Глава 14

               


    Потянулись долгие и нудные дни этого странного заключения. Дня через три всё необходимое по запросу Зимина было доставлено в подземную лабораторию и биологи приступили к работе. Материал с воли им поставлял хмурый и молчаливый тип в штатском по имени Фёдор.

  Это был один из тех самых типов, на которых, проходя по улице, никогда не обратишь внимания, до того они безлики, а подбородок у них всегда наполовину с лицом спрятан в поднятый ворот пальто или плаща.

  Зябликов занимался приёмом и сортировкой "сырья", которое дожидалось в кладовке своей мученической смерти ради прогресса человеческой "науки" и расцвета цивилизации. В поставляемое "сырьё" входили ящерицы нескольких видов, жабы и лягушки, и даже некоторые виды птиц.

  Талеев подал идею использовать также и млекопитающих, чисто для "эксперимента", как он выразился. Этими млекопитающими стали молодые поросята, привезённые по требованию Вилора с какого то подмосковного совхоза. Генетика поросёнка и человека была близка по хромосомному набору, поэтому Вилор поддержал Талеева, обосновав перед Седоусом необходимость доставки в контору молодых поросят, которых, после вивисекторных работ учёных, быстро съели сами сотрудники Лубянки, приближённые к Спецотделу Белоуса.

 Радоцит, полученный на основе вытяжек из желез хрюшек получил впоследствии название радоцит – ПХ. Никто, кроме самих изготовителей оного препарата не знал, что значит это самое ПХ. А всё было просто: Поросёнок Хрюша (ПХ) приходил (опять ПХ) на помощь обессиленному болезнями и травмами венцу творения человеку –  ГС (гомо сапиенс))).

  Сами пилюли изготавливались в двух видах: в порошке, и в виде раствора, причём последний также в будущем был признан по результатам экспериментом более действенным. В Карелию была послана неугомонным майором ещё одна экспедиция в составе Зимина и Талеева, но под неусыпным оком заместителя Седоуса капитана Голубенко с тремя конвоирами. Разумеется, все они были в штатском и получили от Седоуса соответствующие инструкции на всякий пожарный. Однако ничего пожарного на тот раз не случилась, группа набрала живицы и благополучно возвратилась в столицу где то через пару недель.

  ...Когда они вновь проходили тот самый злополучный  утёс, с которого якобы сорвалась в пропасть Элина в одном из снов Зимина, у Вилора бешено колотилось сердце. Он так и не смог забыть этот ужасный сон с  её падением в пропасть, ведь к Элине пришла болезнь именно после него. И зачем он только полез в ту злосчастную пещеру?

... Как там его любимая Эля? От неё остались лишь воспоминания… Вся его прошедшая жизнь представлялась всего лишь сном,  сном, даже не своим собственно, а каким то чужим. 

  Седоус обещал Зимину посылать нарочного каждую неделю к ней домой с лекарством, как только будет создана первая партия. А Вилор даже не знает, жива ли его жена, ведь доверять поганым ментам – последнее дело, – в оконцовке то, всё равно обязательно обманут, дорогие борцы за справедливость и правое дело!

  Время шло и шло своим неумолимым чередом, каждым своим мигом укорачивая рвущуюся вперёд человеческую жизнь, и борьба с временем, как и борьба со смертью  была абсолютно бесполезной…

...Наконец искомое связующее в результате тысячекратных опытов и экспериментов, наконец было получено, вновь на основе уникальной живицы редчайшего карельского кедра.

  Для порошкового варианта лекарства ту же смесь получали путём выпаривания в тигле.  Испытания вновь полученных препаратов проводили, как обычно, в нескольких больничках, состоявших при известных московских тюрьмах –  Лефортовской,  в "Матросской тишине", а затем и в госпитале МГБ.

  Лабораторный холодильник начал пополняться новыми разновидностями радоцита, клинические испытания на разного рода больных вновь стали рутинным делом и Зимину приходилось посещать эти клиники лично, разумеется, под охраной одетых в штатское сексотов Седоуса.

  Однако Зимин со временем понял, что некоторая часть из вновь получаемых препаратов бывает что уходит в неизвестном направлении, и возможно, даже без ведома самого Седоуса.

   Иногда лабораторию навещал некий посыльный с письмом от заместителя Берии по науке некоего Сычёва с распоряжением о выделении тому небольшой партии лекарства. Можно было только догадываться, куда отправлялись эти порошки и микстуры подвальной лаборатории Лубянки; либо лично для Куратора науки и его близких, либо шли вновь для самого главного вождя на его Ближнюю дачу в Матвеевское…

  Седоус же раза два в неделю, а то и по чаще вызывал Зимина к себе в кабинет то ли для допроса, то ли для беседы, которая иногда превращалась почти в дружественную встречу старых знакомцев. Однако Вилор старался быть настороже, не слишком расслабляться во время этих встреч, догадываясь всем своим существом, какой матёрый волк сидит напротив него, хотя тот постоянно  так дружественно поднимал вверх уголки своих тонких губ с коротко подстриженными над ними усиками...

  Так было и в этот раз. Прошло уже более полугода после задержания и ареста Зимина, которого по прежнему тяготило то неопределённое положение, в котором он очутился. Суд так суд, срок так срок, расстрел, так смерть, так иногда думал Вилор.
  Но ничего подобного пока не происходило. С ним и его командой обращались вежливо, а конвоиры даже услужливо, питание было превосходным, фрукты подавались каждый день. И он даже занимался своей любимой работой!

  Однако он ни на миг не забывал, что находился в тюрьме, пусть комфортабельной, с прогулками на воле, но в тюрьме. И его не переставали мучить думы о жене, как она там, проходит или нет её болезнь, так странно начавшаяся после того  сновидения наяву.

  Седоус заверял его в том, что сделано несколько посылок с лекарством для Элины, и что она чувствует себя превосходно. Свидания ему, естественно, не предоставляли, ни с женой, ни с матерью.

  – Расслабьтесь, Вилор Борисович, Вашей жене не так уж и плохо, как Вы считаете,        – как то сказал ему при очередной встрече майор.
–  Вы видели её, Николай Михайлович?
– Нет, но наш сотрудник беседовал с ней несколько дней назад при передаче партии радоцита. Она, по его мнению, очень даже неплохо себя чувствует.
–   Спасибо, но вы можете сказать откровенно, что меня ждёт в дальнейшем? Или я теперь ваш вечный пленник?

  –  Успокойтесь и не ведите себя, как ребёнок. Вы же прошли войну до конца, и, насколько мне известно, никогда не паниковали. Поэтому должны знать, что всё, всё, чтобы то ни было, рано или поздно заканчивается, будь то хорошее, либо плохое. Или то, что мы с вами когда то считали плохим, или хорошим. Разве вам сейчас плохо у нас? Вы занимаетесь своим любимым делом. Причём на благо Родины, Отечества, так сказать. Вы служите людям,
вы служите народу, ведь это главное.

  Вилор очень удивился, что теперь в голосе Седоуса не прозвучало его обычного сарказма, либо насмешки. А майор продолжил далее свой патриотический спич:
  –  Чёрт побери, но вы же сеете жизнь, а не смерть, как иные ваши коллеги, в конце то концов. Так чего же вам надо? И жена ваша выздоравливает, так что вы должны радоваться. Во всяком случае, вы понимаете, что освободить вас теперь  –   вне моей компетенции...

  Тут майор закатил глаза в потолок, как это когда то делал бывший его  Шеф Звягин, указывая этим закатыванием глаз, в чьей компетенции состоит освобождение Зимина.

  –  Хозяин Сам знает про вас и про вашу работу. Заодно вашим делом и делом "врачей" наши органы отделяют, так сказать, Зёрна от Плевел,  – тут вновь в голосе Седоуса зазвучали саркастические нотки.

  Он явно чувствовал себя этим самым отделителем зёрен в виде Зимина:
–   Хозяин знает про вас от вашего же распутного Шефа, а также от товарища Берии. Надеюсь, вы в курсе, что товарищ Берия лично отвечает за советскую науку?

  Тут Вилор кивнул в ответ на последний вопрос своего визави. Ему показалось на миг, что то, что он только что услышал от майора по поводу его занятий наукой, в точности повторяет слова его Элины, там в Карелии. Ему точно надо ещё более серьёзно заниматься созданием новых иммуностабилизаторов, и ни о чём другом не думать. Ведь если его положение теперь находится в компетенции всесильного Берии, оставалось лишь смириться.