Немецкие сезоны - 3

   


      С У М Е Р К И    Г А С Т А Р


   Б А Й Т Е Р О В - 3

               

               

                « Штирлиц сидел в кафе "Элефант" и помешивал кофе вилкой. Он знал, что невероятно рискует, но ему очень хотелось хоть на пять минут почувствовать себя на родине..»

              1               

 П а с х а л ь н ы й     з а й ч и к   в   с о л н е ч н ы х   г о р а х.
                Б а д – А й б л и н г.

               

     1 6 – 2 4  а п р е л я  2 0 1 4.
     Анекдоты про Штирлица (чем нелепее,  тем смешнее) во все време-
на  помогали   мне  выжить, а уж  тем более — находясь в Германии в мой третий «немецкий сезон». Учитывая, какая напряженка у местных с ч/ю, это была почти единственная моя поддержка и опора в этой недоделанной стране, где «вера во все хорошее» за три года полностью себя исчерпала.
    
     «А ведь Штирлиц совсем недалеко ушел  от бравого солдата Швейка, особенно Штирлиц  из Казани,  найденный  мной недавно в ютубе
(Ура! Я наконец-то купила  подержанный  ноутбук, теперь  мне  не будет так скучно, как прошлым летом в Пфеффенхаузене!)», - думала я,
поднимаясь  по  боковой  лестнице  печально знаменитого нарвского
«небоскреба»: гофрированным  каменным кубом «набалдашника» наверху, поставленным инженерами-недоучками, не рассчитавшими напор воды для этого резервуара (отчего он никогда не работал, оставаясь «памятником  головотяпству»), бросившейся  ли  в начале эстонской независимости с девятого  этажа  безработной  женщины с ребенком 12 лет. Неважно: в Нарве если кто-то или что-то становилось зна-  менитым, обязательно в печальном или глупом контексте.
     Может, в противовес этому, нарвитяне  были  неисправимыми оп-
тимистами.  Взять  хоть меня: я  снова обратилась в находящуюся на первом  этаже  «небоскреба» фирму «Лорита», уже прокатившую меня два года назад с уборкой овощей на английской ферме.

     Ну вобще-то  у  меня были веские причины: долг за квартиру неумолимо рос, зарплата швеи, которой я в основном работала  в Нарве, была, возможно, чуть больше аналогичной зарплаты в Индии или Китае (см.  в словаре  «сдельная зарплата» и «расценки»), но, учитывая, что тамошним швеям не надо платить  за  отопление, - возможно, и нет. 
     А найденное в «Нарвской газете» объявление «Лориты» (мной перекрещенной в «Лолиту») обещало 800 евро, официальное трудоустройство в качестве  сиделки в Германии, оплачиваемый отпуск и, самое для меня важное - оплачиваемый билет туда и обратно.
     И потом  все-таки, - убеждала я себя, толкая двойные стеклянные
двери, - это же  не  сбор  овощей  на мифической английской ферме (надо  сказать, что мне никогда не везло с европейским сельским хозяйством, - то я не попадала  на клубничный сезон в Финляндию, то не проходила по возрасту  на  сбор голландских тюльпанов (и, плюнув, поехала в то (незабываемое) лето на чешскую фабрику мороже-
ного), то —  попала, но  несчастливо, с легкой руки этой самой «Лолиты», на английскую ферму близ Петерсборо, - где,  увидев утопающие в непролазной грязи  сараи, тусующихся вокруг них неприкаянных  работников, тут  же давших  мне дружеский совет поскорее
уносить ноги, так как работы нет и не предвидится,  - я  так и сделала, ломанувшись на попутном автобусе обратно на вокзал, а оттуда -
зайцем  до лондонской Виктории).   
   
     Но ведь сейчас мне предлагают не сбор сомнительной сахарной
свеклы, гладиолусов и брокколи, а солидную и официальную работу сиделки, облегчающей страдания одиноким, больным и беспомощным старикам. Разве с этим можно нагреть? 
     Я толкнула двойные стеклянные двери и села напротив  румяной  толстушки с длинными белыми  волосами, сиявшей улыбками и рю-
шечками белой в цветочках шелковой блузки, которая оживленно и
восторженно начала ездить по моим ушам, объясняя, как  мне  крупно  повезло, что  я  обратилась в их фирму! Ведь они предлагают не
только официальное трудоустройство, зарплату 800 евро, а и — тра-та-та, далее по списку...см. выше.
     Переговорив  по  скайпу с той самой таллиннской Катей Таранен-
ко, с которой я  была заочно  знакома  по  телефону в период петерс-
борской  сельскохозяйственной  авантюры, - смазанное  скайпом уз-
кое лицо, забранные в хвост темные волосы, самоуверенный тон де-
ловой женщины, - я  решила  простить  ей этот старый косяк и пове-
рить, что на этот раз все сложится удачнее. А  что, собственно, мне
еще оставалось, неисправимой нарвской оптимистке?

    
     Через  неделю-другую  Катя позвонила мне на работу и спросила,
готова ли я поехать сразу, ухаживать за двумя стариками: бабушкой,
которая сейчас находится в больнице, но ее скоро выпишут, и ее му-
жем  с признаками  начинающейся  деменции. «Готова!», - не разду-
мывая, ответила я, так как перед моим мысленным взором сразу воз-
никла последняя платежка за квартиру и обещанная сумма в 800 ев-
росов. 
     Что до двух стариков, то, по  прошлому пфеффенхаузенскому ле-
ту (где у меня их  было три)  я знала, что  стариков чем больше, тем 
лучше, - проще среди них затеряться, и что  дело вообще не в стари-
ках, гораздо важнее — понравиться их привередливым детям...

     Я попрощалась с полюбившимся мне коллективом швейной фир-
мы (название которой не помню, но размещалась она в тех же цехах
Мебельной  фабрики, где  я работала прошлой весной до отъезда в
Пфеффенхаузен): с начальницей Галиной Бабаренко,  славной  жен-
щиной и любительницей  поболтать во  время  работы (в том числе
о своем пребывании  в  Германию, то в качестве домработницы, то
в  гостях  у  сестры во Фрайбурге), горячо поддержавшей мое реше-
ние уехать, с  технологом Яной, с закройщицей-юмористкой Татья-
ной и др.
     Получив от «Лолиты» электронный билет на самолет до Мюнхе-
на, через Варшаву, я наказала соседке смотреть за любимым котом
(который привычно  дулся  на меня за отъезд, ну а что я могла сде-
лать? Кто бы мне разрешил взять его с собой?) и двинула в путь. 

     Выехав  самым  первым  автобусом  в Таллинн, на самолете до
Варшавы я спала, как сурок, надеясь забыть о том, что доброволь-
но еду в тюрьму и, кто знает, на какой срок.   
     В варшавском аэропроту им. Фредерика Шопена несколько ожи-
ла, вспомная  прошлогодние  контрабандистские  приключения, и 
последний  полет из Лондона через Варшаву с Лариской-Чемпион-
кой: как эта дурында искала магнитики в сувенирных киосках аэро-
порта, но так и не смогла решиться поменять евро на злотые; и как
я забыла на верхней полке самолета купленный на Бакинге красно-
серый  зонтик-колокол  с  видами Лондона, с которым мечтала по-
форсить в Нарве, - но, видно, не судьба. 
    
     И вот я  снова  в Мюнхенском аэропорту, по той, в чем-то прив-
лекательной  авантюрной  жизни знакомому наизусть, - с его кипа-
ми газет на полках, бесплатным кофе и интернетом.
     Но сейчас меня встречает в нем не  беспечная джентльменка уда-
чи Марина Забойченко или ее отчаянная невестка Алена Завадская,
а вполне  себе  респектабельная  представитель сотрудничающей с
«Лолитой» фирмы (название, увы, выветрилось из головы, если во-
обще я его запомнила), – стройная  невысокая  женщина, в светлых
брюках-дудочках, короткой  кожаной  курточке и со светлой коп-
ной – а ля одуванчик-финский мальчик – волос.

     Ее звали Валя, она держалась просто, в меру общительно, но, по-
ка мы ехали на S-Bahn-е из аэропорта в город Эберсберг, пригород
Мюнхена, ее место жительства, тоже успела так расхвалить и распиарить свою Pflegedienst-фирму, - где некоторые женщины будто бы  работали уже  по  10 лет  и были совершенно довольны условиями, что меня чуть ли не затошнило.
     «Лучше  бы ты  молчала, - думала я, - чем расписывать идущему
в  тюрьму  прелести  этого заключения...или, рассказала, кем, собственно ты приходишься этой фирме...» - но в ответ бодрому  «финскому мальчику-одуванчику» только кивала и улыбалась. 
 
     Немного  свободнее  я  вздохнула только на перроне при пересадке в Эберсберг.
     Рядом с нами стояли два парня с приспущенными по моде штана-
ми, немец  и турок, оживленно трепясь и потягивая  кока-колу, и эта небрежная  немецкая  речь, и  запах  весны, уже чувствовавшийся в воздухе, разбудили  во  мне все былое, и  романтическое настроение впервые пискнуло в душе маленькой птичкой.
     Понимая, насколько  оно неуместно в моем положении, я тут же мысленно посадила эту  птичку  в клетку, клетку накрепко заперла, а ключ положила в карман своего короткого  черного  пальто с поясом и  воротником-стойкой (к  которому  пристегивалась  серебристая меховая оторочка, сейчас, в соответствии с погодой, снятая и убранная в  чемодан). 

     Эбергард  оказался  уютным и красивым  городком, с вечнозеле-
ными деревьями  и   распускающимися  цветами  на  каждом   шагу, а Валина  двухкомнатная  квартира  в  высотном доме – типичным для немецкой русской биваком, - не  очень прибранной, заваленной  множеством  непонятных вещей  и  старого  хлама, -  на  пороге которого нас встретила высокая темноволосая эстонская девушка Май
с круглыми веселыми глазами.
     Предложив  нам  с  Валей приготовленный ею, - как она сказала,
из чего попало, - суп, она тут же вернулась на диван к своему ноут-
буку и весь вечер прообщалась с кем-то на эстонском по скайпу.

     Где работала эта Май, - единственная, кстати, встреченная мною
за  всю  немецкую гастарбайтерскую жизнь этническая эстонка, - я так и не поняла, - подозревая, что  нигде, что  просто временно торчала у Вали, пользуясь ее гостеприимством. Но, пока погружалась в сон на разложенной для меня раскладушке, слушала то ее болтовню  на  эстонском  по скайпу, то, - о немецких магазинах и модных  брендах сумочек, - с Валей на ломаном русском.
 
     Ранним  утром  Валя и  Май  пошли провожать меня  до вокзала,
откуда я должна была  одна ехать  до Розенхайма.
     Несмотря на солнце, утро было морозным, и на полпути мне ста-
ло плохо: головокружение, тошнота, мелькание ярких неприятных образов, что обычно предшествовало у меня обмороку, - буквально полгода назад такое случилось на работе.   
     «Поддержите меня, а то я упаду в обморок!», - попросила я Валю
и Май, и они с испугом крепко схватили меня с двух сторон, - и, хотя приступ  тут же прошел, - так  и вели, не отпуская, до самого вокзала, что со стороны, должно быть, выглядело комично.
    
     Я вышла на промежуточной станции и вдохнула весенний воздух.
И снова робко пискнула птичка, запертая в клетке моей души. «Молчать!» - строго  приказала  я  ей, но,  увидев,  что до поезда на Розенхайм еще есть время, зашла в вокзальную кафешку - выпить  на  последние деньги чашку кофе.
     К кофе я взяла брецель (осыпанный  солью сухопарый немецкий
крендель), и, наслаждаясь последними минутами свободы, наблюдала в грязноватое окно кафе на  проходящих мимо людей и S-поезда. «Забыла что ли? - если не можешь изменить обстоятельства, измени отношение к ним!..» - повторился писк птички где-то рядом.

     Повернувшись,  я чуть  не  поперхнулась кофе:«О, Юстас-Корам-
бо-Чармелион, это ты! - узнав  своего  спутника  по первому сезону
(второй этот лентяй проманкировал), полувидимое существо маленького роста с лукавыми серо-зелеными  глазами, рыжими вихрами, в куртке, натянутой  задом-наперед  бейсболке  и  тирольских шортах на подтяжках, из которых торчал его драконий хвост. - Давно не ви-
делись! - мы хлопнули друг друга правой ладонью, - Ага, скажи еще -
расслабься и получай удовольствие!...
Знаю я все твои психологические мантры наизусть!»
 - «Genau so! Das ist schon der Zug nach Rosencheim! - весело ответил кобальд, - помнишь, как этот городок высмеивался  на  манфредовских  сд-дисках  с курсом немецкого?» - доба-
вил он, протискиваясь вслед за мной на свободное место в вагоне.
  «Не помню ни психопата Манфреда, ни его дурацких сд-уроков!» - отрезала я.
  «Ну как же, - обиженно засопел Юстас, садясь поближе к окну, а
поезд, между тем, тронулся, - типа  наивный, романтичный провинциальный парень из Розенхайма приехал к друзьям в Берлин, и они постоянно подшучивают над ним и его баварским диалектом...» - «Нам бы, Юстас, их проблемы...»   

     Но, когда я здоровалась на тихом, залитом розовыми лучами вокзале Розенхайма с Марией, молодой,  полноватой (или это казалось из-за  ее  беременности)  красавицей со спокойно-ленивыми манерами, ясными серыми глазами и золотистыми распущенными волосами, - внушения кобальда сделали свое дело и я была уже настроена
на работу.
     Мария посадила меня  в  свою припаркованную машину, и, заведя газ, спокойно  и  неторопливо  повезла в Бад-Айблинг, место жительства моих  будущих  пациентов, в нескольких километрах северо-западнее Розенхайма.
    
     - Я тоже живу здесь неподалеку, в Кольберморе, - сказала она.
     - Какое смешное название! - не удержалась  я, -  как будто из «Гарри Поттера».
     Мария  же, как  ей  было положено  по  должности, и  лорелейской внешности, в третий  раз запела  мне в уши  красивую песнь о нашей расчудесной фирме, где так заботятся о сотрудницах, как ни  в одной другой подобной.
   Мол, раз в неделю мы можем взять выходной, а раз в месяц для нас организовывают бесплатные экскурсии с пикниками, например, в пещеру Сваровски в Австрии.
     - Даже с пикниками? - сделала я большие глаза.
     - Ну да!  Женщины  там  знакомятся  друг с другом, и потом целый месяц  созваниваются  или  встречаются  в  свой  выходной. У многих это - самые яркие воспоминания!
     - Ну да, ну да, - пробормотала я, глядя в окно на первые показавши-
еся  живописные  домики  баварской  деревни, мелкую речушку, украшенную  высоким  каменным  парапетом, с которого свисали корзины цветов  и   синевато-туманные  очертания  гор  на  далеком  горизонте. Представить себе пикники и бриллиантовые пещеры мое воображение даже не пыталось, - как  и выходной день, который, если  и  получишь, то для чего? Поедешь в Розенхайм? На чем, на велосипеде?
    
      Но мы уже подъезжали по узкой деревенской  улице к добротному
и основательному, как все дома у баварцев, деревянному дому, которо-
му больше подошло бы слово «особняк».  У его дверей стоял высокий и статный  черноволосый мужчина, державшийся за руль велосипеда, один глаз его был подслеповат, и представился он Питером, зятем стариков, за которыми я приехала ухаживать.
      По скрипучей деревянной лестнице Мария отвела меня на второй этаж, где за красиво накрытым столом уже сидели две сестры - блондинки  под пятьдесят, не похожие друг на друга, но похожие на героинь какого-то полузабытого романа начала века.
    
     Когда  Мария  с нами попрощалась, сестры с натянуто-непринужденным гостеприимством  усадили меня за стол, угостили кофе с магазинным пирогом, и, вкратце  обсудили  мои будущие обязанности.
Говорила в основном  старшая, Анна-Лиза,  высокая,  худая,  резкая,
с острым   настороженным  взглядом, светлыми  волосами  до  плеч.
     Младшая,   Вальтрад,  была  пониже ростом  и  поплотнее, но  более
женственной, улыбчивой, дружелюбной и мягкой, с пушистыми, тоже светлыми, но  чуть темнее, чем у сестры, пушистыми и вьющимися волосами, - она только слушала и поддакивала.    
     Проведя этот инструктаж, ко мне выкатили на тележке Карла, при-
ветливо улыбающегося старикана, невысокого роста, с выразительными чертами мужественного лица, открытым спокойным взглядом, высоким лбом с прилипшими к нему редкими, но  еще светлыми, не  седыми, тонкими волосами. Не помню, что  он  мне  сказал при знакомстве, но впечатления невменяемого он пока не производил.

     Затем  меня  отвели  в предназначенную мне комнату, заваленную шоколадками, с выходом на идущий через несколько комнат балкон.
Она была очаровательна, - не  говоря о балконе, - но ведь и я не впер-
вые приезжала на работу в  немецкую семью, и заваленные шоколадками  стол  и  кровать меня сразу напрягли, это  было красным флажком: я слишком хорошо помнила, с каким  скандалом меня выгоняли из подобных уютных особняков и комнат, украшенных к моему приезду милыми безделушками и шоколадками, и даже вывела собствен-
ное «уравнение Pflegerin»: чем  больше  шоколадок  в твоей комнате,
тем скорее тебя попросят с вещами на выход!
    
     Но  я  решила не торопить события и наслаждаться моментом. Тем
более, что  старый  Карл, как я почувствовала, сразу проникся ко мне
доверием и симпатией.
      Когда-то, в прошлой жизни, он был художником и скульптором, и сад  украшали  его работы из серого камня: женщины, животные, птицы, - трудно судить, насколько талантливые, но сам факт пребывания в особняке, наполненом литературой по  истории, философии и альбомами  с  репродукциями,  не  мог  меня  не  вдохновлять.
     Это вам не китценгенский Замок Лорай, где из  книг имелась только Библия! И даже не Пфеффенхаузен.
      
     И, как  в  Пфеффенхаузене мне было безмерно  жалко одинокого,
немытого, с ногами, покрытыми экземами, старого Фердинанда, -
так и теперь — я  сразу  прониклась  жалостью к бывшему художнику, впавшему, - по-видимому,  из-за  болезни  жены  Барбары, - в деменцию.
     Или наоборот? Это Барбара заболела из-за того, что он впал в де-
менцию? - неизвестно. Но то, что я была  в этой семье первой сидел-
кой, меня напрягло...
      
     Ближе к вечеру Аннализа повезла меня и Карла на своей машине
в больницу  к  Барбаре. В течении  получаса  пути  по залитой солн-
цем извилистой горной дороге Аннализа немного рассказала о  себе:
она работала секретарем в школе («вот как, а я подумала было, что
директором!» - хотелось мне сказать, но, разумеется, я промолчала).
У  нее  было  двое  взрослых  сыновей, приятный  муж.  Вобщем-то
жизнь удалась, и странно, что она держалась так нервно и напряжен-
но. Здоровье родителей? - но ведь родители уже не молоды, надо бы
к этому относиться спокойнее, - думала я.   
     Больница,  к  которой  мы  подъехали, была  светлой, просторной,
с радующим глаз дизайном из гармоничных панно, растений, камней
и цветов. С Карлом мне не приходилось напрягаться так, как с преды-
дущими своим пациентами: имея  коляску, он не особо  любил в  ней
ездить, предпочитая  ходить, и  весьма живо, - с помощью роллятора,
двухколесного опорного средства.
      Мы вошли в  небольшую палату Барбары, где она полулежала на
нескольких  подушках  специализированной   кровати,   окруженной
множеством, похожих на белые шкафчики разных рамеров, медицин-
ских аппаратов, из которых  тянулись  пучки проводов.
     Это была добродушная,  но  измученная   болезнью  хрупкая  по-
жилая женщина, с   шерстяной  повязкой  на  коротко стриженой се-
дой голове. И тем, как  она  старалась  держаться бодро, заинтересо-
ванно поддерживать беседу, - с мужем, дочерью и со мной, незнако-
мым ей человеком, она  напомнила мне мою  маму  при  последних
днях болезни, - у  меня сжалось сердце.
     Я  с  трудом  понимала, о чем они говорят с Аннализой, и, каюсь,
про себя  облегченно  вздохнула, когда,  спустя  какое-то время, мы
вышли в коридор.
      Аннализа  повела  нас с Карлом в  буфет пить кофе, и то, как она
суетилась  по   поводу  моего  меню, тоже напомнило  мне мою пер-
вую немецкую   семью   из  Китценгена и такую же  преувеличенно
расположенную  ко  мне  поначалу  Веронику, и  Роз-Мари из Валь-
демса, обидевшуюся на то, что наее вопрос, какой кофе я предпочи-
таю, я ответила, что мне egal. (И так оно и было, я приехала работать,
а не ублажать эго местных невротичек). 

      На  второй  или третий  день  я получила от Питера вожделенный
велосипед, старый, мужской, громоздкий. Я ездила  на нем по окрест-
ностям  идиллической, в  пору  цветения садов, деревни в предгорьях Кицбюэльских (Тирольских) Альп.
     Кружевное покрывало нежно-розовых  яблоневых садов, тающих
в дымке розовых  гор  на горизонте, корзины  с  темно-красными, ли-
ловыми, голубыми и желтыми цветами, свисающие с высокой камен-
ной ограды над  быстрой, мелкой речушкой, скрипучие  деревянные 
домики, простые и изысканные в своей обстановке. Все это восхища-
ло меня, чего нельзя было сказать о предстоящих мне домашних обя- занностях. Но работа есть работа, и я ее выполняла.

     Правда, загружали  меня  не  сильно. Как  я уже  сказала, я была в
этой  семье  первой  сиделкой, и сестры, а, конкретно — Аннализа, -
с Вальтрад мы сразу нашли общий язык, - не совсем понимала, как со
мной  следует обращаться.
     Да еще  в первую  же ночь я не уследила за Карлом, хотя  спала  в 
соседней  комнате, - но  не  услышала, как  он встал с  кровати  и  тут
же упал на спину, ударившись  затылком о маленькую  скамейку. На 
грохот его падения  я проснулась и, подбежав, попыталась поднять и уложить, - и, так как из его затылка текла кровь, чем-то обезвредить
и забинтовать рану. Не  помню, ночевала ли Анна-Лиза в доме или я
ее вызвала по  мобильному, только  уже минут через десять прибыла
скорая, и Карла увезли в больницу.
     Впрочем, рана была неглубокая, и  он  чуть не  на следующий день вернулся домой, а я теперь старалась спать более чутко, вскакивая на
каждый его шорох, тем более, что звать меня, когда ему хотелось в ту-
алет, он  стеснялся, и  я  догадывалась об этом по скрипению кровати, шарканью  ног  по  полу и так далее. Я тут же вставала и шла ему «по-
могать», так  как  Аннелиза требовала, чтобы он  справлял маленькую
нужду в бутылочку, которую я и подставляла под его «краник».

     Из-за этого ли несчастливого происшествия первой ночи или по ка-
ким-то  своим  соображениям, Аннализа прониклась ко мне недовери-
ем и, - то всячески подлизывалась  и  угождала, сама готовя утренний
завтрак, к которому одноглазый  Питер неизменно приносил свежие
булочки из B;ckerei, то косилась  с подозрением, грозившим перейти
в неприятие, что вскоре и случилось.
     Пришедшей  вскоре  с  инспекцией золотоволосой кольберморской
Марии и  просто  заглядывающим в гости знакомым и родственникам
она неизменно говорила, что я «хорошо готовлю», - хотя я  на  второй 
же день разбила крышку от «утятницы», туша в ней курицу, - делая на 
конце этой фразы долгую  паузу, по которой каждый мог понять:«она
хорошо готовит....и, собственно, это все ее достоинства!»
    
     Про утятницу  Вальтрад  сказала:«Ничего страшного, не волнуйся,
мы купим новую». Мы с ней пару раз сходили в деревенский магазин,
где я могла купить  любые  продукты, какие мне были нужны для при-
готовления обеда Карлу или для себя. Вальтрад сама работала продав-
щицей, в  магазине  одежды, в Розенхайме, куда  ее каждое утро отво-
зил  муж, приятный  полноватый мужчина в узорчатом свитере, с тор-
чащим рыжим ежиком волос и умными, добрыми глазами, инспектор
мюнхенской полиции, имя которого я запамятовала.

     От скрытой  подозрительности Аннализы я была в постоянном на-
пряжении и как-то  снова упала в обморок, умываясь утром в ванной
комнате. Хорошо, что я при этом ни обо что не стукнулась и, главное, -
что этого никто не заметил.
     Аннелиза и так уже вызывала ко мне длинную, как жердь, или как
унылая цапля в сером халате, «психологиню», которая долго и нудно 
читала  мне  лекцию о том, как должна вести себя Pflegerin: она, мол,
должна  постоянно  быть в замечательном настроении, улыбаться, не
держать  руки  скрещенными  на  груди, - привет, Роз-Мари  из Валь-
демса! - и  смотреть   всем  прямо в глаза, - причем сама эта Цапля не 
умела улыбаться от слова совсем, как и пославшая ее Аннелиза.    
    
     Я  не  была особо  улыбчивой, во-первых, потому что не могла по-
хвастаться  белизной зубов, а, во-вторых, потому что для моей улыб-
ки нужна  была  веская  причина, - а, когда у тебя на руках страдаю-
щий  деменцией старикан, а  в  больнице  лежит  его умирающая же-
жена, улыбка до ушей  все равно не будет  выглядеть естесственной.
Впрочем, Карл  иногда  улыбался сам себе или мне, хваля приготов-
ленный  мною   обед. Одноглазый  Питер  иногда улыбался, когда я
после  прогулки  по  окрестностям  возвращала ему  велосипед, или
когда он приносил мне по утрам  пакет со свежими  булочками.
     Вальтрад иногда улыбалась, заглядывая вечером  с бутылкой ви-
на, распивая  которую,  мы, сидя  и расслабившись на диване, смот-
рели какой-нибудь невнятный романтический или остросюжетный
фильм по телевизору.
     Не говоря  о  ее  муже-инспекторе полиции, который, придя как-
то устанавливать роутер, шутил  не переставая (видимо, в силу сво-
ей профессии), и даже  плохое  настроение Аннылизы его не могло
смутить, - разве что он смеялся потише.   
     Дейтсвительно,  в этом  доме никогда не улыбалась только сама
Аннализа. И почему-то решила со своей Цаплей, что я должна сво-
ей преувеличенно-фальшивой  радостью компенсировать ее посто-
янное недовольство жизнью? С чего бы? 
    
     Правда, в подвале жил еще один мрачный тип, которого  я  виде-
ла лишь мельком, муж третьей, умершей, сестры.
     Он там то занимался слесарными  работами, то просто бухал, но временами  выходил на  белый свет, поднимался  наверх, чтобы по-
ругаться  с Аннелизой  или Вальтрад, - которых, как  поведала  мне
последняя  за  бокалом  бургундского, обвинял в преждевременной
смерти своей жены. Вобщем, еще один скелет в шкафу этого дома.
     Неопрятный, заросший нечесанными  рыжеватыми космами и бо-
родой, с  настороженным взглядом исподлобья, он выглядел  доста-
точно брутально и из-за  него я боялась особо разгуливать по дому
в отсутствие сестричек, хотя  он  мне и нравился своей изысканной
деревенской  простотой: скрипучая  деревянная лестница, полки с ху-
дожественными  альбомами и  серьезными книгами, с одной из кото-
рых я взяла почитать «Искусство  любить» Эриха Фромма, но време-
ни на это практически не было.

     Теперь мне кажется, что та неделя в Бад-Айблинге один к одному
повторяла мою первую неделю в Мюнхене трехлетней давности: та-
кое  же  недоверие со  стороны главного лица, дочери моих подопеч-
ных, от  которой  зависело мое пребывание здесь, - только что в той,
первой, русско-еврейской семье я сама вела себя вызывающе, прово-
цируя  это  главное лицо, а тут сидела  тихо и не отсвечивала, но все
равно чем-то не нравилась Аннелизе.
     С Карлом тоже возникли трудности, - он оказался довольно строп-
тивым  стариканом, и  иногда я не могла его заставить делать то, что
нужно: умыться  утром, одеть  теплую кофту, усадить за стол.
     Когда я его куда-то вела, он вырывался  из моих рук, и чуть ли не
бежал по  всему   второму  этажу, и я, удивляясь обнаружившейся в
этом доходяге силе, одновременно  боялась, что  он  опять  потеряет  равновесие, упадет и что-нибудь себе расквасит.
    
     В  это время  как раз начиналась  Пасхальная  неделя, которую в католической баварской деревне отмечали с размахом: в доме посто-
янно горели свечи, стол  украшали  искусно  разукрашенными яйца-
ми, зайчиками  и   цыплятами в соломенных корзинках, всевозмож-
ной выпечкой, букетами цветов и сладостями. И, кажется даже, что
дом был наполнен запахом церковного ладана...
     А в  Пасхальное  воскресенье за столом собрались родственники
Барбары и  Карла  старшего поколения, друзья и знакомые. Правда,
сама Барбара пока находилась в больнице, но я с Аннелиз больше к
ней не ездила.
    
     Стол был красиво украшен, но ели немного, - я даже не запомни-
ла, каким было  основное блюдо и помогала ли я его готовить. Пом-
ню, что я убирала в квартире, и, очень тщательно, в комнате Карла,
так как именно там, на балконе стоял старый пылесос, которым дав-
но никто не пользовался и к которому я долго приспосабливалась.
     За столом же мне запомнился лишь толстый, веселый, с живыми
карими  глазами  брат  Барбары (или Карла?), похожий на постарев-
шего Портоса, который всех развлекал, шутил, ухаживал за дамами,
а мне подарил необработанный камешек горного хрусталя, - привет
кольберморской Марии с обещанными ею «пещерами Сваровски», -
полгода  колесившего  на  дне  моего чемодана  по  всей Германии,
пока чемодан не украли на Римском вокзале Тибуртина.
     Перед  и  после ухода гостей мы с Вальтрад и примкнувшим ста-
рым Карлом, как  обычно, распивали очередную  бутылку  вина пе-
реде телевизором. После вина наступала приятная расслабленность,
и хотелось думать, что меня здесь оставят.

     Следующий  эпизод: сыновья  Аннелизы, старший — блондин и
совсем молодой — брюнет в  вязаной шапочке, - с трудом втащили
на второй специальную медицинскую кровать для Барбары и долго
устанавливали  ее  в гостиной, - при этом я тоже помогала перестав-
лять мебель, разгребать завалы старых вещей, вытирать пыль, мыть
пол. Этим  же  вечером  или на  следующий день привезли Барбару,
на которую возвращение в родной дом  подействовало живительно,
хотя вставать с постели она не могла.
   
     Не  помню, успела  ли  я  за ней поухаживать, или в тот же день
раздался звонок  из  кольберморского  офиса  и некая Лидия велела
мне собирать чемодан, потому что я, дескать, по словам Аннелизы,
не оправдала  возложенных  на  меня  надежд. Что именно ставили
мне в вину, я тоже не запомнила, и это — самое яркое свидетельст-
во надуманности претензий ко мне «главного лица».
     Нет  бы  сказала мне  честно:«Ты мне просто не нравишься!»,  и
я бы ее простила, мало  ли у  кого  какие пристрастия. Или «Мне не
нравится, что  Питер  каждое  утро, как  по  расписанию,  приносит
вам с Карлом булочки!», - и я бы отказалась от свежих булочек од-
ноглазого  Питера, это   было  некритично, особенно  при  наличии
большого количества пасхальных пирогов.
    
     Сама же Аннелиза  последние три дня тоже повадилась ходить к
нам  рано  утром,  и  в  устремленных ею на меня тревожных глазах читалось:«Ты еще не подожгла мой дом? Ты еще не отравила моих родителей?», вслух же она говорила:«Не ходи на кухню, я сама при-
готовлю завтрак», - что, в понятии большинства  немецких женщин,  означало: сама накрою на стол, разолью по чашкам сваренный в ма-
шине кофе и выложу на тарелки принесенные Питером булочки. 

     В  последнюю  ночь  перед моим  отъездом Аннелиза ночевала у
нас, на диване  в  гостиной, и  непрестанно  бегала в комнату Карла
мимо моей, давая этим понять, что я  не  слежу  за происходящим в
его комнате, хотя я по-прежнему спала чутко и вставала на каждый
доносящийся оттуда шорох. Так что в конце концов мне надоело ее
дублировать и я решила  в  кои  веки просто спать, - а она пусть но-
сится, как угорелая, если ей нравится.
     Утром, как всегда «приготовив завтрак», эта утомленная ночным
бдением особа, с важным лицом подозвала меня к себе и протянула
20-евровую купюру, на которую я смотрела, как баран на новые во-
рота, - а, когда до меня дошло, что это «откупные», то чуть не пока-
тилась со смеху:«Извините, фрау, но мне не нужны  ваши деньги, у
меня  есть  свои, пока  что», - пожала  я  плечами и, развернувшись,
вышла из комнаты, чем, как оказалось впоследствии, сильно задела
ее самолюбие. К Барбаре вскоре пришла медсестра, и Аннализа уш-
ла на работу.
     Не  помню, кто в тот день возился  с  Карлом, готовил всем обед,
но, наверное,  все-таки я, вряд  ли  это  стала  бы делать пришедшая
медсестра. После обеда заскочила Вальтрад и выразила мне сочувст-
вие, сказав, что лично ей я очень нравлюсь, но, так уж повелось, что
в этом доме все решает Аннализа. Это было приятно.

     Чемодан был давно собран, и я ждала лишь звонка из Кольбермо-
ра, но  позвонил  мне Питер и каким-то презрительным тоном сооб-
щил, чтобы  я  подготовилась  к  отъезду. Меня удивил как этот тон, 
так и то, что он отказался подвезти меня до Розенхаймского баннхо-
фа.
     «Нет, ты переночуешь в отеле, это хороший  отель», - категорич-
но сказал  он, когда  появился  в  доме, и я повторила свою просьбу.
Видимо, таково было распоряжение «главного лица», которому пре-
тила  сама  мысль, чтобы  я  задержалась  в  ее доме еще хотя бы на
ночь. Но, поскольку я не очень хорошо разбираюсь в чужих отрица-
тельных  эмоциях, то  лишь  пожала  плечами, и  Питер,  подхватив
мой чемодан, стал энергично-сердито спускаться вниз. Меня это за-
дело, я слишком долго не была в Германии, и  уже забыла, какими
подкаблучниками могут быть немецкие мужчины, находясь в пол-
ном эмоциональном подчинении своим женам. «Как вы можете так
поступать с людьми! - в свою очередь сердито сказала я, спускаясь
вслед за ним по скрипучей винтовой лестнице, - А еще  католики!»
- но он, разумеется, ничего не ответил.
     До гастхауса  мы  ехали минут  десять, не больше, он находился
тут же, в  Бад-Айблинге — обычный  двухэтажный деревянный до-
мик с резными наличниками и надписью «Gasthaus», с украшенным
цветами  уютным  двориком. В  маленькой прихожей сидела прият-
ная темноволосая  фрау  в деревенском костюме, - поговорив с ней
минут пять, и, видимо, заплатив за ночь, Питер сбыл меня ей на ру-
ки. 
     Она дала  мне  ключ от комнаты, я поднялась по темно-коричне-
вой деревянной лестнице, более широкой, чем в доме Анне-Лиз, но
такой же скрипучей, открыла  двери  в  чистую и уютную простова-
тую комнату, - сколько  мы останавливались в период моей контра-
бандной работы у Забойченко! - и вышла прогуляться на улицу. Ка-
кой-то  мужчина пил пиво за деревянным столиком во дворе.
    
     Я гуляла, но не чувствовала радости освобождения, как обычно,
когда меня уволяли из очередной  немецкой семьи, и едва не заблу-
дилась, ища  обратный  путь, - и  только тут меня передернуло, как
от электрического  тока от  оскорбления, нанесенного  этой  стран-
ной парой. Если бы не один подслеповатый глаз, Питер мог бы счи-
таться   симпатичным, и  что? – Конечно, мне  нравилось, когда он
приносил нам свежие  булочки, и  что? - я улыбалась в ответ на его
улыбку, потому что  я в принципе человек позитивный. Но женати-
ки никогда не были моей слабостью, тем более — немецкие и од-
ноглазые.
     В  Германии  же, после  двух неудачных  романов, меня давно и
почти исключительно интересовала только работа. И чем скорее я
покину  этот  замшелый  Баден-Баден, - подумала  я, - тем  больше
шансов  ее  найти. Я  решительно  вошла  в  гостиницу,  поднялась
по скрипучей лестнице  в комнату, взяла свои вещи, закрыла дверь
и спустилась вниз, отдав ключ  кому-то из служащих, которых уже
порядочно собралось в небольшой кухне, отделенной от холла
лишь коричневыми балками-столбами.
    
     Только потом я представила, как  вытянутся  лица Питера и Ан-
не-Лиз, когда им об этом расскажут, и как им будет жаль этих три-
дцати евро, пущеных по ветру, и как над ними будут ржать всей де-
ревней, - что ж, поделом! Я же не хочу больше оставаться здесь ни
минуты.
     И я пошла, по своему всегдашнему немецкому «алгоритму», пеш-
ком по шоссе, катя следом на колесиках свой золотистый чемодан с
небольшой  трещинкой  и чудь  заедающим колесом, прошлогодний
презент  бизнесменов  Забойченко  за мою  хорошую  работу на них. 
Справа молодой парень работал в поле на тракторе, косил траву. Из
остановившейся на взмах моей руки машины выглянула темноволо-
сая  девушка и на мой вопрос , не подвезет ли она меня до Розенхай-
ма, ответила, что это очень далеко, и она едет в другую сторону. 

     2 4   а п р е л я,   ч е т в е р г.
     Но следующая же остановившаяся  машина, которую вел стриже-
ный ежиком немолодой немецкий мужчина в очках, довезла меня до
до Розенхайма.
     Его звали  Бернард, и  он был родом из той части Силезии (Шлез-
вига), что отошла Польше  по итогам 2МВ и рассказал, что хоть эти
земли и вернули Польше, но живущие там поляки продолжали нена-
видеть этнических немцев.
      - Не удивительно, - отозвалась я, - они и русских до сих пор нена-
видят, хотя лично я и мои родители им ничего плохого не делали.
      - Я вообще считаю, что все это надумано, и, в основном, полити-
ками, чтобы сталкивать нас, но мы, поскольку мы люди, независимо
от национальности, должны помогать друг другу! Хотя, такое отно-
шение к немцам я могу понять, так  как они, то есть мы, - все эгоис-
ты и полное scheiSe!
       - Ну это Вы zu viel! - оторопела я от такой самокритики, - неправ-
да, мне попадались и хорошие немцы, и много, - вы, например!
     Так  мы  болтали всю дорогу. Не помню, вдавалась ли я в подроб-
ности только  что происшедшего со мной, Бернард же был мрачным
и подавленным еще и потому, что его жена уже три месяца после ин-
сульта лежала  в коме, о чем он рассказал мне, и по каковой причине
я не  осмелилась предложить обменяться телефонами, чтобы продол-
жить наше знакомство, и он тоже.   
    
     Я  стояла, опираясь   на  перила  розенхаймского  вокзала, вдыхая
почти летнюю теплоту ночи, денег у меня уже не  было  ни  копейки,
и желанное чувство  освобождения  сменилось  тревогой, - и я позво-
нила  мюнхенской  Вале, попросив, чтобы она дала мне телефон или
сама позвонила в нашу кольберморскую фирму.
     Где-то через час за мной приехала Ирина, высокая, строгая девуш-
ка, чем-то похожая  на ту серую Цаплю, которую подсылала ко мне 
для перевоспитания Аннализа, только  без очков и с короткой стриж-
кой.
     Ирина долго вела  меня от вокзала по темным улицам, через мост 
невидимой речки в офис в Кольберморе, где я переночевала в малень-
кой комнатке-кладовке нулевого этажа, на кожаном диване. Спала я
на удивление спокойно, ведь мне больше не  надо было каждые пять
минут просыпаться, то из-за Карла, то из-за нервных шагов по кори-
дору Аннализы. 
    
     Утром ко мне зашла светловолосая женщина моего возраста, при-
ветливым и спокойным выражением круглого лица напоминающая
учительницу. Ее звали Лидия, она разрешила мне попить кофе в хол-
ле офиса, где  стоял  кофейник (булочки  у меня, разумеется, были с
собой). А потом повела к себе в кабинет.
     Вызвав по скайпу Катю Тараненко из «Лолиты», она начала с ней
обсуждать   мое увольнение  и свои дальнейшие действия, - я сидела
за тем же столом, но поодаль, и услышала  только, что возмущенная
Аннализа  звонила  им  вчера, оскорбленная  до глубины души моим
отказом от ее подачки, а сегодня не берет трубку.
     «Должно  быть, бедняжку хватил удар после того, как она узнала
о моем  побеге из  гостиницы!», - хотела было я прокомментировать,
но,  разумеется, сдержалась. Тем  более, что  услышала: речь  между
ними  не  идет о том, чтобы найти мне другую семью, а только о  по-
купке обратного билета на  самолет!
      - Она не хочет уезжать, - сказала за меня Лидия, - она хочет ос-
таться и попытаться найти работу сама.
      - Знаю я, как  она будет искать работу – будет жить в офисе или
поедет в Мюнхен надоедать Вале, - безапелляционно заявила Катя
так, словно меня не было в кабинете. 
      - С чего  это вдруг?  – возмутилась я, - и откуда, собственно, Катя
так хорошо  меня  знает? – может, ей  следует напомнить, что  и я ее
знаю прекрасно, с мая  2012-го, когда  она меня «продинамила» с ан-
глийской фермой в Петерсборо и не вернула обратно перечисленные
на  ее  счет 160 евро? - но  я поняла, что сейчас не слишком подходя-
щий момент для сведения счетов с «Лолитой», и снова промолчала.
      
     - Ну  поговорите с  ней,  – повернула Лидия скайп ко мне, - я уже
видела  Катю  на экране  во время собеседования в нарвском  офисе
«Лориты», тогда она показалась мне симпатичной и внушающей до-
верие,  и,  из-за  своей  беспечности, я сболтнула  ей много лишнего
про свои прошлые «немецкие  сезоны», так как, после моих предпо-
ложений о причинах  неприязни Анны-Лизы, - я предположила, что,
возможно, из  ревности, кто поймет  этих  женщин, особенно немец-
ких, -  она  сходу перешла  в наступление, задействовав тяжелую ар-
тиллерию:
      - У вас навязчивая идея  по поводу ревности немецких женщин к
вам  своих  мужей! - презрительно  припечатала  она, но я уже ее не
слушала, меня вдруг осенила мысль о том, что  они  не  могут  кого-
либо насильно выслать из Германии, при  всем  желании, - и я  паль-
нула в Катю из своей самоходной артиллерийской установки:
      - Можете  покупать  обратный  билет, если  хотите  и если вам не
жалко денег! Я же останусь здесь и никуда не поеду!
      - Делайте, что хотите! - огрызнулась Катя, - нам это безразлично.
Деньги за неделю работы мы вам перечислим, не переживайте.
      - Danke sch;n!
     Я переодела осенние туфли на  летние кеды, и Лидия  вызвалась до-
везти меня до  ж/д  вокзала  в  Розенхайме, перекрестила на прощанье,
сказав «С Богом!» - хоть жест выглядел   для меня наигранно, но чело-
веком она была добрым, и не от  нее  зависело решение моей судьбы в
этом замечательном Кольберморе. А «Лорита» вполне себя оправдала
и на этот раз.
     С Катей Тараненко я  случайно столкнулась почти через 9 лет, ког-
да жила в Таллинне и в очередной  раз искала работу. Она преспокой-
но сидела в своей туристической  фирме «Agentuur» на бульваре Эсто-
ния и продолжала отправлять  наивных дурочек на заработки в Герма-
нию, только теперь уже за 1200-1600 евро, и на должность «помощни-
цы по дому». Меня она не  узнала, все, что тогда произошло, благопо-
лучно забыла, да и  я  узнала  ее  голос  не сам  по себе, а по его чекан-
но-безапелляционной интонации. «Ну если  мы  вас тогда уволили, не предоставив другую семью, значит, для этого была веская причина», -
как всегда, безапелляционно  припечатала она. «Ну  да, - рассмеялась 
я, - не  понравиться неврастеничной немецкой фрау - это  веская  при-
чина!» - и, сказав, что я ей не доверяю, и никому ее не порекомендую,
пожелала  всего  хорошего, нажав  «отбой». 

     Было  довольно  жарко. Погуляв по симпатичному  городку  Розен-
хайму, вполне  оправдывающему  свое  название, посидев на его глав-
ной площади, я ждала два-три часа, пока мне переведут деньги на счет,
около 200 евро.
     Я снимала деньги  с  немецкого  банкомата  в  первый раз, и, так как
за несчастные 200 евро с меня содрали около 5 евро комиссионных, ре-
шила впредь расплачиваться карточкой.
   

                2.

                М ю н х е н с к и й    в о к з а л    д л я   д в о и х.
 
     Из Розенхайма я позвонила своей старой берлинской знакомой, Ин-
не Дазайн, но она не брала трубку, затем — таллиннской Елене, на ко-
торую вышла еще осенью 2012-го, когда мы с моей  греческой спутни-
цей Лидой  собирались  в  Израиль, - и с тех пор она  часто предлагала
мне какую-то  работу, но  я  по  каким-либо причинам отказывалась, а
вот теперь она ответила, что больше не занимается посредничеством.
     Что делать, приехав  в  Мюнхен, я сразу  отправилась на поиски ин-
тернет-кафе и весь вечер просидела в нем, отыскивая на знакомых сай-
тах предложения о работе в Германии, выписывая телефоны, звонить
по которым было уже поздно, - я решила это сделать завтра утром.
     Первая ночь на мюнхенском  хауптбанхофе  прошла спокойно, толь-
ко что туалет на ночь  был  закрыт, и я бегала в близлежащий парк, где
заметила прошмыгнувшую меж кустов крысу.
    
     Если мюнхенский вокзал, - не говоря об аэропорте, - были мне хоро-
шо знакомы, то о самой столице Баварии этого сказать было нельзя, и,
чтобы восполнить этот пробел, я с раннего утра отправилась гулять по
ее центру, наслаждаясь  тишиной, косыми лучами солнца на брусчатке мощеных улочек и стеклах старинных  и  не очень домов, отсутствием
людей.

     Выпила кофе с кухеном в кафе  недалеко от Мариенплатц, записав
первое пришедшее ко мне в этом сезоне стихотворение.
               
                Пасхальный зайчик в солнечных горах,
                Куда ты скачешь на семи ветрах?
                От волка все равно не убежишь,
                с утра без чашки кофе не прожить,
                держись, пушистик нюрнбергский, держись.

                Пройдись по Мюнхену пешком,
                заешь соленым крендельком
                твой сладкий кофе с молоком,
                в предутренний пустынный час, -
                он сказки оживляет в нас,
                от Изартор до Мариенплац,
                никто тут не поймает нас.
                Вот итальянский город твой –
                девица с арфой, музыкант с трубой,
                монетку фавну кинь в фонтан,
                в апрельский утренний туман,
                и мы продолжим наш роман.

     Я бросила монетку в  забавный  фонтан Брунненбуберл у Карлтор,
с  мальчиком, дразнящим  фавна (с  немецкого  можно  перевести как
«мальчик-фонтанчик»), а у Рыбного  фонтана  Мариенплатц  встрети-
ла музыкантов  в  средневековых  костюмах, светловолосую девушку 
в длинном платье с  арфой  и темноволосого, в зеленой беретке и шта-
нах-буффах, парня с длинной трубой. Начались  ли у мюнхенцев Дни
города, или пара вышла на ежедневный промысел, история умалчива-
ла, да и мне было совсем не до того.
    
     Я вернулась  на  вокзал, в  зал  ожидания, и  принялась названивать
по трем телефонам, отловленным  вчера  в интернете. Один из них ока-
зался  принадлежащим  моей  старой  знакомой  Ирине Филипповой, с
легкой руки которой я когда-то попала в Германию, именно в Мюнхен,
но телефон которой в контактах почему-то не сохранила.
     У знакомой мне лишь по фото Ирины, как у уважающей себя цыган-
ки-гадалки, всегда  имелись  в  рукаве  какие-нибудь карты с предложе-
ниями работы, иногда и не одной: сегодня это  была  Лена  из Берлина, годовалому ребенку которой  нужна  была няня, и Штайн, хозяин гаст-
хауза в Гримме, которому  нужна  была горничная. «Я дала им твой те-
лефон, и они позвонят тебе, как только смогут», - сказала Ирина.

                *          *          *
    
     «Такие заведения, как  кафе «Starbucks», существуют лишь для того,
чтобы люди, неспособные принимать решения, могли  принять целых 6
и затем взять чашечку кофе: маленькую, большую, с кофеином или без кофеина, со сливками или обезжиренным молоком и так далее.
                («Вам письмо» США, 1998)
    
     После двух ночей на Мюнхенском хауптбанхофе на моем горизонте появился высокий, крупный, жизнерадостный мужчина, с блестящими карими глазами, темными кудрями, экспрессивными жестами. 
     Потом он  сказал, что  подсел  ко  мне, увидев, как я читаю книжку,
сверяясь  с   желтым, лангеншайдовским   немецко-русским  словарем.
Вот честно, не помню, что это была за книжка, но я, разумеется, с удо- вольствием предпочла ей живого носителя языка.
     Мужчина  назвался Вольфгангом и поначалу показался мне типич-
ным  баварцем. Он  ждал  поезда  до   Шенгау, небольшой  деревни  в Кицбюэльских Альпах, откуда я  только  что приехала, только с их за-
падной стороны. Но чем больше я его слушала, тем больше понимала,
что этот крупный и  экспансивный  увалень, похожий  на медведя, ка-
кой-то нетипичный баварец, по крайней мере, по моим представлени-
ям о баварцах.
    
     История  его жизни  чем-то  напоминала мою собственную: после
того, как распался его первый  брак, он в  интернете познакомился  с украинкой, учительницей  немецкого  языка из Харькова, переехал к
ней и прожил в Харькове почти  три  года на правах неудачливого зя-
тя, которого постоянно абъюзила мама и другие родственники выше-
означенной  украинки, - что  было,  по-моему, довольно рискованно,
учитывая  его  национальность  и внешние  данные, - но он покорно
это терпел, пока его не  попросили  собрать чемодан и не выставили
из этой замечательной украинской семьи.
     «И как это Вас угораздило!?» - развела я руками, не зная, плакать
или смеяться по поводу всего им рассказанного. - «Сам не знаю! -
отвечал мой новый знакомый, - я ее любил, хотел во всем пойти на-
встречу! В итоге — месяц провел на Харьковском вокзале, пока на-
шел  возможность  вернуться   в  Германию...» - «Ужас! -  только  и
смогла я прокомментировать, - а где же Вы там работали?» - «Пона-
чалу она  меня  устроила в свою школу, но поскольку у меня не бы-
ло специального образования, и сложности с языком, меня уволили.
Вы не думайте, - вдруг  спохватился  он, испугавшись  того, как вы-
глядит в моих глазах, - я не какой-нибудь тип, который пристает ко
всем симпатичным женщинам на вокзале, просто увидел русскую и
захотелось  ей  рассказать...» - «Да  ничего я такого не думала! - от-
махнулась я, - правильно  сделали, что  рассказали. Наоборот,  мне
стыдно за  мою  соотечественницу, которая так с Вами поступила!»
«Ну, это дело  прошло, - ответил Вольфганг, - сейчас у меня все хо-
рошо, я недавно нашел работу, которая мне нравится, на заводе мо-
лочных  продуктов, не  в своем городе, но недалеко, всего час езды.
А в Мюнхен я ездил к друзьям.»

     «А  я  только  ищу  работу», - пожаловалась  я Вольфгангу  в свою
очередь, - «И  как ты ее ищешь?» - по немецкому обычаю, мы быстро
перешли на ты, - «По телефону, с  помощью  одной знакомой», - «Од-
ной? -  поразился  он, - это  тухлый  номер, искать надо по интернету,
там полно сайтов с  предложениями, - у тебя есть ноутбук?» - «Да», -
с  гордостью ответила я (приобретя в эту третью поездку с рук подер-
жанный ноут, который, правда, еще ни разу не открыла, не было вре-
мени), - правда, я  не  знаю, как его подключить», - «О, это легко, пойдем в «Старбакс», я тебе по-
кажу», - и мой новоиспеченный знакомый потащил меня  в претенци-
озное кафе, которое мы в контрабандистской  жизни всегда избегали
из-за его дороговизны.
     За прилавком «Старбакса», как обычно, стояла очередь пижонов и
снобов, за столиками сидели с умным видом и огромными стаканами
с темно-зеленым  логотипом  другие уткнувшиеся в свои лептопы пи-
жоны (айфонов тогда у большинства еще не было). Мы тоже пристро-
ились за  столик, я  включила ноутбук, а Вольфганг подключил его  к
wi-fi  и  начал  показывать, как  искать в немецком интернете объявле-
ния о работе. 
     Но  мне  сходу трудно было разобраться, кто  и куда там требуется,
да и звонить по  указанным телефонам в воскресенье, святой  для нем-
цев выходной  день, чтобы  мучить  их  моим весьма посредственным немецким, я не рискнула. Выключила  ноутбук и заверила нового зна-
комого, что лучше  подожду телефонных   звонков  от  работодателей,  найденных Филипповой, так будет надежнее.
     Но сама  эта  встреча  показалась нам обоим символичной, - мы ре-
шили  не  терять  друг  друга из виду, обменявшись е-mailами. Потом
Вольфганг сел на свой поезд, идущий в Шенгау, купив  мне на проща-
нье в подарок  квадратную шоколадку «Ritter» с орешками.

     После его отъезда  я еще немного  поторчала в бесплатном интерне-
те, почитала книжку. Часов в 9 вечера мне позвонила Лена из Берлина,
голос которой показался мне приятным и искренним, но я с перепугу
сказала, что у меня  нет опыта  работы няней и я боюсь не справиться, -
о чем потом жалела. Но переигрывать у меня тем более не хватило
смелости.
   
     Третья  ночь  в  мюнхенском   зале  ожидания  далась мне нелегко.
Под  утро  польские  полицейские  согнали меня с железного стула у «Бургеркинга» и сделали последнее китайское предупреждение. Вос-
кресенье тянулось бесконечно. Я  перепробовала все мороженое, все
булочки и все кофе во всех вокзальных кафе.
       После обеда мне позвонила Ира и сказала, что дала мой телефон
некоему  Штайну, директору  гастхауса  в Гримме, городке недалеко
от Дрездена. «Это  лучший  вариант — работать горничной в отеле!»
- уверяла она меня.
     И вот, часов в девять, раздался звонок Штайна. Его тихий голос и
странная манера  разговаривать мне как-то сразу не понравились: ка-
залось, что  этот  мужчина во  всем сомневался: в том, что я сейчас в Мюнхене, в том, что приезду к  ним. Но  отступать было уже поздно,
тем более что в качестве горничной я еще себя ни разу не пробовала,
и  это  было  любопытно. Поэтому  позвонившей мне посреднице  из 
Кельна – Наталье, предлагавшей до боли знакомую работу сиделки,
я отказала. И купила билет на автобус до Лейпцига, который отправ-
лялся завтра в 9 утра.
    
     Чтобы сэкономить, я бегала в туалет на отходящий поезд, как нау-
чил  меня  Вольфганг, или  в  близлежащий парк, где ночью в кустах  шебуршились  кролики и  мыши. Одну мышку  я увидела у мусорни-
цы прямо у выхода с вокзала.
      И снова ночь на вокзале, уже на законных основаниях, с билетом.
овВпрочем, от явившихся  ближе  к утру поляков-полицейских меня
это не спасло: под  предлогом  того, что  мой билет не на поезд, а на
автобус, они снова меня выпроводили, - объяснять этим тупорылым,
что  на Хакер-брюкене  нет  зала  ожидания, было  бесполезно. «Тут
поезд», - перешли  они  на  русский, думая, что я еще тупее их. Мах-
нув рукой, я вышла на улицу, чтобы переждать, когда они закончат
свой обход.

     «В  следующие  выходные  я  снова  приехал в Мюнхен на вокзал,
но тебя там  уже  не  было», - писал  мне  Вольфганг  уже в Мангейм.
Ну да, трех ночей  на  мюнхенском, а следом - одной на дрезденском
и одной на  берлинском автовокзале мне хватило в тот сезон за глаза
и за уши!...               
               

                3.
 
                Л а т ы ш с к и й    О с т а п    Б е н д е р  - Ш т а й н
               
                и     е г о      «ж е л е з н ы е     л е д и».    
               
                Л е й п ц и г – Д р е з д е н. 

   
     2 8  а п р е л я,  п о н е д е л ь н и к. Г р и м м а, H u s a r e n h o f f.

     Снаружи  было  холодно, особенно со сна. Я  проглотила  кофе с бу-
лочкой   у  главного  долгоиграющего  ларька. Два-три дня, как погода
совсем испортилась.
     Допивая кофе уже  в автобусе, я  измазала свитер подаренной моим
шенгауским знакомым шоколадкой «Риттер». Впереди меня степенная пожилая парочка тоже пила кофе. И я снова погрузилась в сон...О, Лейп-
циг, мечта моей первой учительницы немецкого, Светланы Ильиничны!
    
     Разбудил меня телефонный звонок с неуверенным голосом Штайна,
сообщившим, что на Лейпцигском автовокзале  меня встретит Наташа,
старшая горничная и моя непосредственная начальница.
     «Вы   Наташа?» - «Угу» -  «Здравствуйте!» - приветливо  поздорова-
лась  я  с  брюнеткой  средних лет, с короткой черной стрижкой, строй-
ной и симпатичной, если бы не выражение ее лица — угрюмое и подо-зрительное:«Здрасьте...» - пробурчала она, не предложив мне помочь с сумкой  или  чемоданом и молча повела к  гастхаусу, находившемуся
недалеко от вокзала. 
     Мы прошли мимо советского памятника Неизвестному солдату, ни-
кем  не  тронутого, только  с погашеным «вечным огнем» в трубке над
серым камнем. Спрашивать у неприступной Наташи, имеет ли отноше-
ние названия города к знаменитым сказочникам, я не рискнула, - судя
по ее виду, горничной не полагалось быть ни любопытной, ни разго-
ворчивой.

     Хозяин  гастхауса  «Husarenhoff»  (гусарский двор)  Штайн вполне соответствовал  своему  голосу  в  телефоне: невысокий,  невзрачный
мужчина около пятидесяти, с  тихим, бормочущим  скороговоркой  го-
лосом и недоверчивым взглядом, несколько суетливый, - и, наверное,
поэтому, старающийся все держать под контролем.
     Определив меня в маленькую комнатку с одной железной кроватью
и тумбочкой где-то на задворках, Наташа сразу приступила к работе в
гастхаусе, одновременно  обучая  меня. Сам «Husarenhoff» мне понра-
вился: покрытые синим  ворсом  деревянные лестничные пролеты с ба-
люстрадой  и  галереей  вдоль  номеров, уютная  столовая с блестящей
посудой, белыми  скатертями и  большими окнами на улицу, - но сама
работа была довольно муторной, хотя и несложной: убрать номера, пе-
рестелить   белье, грязное  отнести  в  прачечную — Washraum, распо-
ложенную  во  дворе, рядом с  моей  комнатой. В свободное время — постирать и погладить.
     Самым трудным оказалось натягивать простыни на резинках на не-
поддающиеся этому матрасы и поладить со старшей горничной. Я ста-
ралась не  замечать  ее  недостатки, - брошенный в коридоре пылесос, неидеальный  порядок в   шкафчиках, она  же  поначалу  прощала мне
мои ошибки, главной  из  которых была неспособность говорить тихо:
когда мы убирались в столовой, а потом  там же, без хлеба, обедали, -
мой тон, незаметно  для  меня  самой, переходил на более громкий, и
Наташа меня резко обрывала. Так что я решила вообще молчать.
    
     Убрав за первый день семь комнат, я отпросилась на перерыв, с 5-ти
до 6-ти  вечера — погулять  по  городу. Небольшой  восточно-германс-
кий  городок  показался  мне таким же симпатичным, уютным и безмя-
тежным, как любой западно-германский, возможно, чуть беднее, но не
слишком: в лучах весеннего солнца, опушенный первой зеленью, с мо-
стиками  над   речкой,  лужайками, цветами, прудами  и  фонтанами, и
строгой темно-красной кирхою вдали.
     Во время той ли  прогулки или какой-то другой (и почему, не пом-
ню) я ехала в автобусе и, прислушиваясь к речи людей, не узнавала не-
мецкого языка, - видимо, они тут говорили на его саксонском диалек-
те, но речи посетителей гастхауса были мне вполне понятны. Правда,
сама я, помятуя о здешних строгих правилах, ни с кем в разговоры не
вступала.
     Зайдя в магазин одежды, я  купила себе кое-что со  скидкой, чтобы
больше нравиться  новым работодателям, да и себе самой, почему бы
и нет.
     Где стирать, Наташа мне не  показала, и, вернувшись с прогулки, я выстирала свою футболку в  раковине, в Washraume. Находиться  там 
мне  вобще понравилось больше, чем убирать номера: загружать бель-
ем стиральную  машину, сушилку, гладилку, - это напоминало работу сиделкой и швеей (так как в  швейной фирме нам часто приходилось
гладить, в больших количествах, сшитую продукцию). 
     Правда, в Washraum иногда заходили мальчики-официанты, где на-
ходились их шкафчики для переодевания,  - тогда я поспешно покида-
ла помещение.
     В первый же вечер я вымыла пол в ресторане  и  туалеты, - послед-
нее мне, бывшему работнику туалетной фирмы с 9-месячным стажем,
было раз плюнуть. 
     Но пришел Штайн и начал проверять, не осталось ли  где пылинки
или  соринки,  и, разумеется, их   нашел! Ну  ладно,  у   каждого  свои
странности, - подумала я, не буду сразу лезть в бутылку. То, что Ната-
ша требовала одно, а Штайн – другое, тоже было привычно для меня,
подчиненного с большим стажем и кучей начальников, каждый из ко-
торых хочет быть главнее другого. Буду как-то лавировать, подумала
я, не привыкать.

     1 м а я,  ч е т в е р г.
     Этот день у нас  был рабочим, хотя  посетителей было мало. Я убра-
ла два номера  и  работала в  гладилке, мучаясь  с полосатыми пододе-яльниками.
     Когда закончила, меня словно бес  попутал посушить на гладиль-
ном валике свои трусы. Я забыла, что они хоть и белые, но с черной
оторочкой, и, увидев на валике их трафаретный треугольный отпеча-
ток, пришла  в  панику. Всеми  силами я пыталась его оттереть, но в
результате только размазала очертания черного треугольника. Я рас-
судила, что  если скажу Наташе  правду, меня   тут  же  уволят (как,
гладить на рабочей машине собственные трусы? - святотатство!) - и
решила соврать, что сушила, мол, собственную футболку. И продол-
жила стирку и глажку.
     Однаако...внизаапнаа...я  почувствовала идущий от стиральной ма-
шины запах  горелого. И одновременно увидела  текущую из-под нее
воду с   коричневой  накипью. Что случилось, я положила   в машину
слишком  много  полотенец? В страхе  я  выключила   стиральную ма-
шину. И мне тут же пришла в голову идея – за счет поломки машины оправдать испачканный гладильный барабан. Скажу  Наташе, что  ла-
зила  смотреть  машину, испачкала  руки  коричневой  грязью и этой
грязью нечаянно измазала сушилку.
    
     Так я и  сделала,  когда  она  пришла, Не  знаю, насколько Наташа
поверила моему замысловатому вранью, но, кажется, ее, как и Штай-
на, - больше  огорчила  поломка  стиральной машины. Впрочем, шеф
тут же отвел меня в  соседний сарай, откуда мы, с большими усилия-
ми приперли в  гладилку новую, запакованную в пенопласт, стираль-
ную машину.
     Распаковали и, не помню, подключили ли или решили позвать сан-
техников, или  же  сантехников было не дозваться, так как 1 мая офи-
циально считался выходным. Потом я унесла мусор, помыла грязный
пол в вашрауме. Кажется, мое увольнение отменялось, и я могла спо-
койно продолжать торчать в гладилке.

     Не тут-то было. То, о чем мне сегодня утром сказала  Наташа, - что
меня  увезут  на другой объект, - а Штайн, когда я его об этом спроси-
ла,  отнекивался, - и  случилось, а испачканная сушилка и поломанная
машинка были лишь катализаторами. Все тем же тихим, неуверенным  голосом латышский Остап велел мне собрать вещи и сесть в его громо-
здкую  черную  машину (видимо, для дальних поездок, т.к. по Гримме
он ездил на серой, поменьше).
    
     2-3 м а я, W a l d f r i e d e n – W a l d h e i m.
     Мы ехали час-полтора на северо-восток, в сторону Дрездена, ланд-
шафт становился все более холмистым и лесистым, уже на подступах
к  саксонской  Швейцарии, песчаниковым  горам  в  верхнем  течении
Эльбы.
     Мы остановились  на площадке возле красивого каменно-деревян-
ного двухэтажного дома с решетчатыми окнами и мансардой — с од-
ной,  и, попроще  и пониже, но  тоже  двухэтажного домика, у подно-
жия покрытого елово-соснововым лесом холма — с другой стороны.
Не помню, над каким из них красовалось название «Waldfrieden», -
возможно над обоими, - но мы отправились в тот, что пониже.
     Нам открыла зябко  кутающаяся в длинную и плотную клетчатую
шаль высокая темноволосая красавица, латышка Надя (видимо, брю-
нетки были любимым типажом Штайна), на руки которой и сдал ме-
ня Штайн, благополучно отбыв. 

     Надя  оглядела  меня  не хмуро и  недоверчиво, как прежняя Ната-
ша, а примерно как  оглядывает владелица феодального присланную
ей служанку.
     И поселила в одной из комнат меньшего дома, тишина и вид из ок-
на, занавешенного сосновыми лапами, в которой напомнил мне род-
ную Усть-Нарву, - правда, из удобств в комнате был лишь туалет, -
не помню насчет душа.
     Кушать  же  я  ходила  в большое здание, где Надя собственноруч-
но жарила мне яишницу, и, с видом оскорбленного достоинства швы-
ряла ее передо мной на стол, - мои просьбы взять электрочайник и пи-
таться в своей комнате жестко пресекая.
 
     Взвалив на себя ответственность — восстановить за две недели, до
начала летнего туристического сезона, обе гостиницы, большую и ма-
ленькую, Надя не сильно этим парилась, видимо, считая, что  все  как-
то  само должно рассосаться, но придиралась к исполнению своих фан-
тазий по полной программе.
      С раннего утра  и до позднего вечера я подметала и мыла комнаты,
окна, зеркала, и любое  пятнышко  ставилось мне в «незачет» и доводи-
Надю до истерики.
     Саму  же  ее, кроме приготовления мне завтраков (насчет обедов не
помню) и переговоров по телефону со Штайном или фирмой по вывозу
мусора и  старой мебели я в какой-либо деятельности не заметила. Как
и каких-либо, кроме меня, работников.    
    
     Любое уточнение  данных Надей мне заданий или, тем более, возра-
жение, воспринималось ею как посягательство на собственную власть
и личное оскорбление. Переполненная ЧСВ (чувством собственной важ-
ности), сознанием, что никто не достоин и ногтя ее королевской ручки,
Надя  лучше  всех  знала, как и кто должен работать, - а именно — так,
видится ей! 

     В итоге, помыв за два дня все окна и полы большого здания, приве-
дя в порядок (под дождем)  все  грядки перед главным входом в него, -
и, при этом, непрестанно, на  каждом шагу и из-за любой незначитель-
ной  мелочи:«Ты неправильно держишь тяпку, посмотри, как надо!» -
ругаясь со  своей  типа начальницей, - я поняла, наконец, что мне мои
нервы дороже такой работы и сказала об этом Наде.
     «Звони  Штайну!» - ответила она. - «А вы не хотите ему позвонить
со  служебного телефона?» - «У меня нет служебного телефона, я зво-
ню ему со  своего!» - парировала Надя, - хотя мне казалось, что, нахо-
дясь в большом здании, она звонила с телефонного аппарата, но, воз-
можно, я  ошибалась. Я  позвонила  Штайну со своего телефона, объ-
яснила сложившуюся  ситуацию, не возлагая вину ни на Надю, ни на
себя, - мол, просто не сошлись характерами, - и он, как всегда, тихим,
неуверенным голосом сказал, чтобы я ехала в Дрезден, где на вокзале
меня встретит Наташа.
     Я  собрала  вещи, и, закрыв  комнату, понесла Наде ключ в здание
основной гостиницы, чтобы с ней попрощаться. «Подожди, - сказала
Надя, - мне нужно сначала осмотреть твою комнату». Мы вернулись,
и только после  придирчивого осмотра комнаты моего проживания, -
я не  очень  понимала, что там можно украсть — полотенце, наволоч-
ку? -  Надя позволила мне уехать. 
     На прощанье я пожелала ей найти работницу по душе, поскольку
мне было ее, похоронившую себя в лесной глуши красавицу, искрен-
не жаль. «Я найду!» - уверенно ответила  Надя, кутаясь в свою клет-
чатую  шаль. «А  зарплату  за  эти  два дня  работы у вас я получу от
Штайна?» - уточнила я. - «А за что вам платить?» - вопросом ответи-
ла Надя, - у  меня  отвисла  челюсть, но, поняв, что имею дело с пол-
ным неадекватом, я подхватила чемодан и пошла через лес к ближай-
шему шоссе.



                Д р е з д е н  - б а р о ч н а я   ш к а т у л к а.

                «Ты бросаешь последний взгляд на Часовой
                павильон и печально шлепаешь  по отврати-
                тельным  современным  улицам  обратно к
                станции, размышляя, что  ты  был бы готов
                скорее стать  крепостным каменщиком, да-
                бы сделать свой маленький вклад в построй-
                ку или даже реставрацию подобного здания,
                чем остаться свободным человеком в этом
                безобразном мире, окружающем тебя.
                - Теперь ты понимаешь, почему я хотела,
                чтобы мы съездили в Дрезден? - спросила
                Рипсик, когда поезд отошел от вокзала.
                (Калле Кяспер «Уроки Германии»)
   

     Автостопом, - что в  Германии  не проблема, - я доехала до станции,
название которой запамятовала, но откуда села в поезд, идущий в Дрез-
ден.
     Аднаака....внизаапно...на длинном перроне Дрезденского вокзала ме-
ня никто не встретил. «Возможно, Наташа опоздает...» - подумала я и,
так как  была голодна, то осуществила свою старинную мечту идиота -
купила в киоске за 2 евро китайскую лапшу с  луком и  морковкой.
     Но - лапша  был  съедена, гофрированный бумажный стакан и плас-
тиковая вилочка  брошены  в  мусорку, а Наташа  на  перроне так и не появилась. Штайн же, когда  я  ему  позвонила первый, второй...пятый
раз, тупо  не  брал трубку.
      
     Меня удивило даже не то, что меня кинули, не заплатив, а то, поче-
му держали целую неделю, - раз я такой никудышный, по их мнению, работник? По принципу клока шерсти с паршивой овцы?
     Не  знаю, был  ли  женат  латышский Остап Бендер, но саксонская
лесная глухомань  определенно  сделала его Синей  Бородой  навыво-
рот, подкаблучником  «железных женщин» с  поехавшими  крышами,
полным психопатом и проходимцем!
    
     Чтобы  судиться с их  отпетой компашкой, мне нужны были время,
деньги, связи, - ничего  этого у меня не было, я просто послала их на.. махнула рукой, и отправилась знакомиться с Дрезденом, который пом-
нила по прошлому лету туманным утренним  видением  над  холмами
Лабы из окна  автобуса (и,  как  экскурсовод, разумеется, была наслы-
шана о трагической истории его бомбежки союзниками во время 2МВ).
     Подобные  города  мне всегда хотелось, не без ревности, сравнить с
родной Нарвой: насколько разрушены, как хорошо восстановлены и т.д.
Кроме  того, мой  последний немецкий бойфренд - дальнобойщик Ште-
фан - был  родом  из   этого города, и мне было интересно отыскать на
отреставрированной  плитке мостовых его старой части, и на разбитом
асфальте новой, советской и постсоветской, с  серыми коробками уны-
лых, а также — новых, красивых и светлых зданий, следы  его детства,
хотя сам Штефан интересовал уже так же мало, как проходимец Штайн.

     Свернув  от  вокзала  на  многолюдную основную улицу, я зашла в
один из ее магазинов, где  купила себе вполне сносные кроссовки за 3
евро, переодела их, и ноги  сами  понесли меня по бежеватой птитке, -
с дребезжащим  по ней,  как гремучая змея, чемоданом, - в Старый го-
род,  возрожденный  из   пепла Феникс, - и   не  какой-то сверхестесст-
венно-божественной силой, а самими его жителями!
     Светило солнце, я обошла по периметру Замок, Фрауенкирхе, Цвин-
гер, Оперу, Кафедральный собор, у ворот которого размещалась книж-
ная лавка и  выставка  фотографий по теме восстановления разрушен-
ного города, и стоящий там высокий стареющий блондин с вдохновен-
ным лицом вручил мне бесплатную книжку, так и называвшуюся, «Раз-
рушенный и восстановленный Дрезден». Судя по ней, восстановлено
было еще не все, но общее впечатление от ансамбля барочного Дрезде-
на: изяществом и красотой, теплым очарованием он был похож на вы-сеченную из камня огромную музыкальную шкатулку, пышную розу, очаровательную игрушку  утонченного галантного века, сверкающую
на весеннем  солнце.  Я  поняла, с   какого  города  Петр 1 скопировал
Санкт-Петербург: отчасти — с бывшего на его месте и разрушенного шведского Нюена, так похожего на Нарву, отчасти — с Дрездена. 
     Наши со Штефаном города были очень похожи своей судьбой.
«Спокойно! - остановила я себя,- так можно и оправдать его.»
    
     Вернувшись в новый город, я зашла в «Макдональдс», и, купив
самый дешевый, вегетарианский, донер, поднялась на второй этаж,
где, раскрыв ноутбук и поставив  его  на  подзарядку, размышляла,
что мне  делать  дальше. Я   даже  попыталась связаться на всякий
случай с бывшими дрязьями-контрабандистами, но Марина Забой-
ченко не брала трубку.   
     Ночь я провела в зале ожидания Дрезденского вокзала, доволь-
но грязного,  шумного и  стремного по сравнению с мюнхенским.
Здесь было  много  чернокожих  мигрантов с маленькими детьми,
подозрительных личностей и бомжей, но полицейские меня не тро-
гали.


                Б е р л и н   -   М а н г е й м.

     4  м а я, в о с к р е с е н ь е, 19.56,  Берлин,  хауптбанхоф.
     Мой третий немецкий сезон можно было с большой увереннос-
тью назвать сезоном ночных вокзалов: три ночи в Мюнхене, одна
в Дрездене, одна в Берлине. И, при поспешном бегстве в Италию -
одна в Кельне. 
     И безотказная посредница в поисках работы - Ирина Филиппова,
за которую  я  хваталась,  как  утопающий  за  соломинку и которая
снова дала  мой  телефон  трем работодателям. «Они будут звонить
тебе  завтра, но, возможно, кто-то — уже сегодня вечером», - сказа-
ла она, и  я  расположилась на верхнем этаже Берлинского четырех-
этажного  хауптбаннхофа  со своим  гамбургером и бумажным  ста-
каном кока-колы из «Макдональдса».
     В огромном сквозном многоэтажном Берлинском баннхофе прох-
ладно, + 13 С. Напротив меня весело щебечут две толстые немецкие  девушки, и я решаю: тот, кто позвонит мне завтра первым, к тому и 
поеду.
     Девушки  вскоре  уходят на свой поезд. А мне первой, уже сегод-
ня, в половину девятого, звонит Элизабет из Манхайма. У нее прият-
ный, хотя и властный, с железными нотками, голос,  разумная  и об-  стоятельная речь, она готова завтра встретить меня на мангеймском
хауптбаннхофе.
     Я  подхватываю  чемодан  и еду на автовокзал, но кассы билетов
там уже  закрыты, зато  можно  переночевать, - вокзал круглосуточ-
ный и в нем теплее, чем на хауптбаннхофе.   



             С К Р О М Н О Е    О Б А Я Н И Е    Р Е Й Н Л А Н Д –
                П Ф А Л Ь Ц А.
               
                Л ю д в и г с х а ф е н   -   М а н х а й м.

                «Красивый месяц май по Рейну плыл в челне,
                и дамы со скалы оглядывали дали..»
                (Гийом Аполлинер)

     В Мангейме было так же холодно, как и в Берлине. Элизабет оказа-
лась невысокой плотной моложавой блондинкой в костюме цвета мор-
ской волны, энергичной и разговорчивой. Русская немка, активистка,
лицом похожая на Лени Рифеншталь, а характером — скорее на Розу
Хуберман из «Книжного вора»  Маркуса Зусака: вспыльчивая, но от-
ходчивая. 
    
                .        .         .          .