дожидаясь ответа, старик поспешно засеменил вовнутрь магазина…
А потом старик склонился над рисунками, держа руки по швам, не сознавая, что он, словно в японском "одзиги", приветствует гениальность.
Тут же к столику начали подходить любопытствующие с возвышенными комментариями.
Вдруг старик, оставаясь в поклоне, раздвинул руки и, боясь, что кто-нибудь из них заметит гениальность рисунков, прокричал:
- Уходите! Они мои! Я их купил…
Любопытствующие удивились странности старика и разошлись.
Старик купил, не торгуясь, всю папку, предварительно узнав, что автор рисунков двенадцатилетний сын этого мужчины.
- Если вы ещё что-нибудь из его работ захотите продать, приходите ко мне, - с мольбой в голосе проговорил старик.
Отец мальчика уже собрался уходить, засунув в карман брюк полученные деньги, когда старик спросил его:
- Скажите, уважаемый, а почему все рисунки вашего сына подписаны "Еле-еле"?
Отец мальчика пожал плечами и, отвернувшись, пошёл к выходу из блошиного рынка.
Через два месяца родители мальчика и Катя пришли в приют. Женщина, рыдая, проклинала себя за содеянную глупость, правда, казалось, что её репетиции перед зеркалом были напрасны, а мужчина… Директриса, глядя на стоящего рядом с ней отца мальчика, подумала: "Ему бы ещё косолапить и палец засунуть в рот...". 
Как всегда, провожали "усыновлённого" всем приютом.
- Эй, Еле-еле, не забывай нас…
Впереди шли мама и папа мальчика, а за ними шёл Еле-еле, держа за руку Катю.
Они удалялись, преследуемые завидущими глазами детей, обхватившими руками прутья металлического забора. 
Первое, что увидел мальчик, переступив порог его нового дома, был мольберт, палитра, набор масленых красок, набор акварельных красок, различные кисти…
- Это тебе подарок от старика Соломона, - сказал отец мальчика. -  Скоро он придёт…
И пришёл старый художник Соломон, и вошёл в одинокую жизнь мальчика и стал Единственным… И мальчик вошёл в одинокую жизнь старика Соломона и тоже стал Единственным…
Старик Соломон учил смешивать краски, выбирать кисти, рисовать маслом, пастелью, акварелью, акрилом, гуашью…
Мальчик впитывал знания и рисовал, рисовал, рисовал…
Его картины, рисунки, по-прежнему подписанные "Еле-еле", раскупались. Родители мальчика материально процветали.
И вновь "однажды"…
Ему было уже девятнадцать лет. "Юноша-вундеркинд" - так его называли.
Ночью, когда все спали - Катя с мужем, их годовалый сын, отец с матерью, он, - вспыхнул пожар... Что послужило его причиной... то ли неисправная электропроводка, то ли непотушенная отцом сигарета?..
Еле-еле нашли в подвале, прикрывающим обгоревшим телом брезентовую сумку с двенадцатью алюминиевыми сосудами, в которых хранились краски, созданные самим юношей, и тетрадка с коричневыми корочками, исписанная одному ему понятными знаками-символами.
Когда, через трое суток, юноша пришёл в себя, он увидел дремлющего у его кровати Соломона.
- Соломон, где моя сумка? - прошептал юноша.
Старик вскочил и с полными слёз глазами посмотрел на него.
- Ты меня видишь, мой мальчик, - воскликнул старик и, переведя дыхание, добавил: - А сумка твоя здесь, рядом с тобой…
- Соломон, я могу говорить, видеть и… двигать пальцами рук, - в восторге прошептал юноша. – Посмотри…
Соломон увидел слабые движения забинтованных пальцев.
- А это значит, что я буду ещё рисовать…
Нельзя было разглядеть улыбку на лице Еле-еле, но старый Соломон знал - она таится под бинтами.
Дряблый подбородок Соломона дрожал и слёзы, перекатываясь через морщины-пороги, срывались со щёк и растворялись в бинтах юноши.
- Ты будешь рисовать, сынок, - дребезжащим голосом сказал старый Соломон, - ты будешь рисовать…
Врачи вынесли юноше приговор…
- Желали смерти ему, ещё не родившемуся, - говорил Соломон врачам, - и родившемуся желали смерти. Но он жил! Поверьте мне, пока он не выполнит своё предназначение, старуха Смерть не прикоснётся к нему своей костлявой рукой.
Юношу разместили в отдельной палате, в которой стояло только специальное кресло с поворотным кронштейном-мольбертом, крепившемуся к его подлокотнику. На нём стоял холст.
Конечно же всё это было оплачено Соломоном.
Никто не знал, что рисует юноша: он прятал картину от глаз, входящих в палату… Даже от Соломона.
Прошёл месяц или чуть больше…
Как-то дежурившая ночью медсестра подошла к пришедшему Соломону и, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не подслушал, проговорила:
- У Еле-еле всю ночь горел свет… Боясь не случилось ли чего… вы ведь знаете, что он запретил входить без вызова… я заглянула в палату… Он был так увлечён работой, что не заметил чуть-чуть приоткрывшейся двери… Он кистью доставал краску из алюминиевых сосудов и, смешивая их, что-то шептал… И, продолжая шептать, Еле-еле наносил её на холст. В какой-то момент вокруг него появилось радужное свечение… Мне стало страшно, и я убежала, не прикрыв дверь. А когда вернулась, радужность просачивалась в коридор… Я, конечно, дверь тут же плотно закрыла… А потом, милый Соломон, хотите – верьте, хотите – нет… но я почувствовала тоску, которую излучал отрезанный дверью кусочек радужности… - медсестра тяжело вздохнула и, опустив глаза, прошептала: - Я не решилась войти…
Старый Соломон вошёл в палату… Забинтованный Еле-еле Душа В Теле неподвижно сидел в кресле, безвольно свесив руки… Пальцы правой руки продолжали удерживать кисть, щетинки которой горели ярко-красным цветом.
Он подошёл к креслу и развернул кронштейн…
Старый Соломон смотрел на открывшийся ему "Красный квадрат" и громко плакал.
Через некоторое время Соломон организовал выставку одной картины в городском художественном музее, где свои работы выставляют местные художники. Особой популярностью музей не пользовался, но с появлением в нём "Красного квадрата"...
Зритель идёт по длинному коридору, погруженного в сумерки… Сердце его колотится в предчувствии… Он не понимает в предчувствии чего… И это его пугает… Он слышит только стук своего сердца и шаги, приближающие его к чему-то тайному, непознанному… Он поворачивает за угол… и замирает, глядя на "Красный квадрат"… Странные ощущения испытывает зритель… Словно не он рассматривает картину, а она его…
- В первое же мгновение, когда увидел "Красный квадрат", - возбуждённо рассказывал мужчина людям, стоящим в очереди посмотреть картину, - я почувствовал связь с ней… Что-то побуждало раскрыть душу, поделиться… да, да, поделиться с картиной своим горем…, и я рассказал про сестру, лежащую в коме уже три месяца… А потом случилось чудо! Через два дня она пришла в себя. И сейчас я здесь, чтобы сказать "спасибо" "Красному квадрату".
А потом подошла старушка…
- А у моей внучки была лейкемия… Была!.. Это не просто картина… Это икона! - старушка перекрестилась и вернулась в очередь тех, кто пришёл поблагодарить "Красный квадрат" за спасение себя или своих близких.
- Я тоже разговаривал с "Красным квадратом", - сказал мужчина из очереди. - Ничего не произошло... Но впервые за десять лет мне захотелось жить.
Как-то обратился к Соломону музейный смотритель:
- Вам не кажется, уважаемый Соломон, что краски "Красного квадрата" немного потускнели.
Соломон тоже обратил внимание. И это его очень тревожило.
В тот день старому Соломону нездоровилось, и он подумывал пропустить свидание с "Красным квадратом". Но зазвонил телефон, и Соломон услышал возбуждённый голос музейного смотрителя:
- Дорогой Соломон, срочно приезжайте… "Красный квадрат"… "Красный квадрат"…
Было десять часов утра, когда Соломон подъехал к музею. Ещё никогда в истории музея не было, чтобы после девяти часов над входом светилась вывеска "Закрыто".
- Уж не украли ли "Красный квадрат"… - испуганно прошептал мужчина, глядя в никуда широко открытыми глазами, лишивший себя этой мыслью последней надежды…
Соломон прошёл сквозь толпу, нажал кнопку дверного звонка, дверь приоткрылась, чтобы тут же за ним захлопнуться.
- Уже более сорока лет я приезжаю рано, чтобы в тишине осмотреть музей, поздороваться с любимыми картинами, поговорить с ними… - говорил музейный смотритель Соломону. – Я ещё издали увидел… "Красный квадрат" плакал… Красные "слёзы" скользили по полотну, срывались на пол и, коснувшись его, разлетались на множество мелких капель, которые тут же застывали. А когда соскользнула последняя "слеза", я увидел прежний "Красный квадрат" с подписью в правом нижнем углу - "Еле-еле". 
Соломон и музейный смотритель стояли напротив "Красного квадрата", склонив головы, а тот с любовью смотрел на них.
- Пойду открывать музей, - сказал музейный смотритель, переводя дыхание.
Соломон на короткое время остался один на один с Еле-еле Душа В Теле…



Post scriptum.

Было раннее утро. Блошиный рынок только-только начинал просыпаться. Хозяева открывали магазинчики, лавчонки; пришлые, отыскав удобный закуток, раскладывали свой скарб…               
Старый Соломон сидел на раскладном стульчике возле своей картинной галереи, закрыв глаза и подставив морщинистое лицо под солнечные лучи… По утрам они нежно согревающие, ласкающие… Просачиваясь сквозь мокрые от слёз ресницы, лучи светились радугой, напоминающей ему тот радужный ореол, окруживший Еле-еле Душа В Теле, который видела медсестра в день его смерти… Старый Соломон часто плакал, вспоминая Еле-еле, но сегодня… сегодня ему исполнилось бы тридцать лет…
Соломон расширил художественный магазин, превратив в картинную галерею, три стороны зала которой занимали творения молодых, подающих надежду, художников, а четвёртую - картины и рисунки Еле-еле. Длинная жёлтая лента, тянущаяся вдоль четвёртой стены с ярко-красными надписями: "Не продаётся… Не продаётся… Не продаётся…", не позволяла посетителям близко приблизиться к его произведениям и, не дай бог, их коснуться.
Галерея Соломона пользовалась популярностью не только у местных горожан: приезжали любители живописи и коллекционеры из других городов, из-за границы. Раскупали картины молодых художников… но главная их цель – увидеть творения Еле-еле и попытаться уговорить старого Соломона продать одно из них… Но старый Соломон был неприступен.
- Доброе утро… Простите, что…
Соломон разлепил глаза. Перед ним стоял мужчина, держа за руку мальчика лет десяти, одетого в светло-голубую полосатую рубашку, синие брючки в шотландскую клетку и голубой берет с красным помпоном.
"Еле-еле тоже любил шотландскую клетку", - вспомнил Соломон.
- Вы уж простите, что мы так рано, - сказал мужчина. – Я обещал сыну сводить его в вашу картинную галерею… Он проснулся рано… Убедить его подождать с выездом у меня не получилось… Короче, мы уже здесь…
Наверняка, мужчина ждал получить в ответ: "Мы открываемся в десять. Погуляйте." и тогда у него будет повод сказать сыну: "Я же говорил…".
Но старый Соломон встал, улыбнулся мальчугану, боднул головой в сторону входа и сказал: "Пошли!". Старый Соломон шёл шаркающей походкой, за ним степенно шёл мужчина, держа мальчика за руку, который то и дело шептал ему: "А вот мы и не рано…".
Мужчина с мальчиком вошли в зал. Закрывшаяся за ними дверь отделила их от солнечного дня, погрузив в темень… Мальчик, затаив дыхание, с нетерпением ждал, когда старый Соломон дотянется рукой до рубильника и включит свет…
Сначала светом взорвался пол… Неосвещённой оставалась дорожка-граница, по краю которой тянулась жёлтая лента "Не продаётся… Не продаётся… Не продаётся…". А потом осветились картины… У каждой из них была своя подсветка, чтобы ни одна картина не могла предъявить претензии старому Соломону, что ей он уделил недостаточно внимания…
Мальчик заворожённым взглядом оглядел зал и медленно пошёл в сторону картин Еле-еле Душа В Теле…
Он стоял перед жёлтой лентой "Не продаётся…", вперив взгляд в картину, на которой тонкая тропинка вилась по лесу, пронизанном солнечными лучами, и где-то там вдали уходила направо, теряясь в его глубине…
Вдруг мальчик вытянул руку, направив на картину указательный палец…
"Там… там…" – прошептал он, а потом, поднырнув под жёлтую ленту, пошёл в её сторону…
- Туда нельзя, малыш! - эхом по залу пронеслись слова папы.
Успокаивающий жест старого Соломона предотвратил желание отца вернуть сына на разрешённое расстояние.
С умилением смотрел Соломон на мальчика, медленно приближающегося к картине… И как только он приблизился, голубое, искрящееся солнцем небо затянули чёрные грозовые тучи, извергающие молнии без грома и дождя, рвущиеся за пределы картины… И в какой-то момент они вырвались, вырубив свет, и заметались по залу, разрезая черноту, словно искали кого-то… и, найдя, растворились в этой черноте, оставив после себя звенящую в ушах тишину и озоновую свежесть…
Когда Соломон вышел из ступора, сковавшего его тело, в зале уже вновь горел свет и над лежащим рядом с картиной мальчиком склонился его папа.
Дыхание мальчика было ровным, спокойным… Он просто спал, зажав в руке тетрадку с коричневыми корочками… Соломон узнал её – тетрадь, которую хранил Еле-еле Душа В Теле вместе с красками в брезентовой сумке, исписанной знаками-символами, понятными только ему.
- Егор!.. Егор!.. – испугано шептал мужчина.
- Он спит… Он просто спит, - сказал Соломон.
Мужчина нежно погладил сыны по голове и, наверное, этим разбудил его…
- А я виделся со своим дядей, - сказал мальчик, глядя на мужчину и Соломона широко открытыми глазами, сияя счастливой улыбкой.
- Дядей? – переспросил Соломон и недоумённо посмотрел на мужчину…
Они сидели в кабинете Соломона, попивая горячий чай с вишнёвым вареньем и овсяным печеньем…
Мужчина, которого звали Петром, был тем пожарником, который вынес из огня мальчонку, а потом вернулся за Еле-еле… Все остальные сгорели заживо…
Пётр и его жена пронесли привязанность друг к другу сквозь детдомовщину, мечтали о детях… но природа распорядилась иначе… А тут такой случай…
Жизнь Петра и его жены Клавы расцвела с появлением Егора.
- Я шёл по тропинке и вдруг на полянке увидел его… - рассказывал взахлёб Егор. – Он помахал мне рукой, а когда я подошёл к нему, сказал: "Привет, племяш… Я знал, что когда-нибудь мы с тобой встретимся". "Ты кто?" – спросил я его. "Я Еле-еле Душа В Теле – твой родной дядя, - проговорил он и добавил: - Я научу тебя чувствовать красоту мира в красках…". – Егор тараторил. Его широко открытые глаза были полны восторга. - Мы с ним встречали рассветы и провожали солнышко в закат… Любовались травинкой и простой гусеницей… Дядя сказал, что в природе всё красиво: порой эта красота на виду, а порой её надо прочувствовать и понять… Он учил смешивать краски так, чтобы они становились живыми… И я их смешивал, превращал в живые и ими рисовал!.. А потом он рассказывал мне о вас, дедушка Соломон, и сказал, что вы меня ещё многому научите… Он счастлив, что у меня есть ты, папа, и мама…
Петя смотрел на сына и как-то по-детски тёр глаза рукавом, а Соломон вообще почему-то отвернулся - только его старые плечи странно подёргивались…
- Я был там так долго, что даже начал скучать… Тогда дядя Еле-еле Душа В Теле сказал, что мне пора домой и дал мне свою тетрадку… Вот она.
Егор продемонстрировал Соломону и папе тетрадку с тёмно-коричневыми корочками и те понимающе закивали головами…
Старый Соломон смотрел вслед удаляющимся Петру, держащего за руку Егора, и шептал: "Не прервалась ниточка… Не прервалась…".

Красный квадрат и Post scriptum.


Красный квадрат.

Он был нежеланным ребёнком… Зачатым случайно… Результат бракованного презерватива…
Женщина с надрывом поднимала тяжести, пила, курила, несколько раз падала..., но тот, кто был в её утробе, всосался в жизнь и не хотел становиться выкидышем. И он родился… Правда, недоношенным и очень болезненным. Врачи с сожалением говорили родителям, что он вряд ли выживет, вселяя в них надежду на его смерть…
А мальчик назло родителям и великовозрастной сестре, старше его на десять лет, выжил… 
Его жизнь началась с кувеза – инкубатора для выхаживания новорождённых с малой массой тела.
Родители стояли над капсулой-кувезом, окружённой мониторами слежения за жизненно важными функциями организма, инфузоматами, глядя на синюшное, неподвижное, уродливое тельце…
"Может он умер?!", - мелькнула у матери мысль.
Словно назло ей у мальчика конвульсивно задёргались пальчики, а потом он пошевелился… Это очень расстроило женщину. Она отвернулась и вышла из палаты. Вслед за ней вышел и её муж… тоже расстроенный.
Вскоре родители написали заявление об отказе от мальчика.
Мальчик жил вопреки, назло… назло тем, кто желал его смерти, кто пророчил его смерть…
В приюте взрослые дети называли мальчика Еле-еле Душа В Теле, потому что больше времени он проводил в больницах, чем в приюте… Да и выглядел он соответственно… Отзывался он на Еле-еле.
В девять лет мальчик открыл для себя таинство рисования углём.
Однажды мальчик подошёл к воспитательнице, бережно неся двумя руками рисунок. На нём мальчик углём нарисовал её. Она была покорена рисунком. Но вот он наклонил его, и угольная пыль бездушно соскользнула с бумаги и, подхваченная сквозняком, унеслась прочь, оставив на ней только угольные царапины. Губы мальчика были плотно сжаты, подбородок дрожал, и он смотрел на неё глазами, полными слёз.
На следующий день воспитательница подошла к мальчику, держа в руке матерчатую сумку. Она опустилась перед ним на корточки и, глядя в глаза, сказала:
- У меня есть знакомый художник. Я поговорила с ним… Он дарит тебе специальную рисовальную бумагу, угольные карандаши и… - она достала из сумки бутылочку с пульверизатором, в которой находилась белая жидкость. – Это, чтобы сохранить твой рисунок - разбавленное снятое молоко. Таким закрепителем пользуются художники. Я тебе потом покажу.
Она вернула бутылочку в сумку и протянула её мальчику.
Всё своё свободное время мальчик рисовал. Бывало, что на один рисунок у него уходило несколько недель, а бывало – несколько часов. Он радовался каждому законченному рисунку, потому что каждый из них для него был этапным… Посредством рисунков мальчик познавал самого себя, а иногда, в тайне, по-детски, восхищался своей неуёмной фантазией…
Готовые рисунки мальчик аккуратно складывал в папку, перекладывая их папиросной бумагой.
Однажды…
- Эй, Еле-еле, к тебе сестра пришла…
Мальчик растворил дверь вестибюля и увидел девушку… Он замер у двери, недоумённо глядя на неё. Девушка подошла к нему и сказала:
- Я твоя сестра… Меня зовут Катя. А тебя как?
- Еле-еле, - сказал мальчик.
- Какое странное имя… Ну что ж, Еле-еле, так Еле-еле…
Она чувствовала неловкость от своего прибывания здесь, от незнания о чём говорить…
- Как тебе здесь? – спросила сестра.
- Нормально, - ответил мальчик.
Она не смотрела ему в глаза, а он рассматривал её...
"Катя… Катя… Какое красивое имя Катя…", - думал мальчик.
- Ты хочешь, я буду к тебе приходить? -  Катя продолжала смотреть куда-то в сторону.
Он криво ухмыльнулся и пожал худыми плечиками…
- Приходи.
И на удивление мальчика она начала приходить. Сначала раз в неделю, потом два раза…
В один из таких дней мальчик сказал ей:
- Ты хочешь я подарю тебе свои рисунки?
- Хочу, - сказала Катя.
Мальчик улыбнулся и убежал. Через некоторое время он вернулся, неся папку.
- Вот, - с гордостью сказал он, протягивая её сестре.
Вечером девушка показала рисунки родителям.
- В них что-то есть, - сказал отец и мать кивнула головой.
В один из выходных дней отец взял папку, раскладной стульчик и вышел из дома.
- Ты куда? – крикнула ему вслед жена.
- Знаю… Знаю… - пробурчал тот, отмахнувшись от неё рукой.
Он шёл на блошиный рынок.
Блошиный рынок был одним из главных достопримечательностей города, любимым местом прогулки горожан… Стоит лишь завернуть за угол и попадаешь в совершенно другой мир… Мир роскоши и трепетной убогости, мир маленьких ресторанчиков, мир красок и мир уютной тишины… Это был скорее не мир, а мирок, обласканный и почитаемый горожанами.
Отец мальчика, разложив стульчик, сел возле художественного магазинчика, раскрыл папку. Он держал её на весу, словно она была подносом с духовной пищей, предлагаемой прохожим.
Первым на него обратил внимание владелец магазинчика. Старый сгорбившийся еврей с выбивающимися из-под берета редкими седыми волосками, в больших очках с толстыми линзами, подошёл к нему шаркающей походкой.
- Позволите взглянуть? – спросил старик.
Отец мальчика коротко кивнул, отвёл взгляд от старика и сморщился, в ожидании приговора типа: "Не место таким бездарным рисункам рядом с моим магазином!".
- Гениально… - услышал он шёпот старика. И после минутной паузы: - Позвольте я принесу раскладной столик, и мы аккуратно разложим на нём рисунки…
И не дожидаясь ответа, старик поспешно засеменил во внутрь магазина…
Старик склонился над рисунками, держа руки по швам, не сознавая, что он, словно в японском "одзиги", приветствует гениальность.
Тут же к столику начали подходить любопытствующие с возвышенными комментариями.
Вдруг старик, оставаясь в поклоне, раздвинул руки и, боясь, что кто-нибудь из них заметит гениальность рисунков, прокричал:
- Уходите! Они мои! Я их купил…
Любопытствующие удивились странности старика и разошлись.
Старик купил, не торгуясь, всю папку, предварительно узнав, что автор рисунков двенадцатилетний сын этого мужчины.
- Если вы ещё что-нибудь из его работ захотите продать, приходите ко мне, - с мольбой в голосе проговорил старик.
Отец мальчика уже собрался уходить, засунув в карман брюк полученные деньги, когда старик спросил его:
- Скажите, уважаемый, а почему все рисунки вашего сына подписаны "Еле-еле"?
Отец мальчика пожал плечами и, отвернувшись, пошёл к выходу из блошиного рынка.
Через два месяца родители мальчика и Катя пришли в приют. Женщина, рыдая, проклинала себя за содеянную глупость, правда, казалось, что её репетиции перед зеркалом были напрасны, а мужчина… Директриса, глядя на стоящего рядом с ней отца мальчика, подумала: "Ему бы ещё косолапить и палец засунуть в рот...". 
Как всегда, провожали "усыновлённого" всем приютом.
- Эй, Еле-еле, не забывай нас…
Впереди шли мама и папа мальчика, а за ними шёл Еле-еле, держа за руку Катю.
Они удалялись, преследуемые завидущими глазами детей, обхватившими руками прутья металлического забора. 
Первое, что увидел мальчик, переступив порог его нового дома, был мольберт, палитра, набор масленых красок WINSON&NEWTON, набор акварельных красок ROYALTALENS VAN GOGH, различные кисти…
- Это тебе подарок от старика Соломона, - сказал отец мальчика. -  Скоро он придёт…
И пришёл старый художник Соломон, и вошёл в одинокую жизнь мальчика и стал Единственным… И мальчик вошёл в одинокую жизнь старика Соломона и тоже стал Единственным…
Старик Соломон учил смешивать краски, выбирать кисти, рисовать маслом, пастелью, акварелью, акрилом, гуашью…
Мальчик впитывал знания и рисовал, рисовал, рисовал…
Его картины, рисунки, по-прежнему подписанные "Еле-еле", раскупались. Родители мальчика материально процветали.
И вновь "однажды"…
Ему было уже девятнадцать лет. "Юноша-вундеркинд", как его называли, с грандиозными планами…
Ночью, когда все спали - Катя с мужем, их годовалый сын, отец с матерью, он, - вспыхнул пожар... Что послужило его причиной... то ли неисправная электропроводка, то ли непотушенная отцом сигарета?..
Еле-еле нашли в подвале, прикрывающим обгоревшим телом брезентовую сумку с двенадцатью алюминиевыми сосудами, в которых хранились краски, созданные самим юношей, и тетрадка с коричневыми корочками, исписанная одному ему понятными знаками-символами.
Когда, через трое суток, юноша пришёл в себя, он увидел дремлющего у его кровати Соломона.
- Соломон, где моя сумка? - прошептал юноша.
Старик вскочил и с полными слёз глазами посмотрел на него.
- Ты меня видишь, мой мальчик, - воскликнул старик и, переведя дыхание, добавил: - А сумка твоя здесь, рядом с тобой…
- Соломон, я могу говорить, видеть и… двигать пальцами рук, - в восторге прошептал юноша. – Посмотри…
Соломон увидел слабые движения забинтованных пальцев.
- А это значит, что я буду ещё рисовать…
Трудно было увидеть на забинтованном лице улыбку… Но старый Соломон знал - она таится под бинтами.
Дряблый подбородок Соломона дрожал и слёзы, перекатываясь через морщины-пороги, срывались со щёк и растворялись в бинтах юноши.
- Ты будешь рисовать, сынок, - дребезжащим голосом говорил старый Соломон, - ты будешь рисовать…
Врачи вынесли юноше приговор…
- Желали смерти ему, ещё не родившемуся, - говорил Соломон врачам, - и родившемуся желали смерти. Но он жил! Поверьте мне, пока он не выполнит своё предназначение, старуха Смерть не прикоснётся к нему своей костлявой рукой.
Юношу разместили в отдельной палате, в которой стояло только специальное кресло с, крепившемуся к его подлокотнику, поворотным кронштейном. На нём стоял холст размером восемьдесят на восемьдесят сантиметров.
Конечно же всё это было оплачено Соломоном.
Никто не знал, что рисует юноша: он прятал картину от глаз, входящих в палату… Даже от Соломона.
Прошёл месяц или чуть больше…
Как-то дежурившая ночью медсестра подошла к пришедшему Соломону и, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не подслушал, проговорила:
- У Еле-еле всю ночь горел свет… Боясь не случилось ли чего…, вы ведь знаете, что он запретил входить без вызова…, я заглянула в палату… Он был так увлечён работой, что не заметил чуть-чуть приоткрывшейся двери… Он кистью доставал краску из алюминиевых сосудов и, смешивая их, что-то шептал… И, продолжая шептать, Еле-еле наносил её на холст. В какой-то момент вокруг него появилось радужное свечение… Мне стало страшно, и я убежала, не прикрыв дверь. А когда вернулась, радужность просачивалась в коридор… Я, конечно, дверь тут же плотно закрыла… А потом, милый Соломон, хотите – верьте, хотите – нет…, но я почувствовала тоску, которую излучал отрезанный дверью кусочек радужности… - медсестра тяжело вздохнула и, опустив глаза, прошептала: - Я не решилась войти…
Старый Соломон вошёл в палату… Забинтованный Еле-еле Душа В Теле неподвижно сидел в кресле, безвольно свесив руки… Пальцы правой руки продолжали удерживать кисть, щетинки которой горели ярко-красным цветом.
Он подошёл к креслу и развернул кронштейн…
Старый Соломон смотрел на открывшийся ему "Красный квадрат" и громко плакал.
Через некоторое время Соломон организовал выставку одной картины в городском художественном музее, где свои работы выставляют местные художники. Особой популярностью музей не пользовался, но с появлением в нём "Красного квадрата"…
Зритель идёт по длинному коридору, погруженного в сумерки… Сердце его колотится в предчувствии… Он не понимает в предчувствии чего… И это его пугает… Он слышит только стук своего сердца и шаги, приближающие его к чему-то тайному, непознанному… Он поворачивает за угол… и замирает, глядя на "Красный квадрат"… Странные ощущения испытывает зритель… Словно не он рассматривает картину, а она его…
- В первое же мгновение, когда увидел "Красный квадрат", - возбуждённо рассказывал мужчина людям, стоящим в очереди посмотреть картину, - я почувствовал связь с ней… Что-то побуждало раскрыть душу, поделиться… да, да, поделиться с картиной своим горем…, и я рассказал про сестру, лежащую в коме уже три месяца… А потом случилось чудо! Через два дня она пришла в себя. И сейчас я здесь, чтобы сказать "спасибо" "Красному квадрату".
А потом подошла старушка…
- А у моей внучки была лейкемия… Была!.. Это не просто картина… Это икона! - старушка перекрестилась и вернулась в очередь тех, кто пришёл поблагодарить "Красный квадрат" за спасение себя или своих близких.
- Я тоже разговаривал с "Красным квадратом", - сказал мужчина из очереди. - Ничего не произошло... Но вперыве за десять лет мне захотелось жить.
Как-то обратился к Соломону музейный смотритель:
- Вам не кажется, уважаемый Соломон, что краски "Красного квадрата" немного потускнели.
Соломон тоже обратил внимание. И это его очень тревожило.
В тот день старому Соломону не здоровилось, и он подумывал пропустить свидание с "Красным квадратом". Но зазвонил телефон, и Соломон услышал возбуждённый голос музейного смотрителя:
- Дорогой Соломон, срочно приезжайте… "Красный квадрат"… "Красный квадрат"…
Было десять часов утра, когда Соломон подъехал к музею. Ещё никогда в истории музея не было, чтобы после девяти часов над входом светилась вывеска "Закрыто".
- Уж не украли ли "Красный квадрат"… - испуганно прошептал мужчина, глядя в никуда широко открытыми глазами, лишивший себя этой мыслью последней надежды…
Соломон прошёл сквозь толпу, нажал кнопку дверного звонка, дверь приоткрылась, чтобы тут же за ним захлопнуться.
- Уже более сорока лет я приезжаю рано, чтобы в тишине осмотреть музей, поздороваться с любимыми картинами, поговорить с ними… - говорил музейный смотритель Соломону. – Я ещё издали увидел… "Красный квадрат" плакал… Красные "слёзы" скользили по полотну, срывались на пол и, коснувшись его, разлетались на множество мелких капель, которые тут же застывали. А когда соскользнула последняя "слеза", я увидел прежний "Красный квадрат" с подписью в правом нижнем углу - "Еле-еле". 
Соломон и музейный смотритель стояли напротив "Красного квадрата", склонив головы, а тот с любовью смотрел на них.
- Пойду открывать музей, - сказал музейный смотритель, переводя дыхание.
Соломон на короткое время остался один на один с Еле-еле Душа В Теле…



Post scriptum.

Было раннее утро. Блошиный рынок только-только начинал просыпаться. Хозяева открывали магазинчики, лавчонки; пришлые, отыскав удобный закуток, раскладывали свой скарб…               
Старый Соломон сидел на раскладном стульчике возле своей картинной галереи, закрыв глаза и подставив морщинистое лицо под солнечные лучи… По утрам они нежно согревающие, ласкающие… Просачиваясь сквозь мокрые от слёз ресницы, лучи светились радугой, напоминающей ему тот радужный ореол, окруживший Еле-еле Душа В Теле, который видела медсестра в день его смерти… Старый Соломон часто плакал, вспоминая Еле-еле, но сегодня… сегодня ему исполнилось бы тридцать лет…
Соломон расширил художественный магазин, превратив в картинную галерею, три стороны зала которой занимали творения молодых, подающих надежду, художников, а четвёртую - картины и рисунки Еле-еле. Длинная жёлтая лента, тянущаяся вдоль четвёртой стены с ярко-красными надписями: "Не продаётся… Не продаётся… Не продаётся…", не позволяла посетителям близко приблизиться к его произведениям и, не дай бог, их коснуться.
Галерея Соломона пользовалась популярностью не только у местных горожан: приезжали любители живописи и коллекционеры из других городов, из-за границы. Раскупали картины молодых художников… но главная их цель – увидеть творения Еле-еле и попытаться уговорить старого Соломона продать одно из них… Но старый Соломон был неприступен.
- Доброе утро… Простите, что…
Соломон разлепил глаза. Перед ним стоял мужчина, держа за руку мальчика лет десяти, одетого в светло-голубую полосатую рубашку, синие брючки в шотландскую клетку и голубой берет с красным помпоном.
"Еле-еле тоже любил шотландскую клетку", - вспомнил Соломон.
- Вы уж простите, что мы так рано, - сказал мужчина. – Я обещал сыну сводить его в вашу картинную галерею… Он проснулся рано… Убедить его подождать с выездом у меня не получилось… Короче, мы уже здесь…
Наверняка, мужчина ждал получить в ответ: "Мы открываемся в десять. Погуляйте." и тогда у него будет повод сказать сыну: "Я же говорил…".
Но старый Соломон встал, улыбнулся мальчугану, боднул головой в сторону входа и сказал: "Пошли!". Старый Соломон шёл шаркающей походкой, за ним степенно шёл мужчина, держа мальчика за руку, который то и дело шептал ему: "А вот мы и не рано…".
Мужчина с мальчиком вошли в зал. Закрывшаяся за ними дверь отделила их от солнечного дня, погрузив в темень… Мальчик, затаив дыхание, с нетерпением ждал, когда старый Соломон дотянется рукой до рубильника и включит свет…
Сначала светом взорвался пол… Неосвещённой оставалась дорожка-граница, по краю которой тянулась жёлтая лента "Не продаётся… Не продаётся… Не продаётся…". А потом осветились картины… У каждой из них была своя подсветка, чтобы ни одна картина не могла предъявить претензии старому Соломону, что ей он уделил недостаточно внимания…
Мальчик заворожённым взглядом оглядел зал и медленно пошёл в сторону картин Еле-еле Душа В Теле…
Он стоял перед жёлтой лентой "Не продаётся…", вперив взгляд в картину, на которой тонкая тропинка вилась по лесу, пронизанном солнечными лучами, и где-то там вдали уходила направо, теряясь в его глубине…
Вдруг мальчик вытянул руку, направив на картину указательный палец…
"Там… там…" – прошептал он, а потом, поднырнув под жёлтую ленту, пошёл в её сторону…
- Туда нельзя, малыш! - эхом по залу пронеслись слова папы.
Успокаивающий жест старого Соломона предотвратил желание отца вернуть сына на разрешённое расстояние.
С умилением смотрел Соломон на мальчика, медленно приближающегося к картине… И как только он приблизился, голубое, искрящееся солнцем небо затянули чёрные грозовые тучи, извергающие молнии без грома и дождя, рвущиеся за пределы картины… И в какой-то момент они вырвались, вырубив свет, и заметались по залу, разрезая черноту, словно искали кого-то… и, найдя, растворились в этой черноте, оставив после себя звенящую в ушах тишину и озоновую свежесть…
Когда Соломон вышел из ступора, сковавшего его тело, в зале уже вновь горел свет и над лежащим рядом с картиной мальчиком склонился его папа.
Дыхание мальчика было ровным, спокойным… Он просто спал, зажав в руке тетрадку с коричневыми корочками… Соломон узнал её – тетрадь, которую хранил Еле-еле Душа В Теле вместе с красками в брезентовой сумке, исписанной знаками-символами, понятными только ему.
- Егор!.. Егор!.. – испугано шептал мужчина.
- Он спит… Он просто спит, - сказал Соломон.
Мужчина нежно погладил сыны по голове и, наверное, этим разбудил его…
- А я виделся со своим дядей, - сказал мальчик, глядя на мужчину и Соломона широко открытыми глазами, сияя счастливой улыбкой.
- Дядей? – переспросил Соломон и недоумённо посмотрел на мужчину…
Они сидели в кабинете Соломона, попивая горячий чай с вишнёвым вареньем и овсяным печеньем…
Мужчина, которого звали Петром, был тем пожарником, который вынес из огня мальчонку, а потом вернулся за Еле-еле… Все остальные сгорели заживо…
Пётр и его жена пронесли привязанность друг к другу сквозь детдомовщину, мечтали о детях… но природа распорядилась иначе… А тут такой случай…
Жизнь Петра и его жены Клавы расцвела с появлением Егора.
- Я шёл по тропинке и вдруг на полянке увидел его… - рассказывал взахлёб Егор. – Он помахал мне рукой, а когда я подошёл к нему, сказал: "Привет, племяш… Я знал, что когда-нибудь мы с тобой встретимся". "Ты кто?" – спросил я его. "Я Еле-еле Душа В Теле – твой родной дядя, - проговорил он и добавил: - Я научу тебя чувствовать красоту мира в красках…". – Егор тараторил. Его широко открытые глаза были полны восторга. - Мы с ним встречали рассветы и провожали солнышко в закат… Любовались травинкой и простой гусеницей… Дядя сказал, что в природе всё красиво: порой эта красота на виду, а порой её надо прочувствовать и понять… Он учил смешивать краски так, чтобы они становились живыми… И я их смешивал, превращал в живые и ими рисовал!.. А потом он рассказывал мне о вас, дедушка Соломон, и сказал, что вы меня ещё многому научите… Он счастлив, что у меня есть ты, папа, и мама…
Петя смотрел на сына и как-то по-детски тёр глаза рукавом, а Соломон вообще почему-то отвернулся - только его старые плечи странно подёргивались…
- Я был там так долго, что даже начал скучать… Тогда дядя Еле-еле Душа В Теле сказал, что мне пора домой и дал мне свою тетрадку… Вот она.
Егор продемонстрировал Соломону и папе тетрадку с тёмно-коричневыми корочками и те понимающе закивали головами…
Старый Соломон смотрел вслед удаляющимся Петру, держащего за руку Егора, и шептал: "Не прервалась ниточка… Не прервалась…".