Стальной крест Евразийский

Глава 1. Кровь на фильтрах (Полная версия)
I. Чистилище под Малой Вишерой.Часть 1.

Краткая аннотация для читателей:
Зима 1941 – осень 1942 года. Самый критический момент Великой Отечественной. Реализуя секретные планы, на СССР одновременно нападают Квантунская армия Японии на Дальнем Востоке и милитаристская Турция на Кавказе. Советский Союз оказывается зажат в стальное кольцо войны на три фронта.В рамках секретной союзнической программы «Генералы по обмену» в ледяной ад Волховского фронта прибывает лидер «Сражающейся Франции» генерал Шарль де Голль, а советский генерал Андрей Власов отправляется в раскаленные пески Эль-Аламейна ломать капканы Роммеля. Начинается грандиозная геополитическая шахматная партия, где на кону стоит существование империй.Пока сибирские дивизии маршала Апанасенко готовят стальной шторм над Хоккайдо, а Иван Тюленев поднимает курдское восстание в тылу турецкой разведки MAH, в глубоком советском тылу разворачивается невидимая война за жизнь младенца — сына де Голля и женщины-майора НКВД Елены Воронцовой. Сможет ли железная воля Кремля перекроить карту мира от Босфора до Тихого океана, разрушив заговоры Уайтхолла и Абвера?Роман основан на глубоком анализе реальных ТТХ вооружений, логистических тупиков и рассекреченных оперативных планов спецслужб 1940-х годов.
************

Глава 1. Кровь на фильтрах (Полная версия)
I. Чистилище под Малой Вишерой.

Керосиновая лампа «летучая мышь» на бревенчатой стене пересыльного пункта коптила, бросая на грубое зеленое сукно стола зыбкие, прыгающие тени. В комнате стоял удушливый, въедливый запах махорки, промерзших овчинных полушубков и сырого колодезного тепла от раскаленной докрасна чугунной буржуйки. Время от времени со стороны передовой доносился тяжелый, низкий гул немецких тяжелых гаубиц — сто восьмая армия вермахта методично перепахивала болота на том берегу Волхова. Земля под ногами едва заметно, но непрерывно вибрировала.Шарль де Голль сидел на жестком табурете, не снимая тяжелого армейского полушубка, выданного ему интендантами НКВД на тыловом аэродроме.

Полушубок пах чужой, окопной жизнью, потом и дегтем, но без него французский генерал околел бы здесь за полчаса — мороз на улице перевалил за тридцать градусов, и ледяные сквозняки свободно гуляли по щелям бревенчатого каземата. Двухметровая фигура генерала в безупречно отглаженном кителе «Сражающейся Франции», который угадывался в разрезе воротника, казалась в этой глухой лесной избе чужеродным, нелепым монументом.За столом, прямо напротив него, сидели двое.Заместитель наркома внутренних дел Богдан Кобулов — массивный, широколобый, с тяжелым взглядом человека, привыкшего ломать чужие судьбы одним росчерком карандаша, — медленно перелистывал страницы личного дела француза. Рядом с ним, чуть подавшись вперед, застыл Всеволод Меркулов. Комиссар госбезопасности 3-го ранга выглядел обманчиво мягко: тонкие пальцы, интеллигентное пенсне, аккуратная бородка. Он больше походил на дореволюционного приват-доцента или земского инженера, если бы не три ромба в петлицах и холодные, абсолютно мертвые глаза за стеклами оптики.
На зеленом сукне, прямо между ними, лежали две вещи: папка с грифом «Секретариат ГКО» и новенький, еще густо покрытый коричневой маслянистой смазкой пистолет ТТ в жесткой кавалерийской кобуре.

— Вы должны понять нас правильно, генерал, — негромко, почти вкрадчиво произнес Меркулов. Его голос лился ровно, безэмоционально, а переводчик-капитан, сидевший на приставном стуле в углу, едва успевал шелестеть словами. — Товарищ Сталин лично ознакомился с вашим планом контратаки под Абвилем. В Москве ценят ваше понимание роли тяжелых механизированных соединений. Именно поэтому вам доверено командование Второй ударной армией. Но правила войны здесь, на Волховском фронте… они несколько отличаются от тех, к которым вы привыкли в Шампани или на Сомме.
Де Голль молчал. Его длинное лицо с крупным носом оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Он держал подбородок высоко, глядя не на Меркулова, а куда-то поверх его головы, на темный бревенчатый потолок.

— У нас нет понятия «тактический отход ради выравнивания линии фронта», генерал, — Кобулов резко захлопнул папку с делом. Удар ладони о стол прозвучал как выстрел. Он навалился своей грузной, мясистой грудью на сукно, буравя француза маленькими, налитыми кровью глазами. — На Западе вы привыкли: немец обошел фланг — вы разворачиваете обозы, сворачиваете знамена и сдаете провинцию, чтобы сохранить жизни солдат и старинную архитектуру. Здесь этот номер не пройдет. Если вы отдадите приказ об отступлении без письменной, личной санкции Ставки ВГК — вы будете расстреляны перед строем как изменник и трус. Ваша армия должна либо пробить коридор к Ленинграду, либо сдохнуть в этих болотах, забрав с собой три немецких корпуса. Третьего пути товарищ Сталин вам не оставил.

В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Переводчик сглотнул слюну, его голос заметно задрожал, когда он переводил слова Кобулова.Де Голль медленно перевел взгляд на заместителя наркома. В его глазах не было страха — только глубокое, породистое презрение аристократа к брутальному комиссару. Французский генерал слишком хорошо помнил трусость собственного Генерального штаба в сороковом году, помнил дряхлого маршала Петена, который сдал Париж именно ради «сохранения архитектуры». Здесь, в этих лесах, его пытались запугать, но эти варвары хотя бы хотели драться.

— Французский офицер не нуждается в угрозах политических комиссаров, чтобы исполнить свой долг, — сухо ответил де Голль. Его низкий, рокочущий баритон заставил Кобулова прищуриться. — Я прибыл на этот фронт не для того, чтобы торговаться за свою жизнь с вашим ведомством. Я приехал уничтожать нацизм. Дайте мне карты последнего воздушного фотографирования Мясного Бора и свяжите меня с моим начальником штаба. Время идет.
Меркулов слабо, едва заметно улыбнулся одними губами. Он аккуратно пододвинул к французу тяжелую кобуру с пистолетом ТТ.

— Вот и отлично, генерал. Карты уже в штабной машине. И помните нашу главную инструкцию: русский солдат пойдет за вами в любой ад. Он простит вам чужой акцент, простит незнание наших уставов. Но только если увидит, что его командующий готов лечь в ту же воронку, что и он сам. Чекистский конвой останется на КП фронта. С этого момента вы один на один со своей армией.

II. Лазарет в камышах: Теневой рубеж
Штабной «додж», надсадно воя мотором и буксуя в глубоких, занесенных снегом колеях, доставил де Голля на передовую линию обороны 2-й Ударной за четыре часа до рассвета. Прежде чем пройти на командный пункт, генерал приказал остановить машину у длинной, приземистой землянки под тремя накатами бревен, над которой едва заметно курился сизый дымок от дровяной печи. Над входом висел покосившийся фанерный щит с наспех нарисованным красным крестом. Санитарный батальон....

Внутри землянки стоял тяжелый, бьющий в нос запах подгнившей соломы, влажных шинелей, застарелой крови и острого, удушливого госпитального антисептика — лизола и хлорамина. На дощатых нарах, вплотную друг к другу, лежали раненые. Из темноты доносился монотонный, тихий бред тифозных, хрипы людей с пробитыми легкими и глухой, зубовный скрежет тех, кому ампутировали конечности без наркоза — запасы эфира в котле кончились три дня назад.У операционного стола, сколоченного из трех неотесанных досок, в тусклом свете двух керосиновых ламп стояла она.Военврач 3-го ранга Елена Воронцова. На ней был пожелтевший, сплошь покрытый бурыми пятнами крови клеенчатый фартук поверх засаленной суконной гимнастерки. Её лицо, бледное, со впалыми щеками и темными кругами под глазами от вечной бессонницы, казалось точеным ликом на старой иконе. Тяжелая темно-каштановая коса была наспех уложена под белую медицинскую косынку.
Де Голль застыл в дверях, едва не задевая головой низкий потолок.Елена как раз заканчивала накладывать жгут на культю молодого автоматчика. Её руки — тонкие, с узкими запястьями, но сильные, огрубевшие от постоянного мытья в ледяной воде со спиртом — двигались со швейной, автоматической точностью.

— Кто пустил сюда посторонних? — не поднимая головы, резко спросила она по-русски. Её голос, несмотря на усталость, прозвучал чисто и жестко. — У меня два ампутационных на очереди, освободите проход.

Переводчик шагнул вперед, но де Голль остановил его рукой. Француз сам сделал два шага к операционному столу, снял шапку-ушанку и слегка наклонил голову.
— Я ваш новый командующий, мадам, — произнес он на французском. — Генерал де Голль. Я пришел посмотреть, в каком состоянии находятся мои резервы.
Елена наконец подняла глаза. Она замерла, вглядываясь в лицо огромного иностранца. В её взгляде не было обычного для провинциальных врачей трепета перед высшим чином. Воронцова была капитаном госбезопасности в глубоком оперативном резерве 4-го управления, и её досье на де Голля было выучено ею наизусть еще в Москве. Но сейчас, видя перед собой этого измученного перелетом, угрюмого человека с трагическими глазами, она впервые увидела за строками оперативных отчетов живую душу.

— Ваши резервы, генерал, умирают от гангрены и голода, — тихо, но отчетливо произнесла она на безупречном, чистом французском языке, отчего де Голль вздрогнул. — У меня нет сульфидина. Нет бинтов — мы стираем старые по три раза в болотной воде. Если ваш прорыв через Мясной Бор сорвется сегодня на рассвете, завтра мне будет некого лечить. Они все останутся в этом торфе.

Де Голль подошел ближе. На секунду его рука коснулась её холодного плеча, прикрытого грубым сукном гимнастерки. Между этим французским аристократом, потерявшим родину, и русской женщиной-офицером, стоявшей по колено в крови среди волховских болот, проскочила странная, пугающая искра абсолютного понимания. Они оба были солдатами на одной, Богом забытой войне.

— Прорыв не сорвется, мадам, — тихо ответил де Голль, и в его голосе впервые прозвучала не гордость, а глубокое, человеческое обещание. — Мои танки пойдут через час. Готовьте санитарные сани. Мы откроем этот коридор, или я останусь на этих просеках вместе с вашими ранеными.

Елена смотрела ему вслед, когда тяжелая дверь землянки захлопнулась, впустив внутрь облако морозного пара. Её сердце, давно ставшее холодным инструментом чекистской работы, впервые за всю войну забилось неровно и горячо. Она знала, что за углом лазарета стоит скрытый пост Особого отдела, фиксирующий каждый вздох нового командарма, но в этот миг Елене Воронцовой впервые стало наплевать на инструкции Третьего управления.
 Стальные мамонты в камышах.

Мороз к пяти часам утра опустился до минус тридцати двух. Воздух казался густым, колючим, он обжигал легкие при каждом вздохе. Под маскировочными сетями, вплотную прижавшись к обледенелым зарослям прибрежного камыша, застыл последний броневой кулак 2-й Ударной — восемь тяжелых танков КВ-1.Они выглядели как гигантские, высеченные из темного гранита глыбы. Снаряды немецких противотанковых пушек оставили на их броне глубокие, оплавленные борозды, некоторые катки были наспех заменены деталями со взорванных машин, но эти сорокасемитонные монстры всё еще дышали.
Вокруг головного КВ с бортовым номером «01» суетился старший механик-водитель — сержант Коваленко. Его лицо было черным от копоти и мазута, ушанка сбилась набок, а пальцы, обмотанные рваными, пропитанными солидолом тряпками, то и дело липли к ледяному металлу люка. Под днищем танка, прямо в снегу, пылал костер — дизельное топливо В-2К от лютого холода превратилось в густой, мертвый кисель, и его приходилось отогревать открытым огнем.

Де Голль подошел к танку пешком. Его длинная фигура в полушубке резко выделялась на фоне белого леса. Он ухватился за обледенелый поручень и с неожиданной ловкостью взобрался на броню, сев на корточки прямо у открытого моторного отсека, откуда валил едкий, удушливый сизый дым.

— Заведутся, товарищ генерал? — хмуро спросил Коваленко, снизу вверх глядя на иностранца. Он сплюнул на снег горькую мазутную слюну. — Аккумуляторы сели в ноль еще в полночь. Воздухом заводить будем, из баллонов. Если клапана примерзли — хана, останемся тут дотами. Да и солярка… сливали последнее из разбитых полуторок, там половина воды. Фильтры забьет через версту — и привет родине.

Де Голль протянул руку и коснулся огромной маски 76-мм пушки ЗИС-5. Металл обжигал даже через шерстяную перчатку. Эта машина была грубой, угловатой, лишенной всякого изящества французских танков Char B1-bis, на которых он воевал под Абвилем. Но в этой грубости КВ-1 была скрыта невероятная, первобытная мощь. Эта броня не прощала ошибок ни своим, ни чужим.

— В сороковом году во Франции, сержант, мои танки остановились посреди цветущих полей, потому что у нас кончился бензин, а интенданты сбежали, — тихо, глядя в серые волховские камыши, произнес де Голль. Переводчик едва слышно бормотал текст ему за спину. — Те машины были совершенны, но они стали гробами для моих экипажей. Здесь у нас нет бензина, нет дорог и нет права на маневр. Коваленко, нам не нужно крутить зигзаги. Нам нужно пройти три километра просеки до Мясного Бора. Напролом. По прямой. Как таран. Вы понимаете меня?

Коваленко внимательно выслушал переводчика, утер нос замасленной рукавицей и вдруг коротко, зло ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.
— Понимаю, чего не понять. Таран так таран. Нам, славянам, один черт — что в лоб, что по лбу. Главное, чтоб фрикцион не повело. Сдюжим, генерал. Залезай в башню, сейчас факел в воздухозаборник сунем и крутанем.

Де Голль выпрямился.На лесной опушке за танками уже выстраивалась пехота — остатки штурмового батальона. Солдаты в белых маскхалатах, полуодетые, со впалыми от голода щеками, молча занимали места прямо на обледенелой броне танков. Они привязывали себя к поручням КВ поясными ремнями и телефонным проводом — люди знали, что если танк наберет ход на просеке, удержаться на скользком металле под огнем будет невозможно.
— Полковник, — обернулся де Голль к начальнику штаба армии.

— Приказ по колонне. Артподготовки с нашего рубежа не будет — бережем эффект внезапности до последней секунды. Ровно в 06:00 Кронштадт и тяжелая артиллерия Волховского фронта снаружи нанесут удар по немецким тылам. Наша задача — врезаться в их первую линию в самый момент паники. Движение только вперед. Кто остановится, чтобы подобрать раненых — расстреляю лично. Вперед.

Конец 1-й Части.