Ставридово, или Хорошая мысля приходит опосля

Ставридово, или Хорошая мысля приходит опосля
(Сатирический апокриф по мотивам романа И. С. Тургенева «Рудин»)

Письмо от Натальи Алексеевны Ласунской — Дмитрию Николаевичу Рудину

Уважаемый господин Рудин (зачёркнуто). Дмитрий Николаевич (зачёркнуто).

Синеглазке от маменькиной дочки и цыплёнка-переростка Натальи Ласунской.

     Милый мой Митенька. Шлю вам письма с таким же содержанием уж не знаю каким по счёту, начиная с того самого несчастного лета 1840 года, когда вы покинули нас после нашего объяснения у пруда. Отправляю их в полную неизвестность, так как вы стали совершенно неуловимы со своими вечными скитаниями и великими идеями.

     Жизнь моя в нашей деревенской мелкопоместной глуши сделалась совершенно невыносимой.
     В Москву меня не везут, потому что маменька считает этот город ярмаркой тщеславия и заявляет, что все московские женихи на балах сразу распознают во мне бесприданницу и провинциальную дурищу, которая способна только проесть последние усадебные деньги, отложенные на покупку породистых свиней.
     В столицу, в этот холодный и блестящий Петербург, меня тоже не везут, но уже по совершенно иной причине. Дарья Михайловна наотрез отказывается разорять имение подчистую ради запредельно дорогого съёма квартиры на Невском проспекте и пошива модных французских платьев, резонно добавляя, что с моей загубленной на плотине репутацией и вечно унылым выражением лица ни один гвардеец или министерский чиновник на мне всё равно не женится. К тому же она панически боится, что в больших городах я окончательно отвыкну от домашней экономии и начну требовать к обеду дорогую стерлядь вместо нашей привычной селёдки под шубой.

     Так и сижу без выезда, и маменька беспрестанно упрекает меня каждым куском. Мне уделяют лишь пол-литра водки в сутки да целую жареную ставриду, чтобы я от глубокой тоски окончательно не потеряла рассудок у своего окна. Замуж за господина Волынцева я так и не вышла, да и кто в здешних краях решится составить моё счастье.

     Кто-то — подозреваю, что мои младшие братья, — разгласил по всей округе, как я в сердцах на плотине назвала вас некрасивым словом, едва лишь вы предложили мне покориться судьбе. Теперь эти великовозрастные лбы не только погубили мою репутацию, но и глумятся ежедневно. Им ведь ныне, Митенька, уже под восемнадцать лет исполнилось, усы вовсю бреют, а ума так и не нажили. Отняв рыбину своими огромными ручищами, они смотрят ей в лицо (если так можно сказать о рыбе) и вопрошают с глупой детской непосредственностью, но уже басом: «Рыбка, рыбка, где твоя улыбка?» После этого братья мне еду, конечно, возвращают, но у меня уже пропадает аппетит.
     Маменька же принуждает меня заниматься их обучением, потому что бедного господина Басистова они своими выходками окончательно достали, и он сбежал от нас куда глаза глядят. И ладно бы то были детские прописи, но ведь братья теперь взрослые, те, которых нужно готовить к поступлению и экзаменам на чины. Вот маменька теперь и напоминает мне постоянно, что я остаюсь нахлебницей, разбазариваю их будущее наследство и обязана целыми днями вколачивать в этих усатых оболтусов латынь, римское право и географию.
 
     Все соседи надо мной потешаются, а мне остаётся лишь заносить эти тоскливые строки, адресованные тебе, любимый, в свой «уездной барышни альбом»:

Прости за эти встречи у пруда
И на плотине прОклятой обиду.
Теперь сижу я старой девой у окна
И запиваю горькой водкою ставриду.

     Приезжай. Забери меня. Вывези меня, как настоящий мужик, хоть в Геленджик. Хоть к белкам в тайгу. Там хотя бы есть орехи, грибы и ягоды. Сил у меня больше нет на ставриду смотреть.

P.S. Прошёл слух, что ты во Франции. Потому отправляю это письмо в Париж.

P.P.S. А Лермонтова убил Мартынов на дуэли.

Молюсь за тебя, милый Митенька.

Надеюсь, это письмо до тебя дойдёт.

Твоя... надеюсь... Наташа.

22 февраля 1848 года

__________ * __________


Ответ от Дмитрия Николаевича Рудина — Наталье Алексеевне Ласунской


Наталье Ласунской от покорного слуги Дмитрия Рудина (зачёркнуто). Наташе от Димы (зачёркнуто). Милой Наташеньке от Димы-душнилы.

Наталья Алексеевна (зачёркнуто).

     Милая Наташенька. Получил твоё письмо и очень обрадовался, что ты обо мне вспомнила. Хотя никак не могу понять, причём тут вообще Лермонтов и Мартынов, когда на дворе 1848 год. Сегодня, 26 июня, твоё письмо меня, наконец, нашло. Видать, остальные твои письма с сорокового года по дороге пропали. Кстати, обратил внимание на дату внизу, 22 февраля сего года. Ты, верно, и не знала в своей глуши, но число это великое и историческое. Именно в этот день здесь у нас в Париже официально началась Февральская революция. Поразительное совпадение! Французы смещали своего последнего короля, а ты в это же самое время садилась за письмо ко мне.

     Стих про водку и ставриду мне понравился. Хочу особо отметить правильность построения рифмы. Хотя написать «водкою» вместо «водкой» не совсем грамотно, да и рифмовать «обиду» со «ставридой» — это, право, всё равно, что «любовь» с «морковью».

     Что касается твоих младших братьев с их «Рыбка, рыбка, где твоя улыбка?» — это поразительный пример отсутствия мужского воспитания и дворянского такта. Если я сегодня не смогу добраться из Сент-Антуанского предместья до центра Парижа, например, до моста Сен-Мишель, и если мне доведётся побывать на родине, то о ситуации с мальчиками я обязательно поговорю с твоей маменькой Дарьей Михайловной.

     Если ты когда-нибудь прочитаешь этот ответ, то наверняка подумаешь, отчего я у всех вокруг с таким упорством спрашиваю, как добраться до центра. Наташенька, картина эта являет собою зрелище одновременно величественное и нелепое. Я сижу в Сент-Антуанском предместье на мешках с землёй, вокруг свистят пули правительственных войск, французские пролетарии перезаряжают ружья. А я с истинно русским занудством на смеси французского с нижегородским и подмосковным, который я вообще изучал по немецким учебникам (по немецким, Карл!), донимаю каждого пробегающего мимо повстанца вопросами: «Скажите, любезный, а мост Сен-Мишель отсюда далеко? А если через набережную завернуть, там кордоны стоят?» В конце я почему-то постоянно добавляю единственную фразу, которую я могу произнести по-французски без ошибок, а именно: «Je ne mange pas six jours. (Я не ем шесть дней). Повстанцы крестятся, принимают меня за поляка, крутят пальцем у виска и орут, что из этого тупика живым уже никто не выйдет. Впрочем, я не обижаюсь. Тут все голодные. Просто я не вижу никакого смысла в том, чтобы погибнуть в этой рабочей подворотне под аккомпанемент французской брани. Если уж мне суждено пасть за свободу, то делать это нужно исключительно в центре Парижа, на фоне Нотр-Дама, с красивым видом на Сену, чтобы всё выглядело идеально. Погибать на окраине на мешках — это, право, такой же поэтический грех, как и твоя рифма «обида – ставрида».

     Но, Наташенька, вернёмся к своим баранам (или волам… это я на Волынцева намекаю). Идеалы идеалами, ставриде — ставридово, водке — водково. Июньские дни эти рабочие окончательно испортили, впрочем, как и февральскую революцию. Знаешь, к какому выводу я пришёл? Что в России, то и во всём мире происходит. Хотят как лучше, а получается — как всегда. А «как всегда» — это значит «на авось».

     Итак, почти полдень. Кавеньяк напирает. Страшно хочется есть. Свою угличскую колбасу, которую я вёз с собой из России, как память, я съел ещё в феврале после февральской революции. (Наивный. Думал, что буду только нюхать её, ностальгируя... как дух немытой России).
     Пришлют ли из Руана подмогу — бог весть.

     Умоляю, попроси у маменьки, или у господина Лежнева, ну или стащи у Дарьи Михайловны из комода хотя бы рублей сто ассигнациями. Я в долг прошу. Верну! Пришли на дорогу до России. Мне многого не надо. Хоть третьим классом, хоть в вагоне для скота. В рот не лезут ни лягушачьи лапки, ни сам Париж.

     Про тайгу и белок идея красивая, философическая, но там совершенно дикий климат, а я человек хрупкой душевной организации и здоровья, хоть и неприхотливый. Так что надо будет обмозговать.

P.S. Если поеду назад, то через Восточную Европу. Но и там бардак страшный. Тут вообще никто ничего не понимает. Вроде на дворе лето, а все вокруг про какую-то «весну народов» толкуют. Подумываю сделать остановку в Польше и увлечь их идеей повсеместного просвещения. Меня всё равно за поляка принимают.

P.P.S. Встречай меня в Калише. Если ты не в курсе, это всё ещё самый первый наш приграничный город на прусском кордоне, где меня наконец перестанут донимать этой «весной народов». Умоляю, захвати хоть какую-нибудь еду. Согласен на 200 грамм водки и хвост ставриды.

Вечно твой, любящий.
Д.Н.Р.
Писано на мешках 26 июня 1848 г.
Париж. Сент-Антуанское предместье

От автора:

     Очевидно, Рудин уехал из России до того, как началась реформа Канкрина. Он шатался по Европам, полностью оторванный от реальности, и вообще был ни сном ни духом, что на родине старые бумажки уже пять лет как превратились в ботву. После реформы 1843 года в ходу были исключительно государственные кредитные билеты, которые жёстко обменивались на серебро. Представляете, этот великий мыслитель, философ и экономист, сидя на мешках, с умным видом и экзистенциальной тоской, сквозящей в каждой букве, умоляет прислать ему именно ассигнации, потому что в его застывшей картине мира других денег в России просто не существует! То есть Наташа в 1848 году переписывает старые новости про Лермонтова, а Дима в ответ требует старые, несуществующие деньги. Они нашли друг друга.
     Впрочем, в плане ста рублей ассигнациями Дмитрию Николаевичу крупно повезло. На билет в вагоне для скота и мешок сухарей сквозь охваченные революциями Европы ему в реальности требовалось всего около 15 рублей новыми кредитными билетами. Дарья Михайловна, чертыхаясь, выдала Наташе из комода сторублёвую ассигнацию, которую сама искренне считала бесполезным хламом. Однако в банке при отправке перевода этот старый фантик официально обменяли по грабительскому курсу три с половиной к одному, что превратило его в 28 рублей 57 копеек чистым серебром. В итоге наш неприхотливый гений не просто оплатил свой скотовоз, но и получил двойной запас денег, на которые умудрился с комфортом шикануть в дороге. Настоящий третий том «Мёртвых душ», где торгующий призраками прошлого Рудин случайно оставил в дураках прожжённую Дарью Михайловну Ласунскую.

Этот текст будет перенесён в раздел "Дмитрий Николаевич Рудин"
Читайте "Усохшая хандра"