Субботин 10 - 12

Глава 10
Прибытие Геронтия в Москву и пребывание здесь.– Наблюдение над ним, устроенное правительством.– Отъезд из Москвы и арест.– Допросы.– Решение его дела.

Геронтий выехал из Белой-Криницы в первой половине января 1847 года. В качестве послушника, для услуг в пути и в Москве, он взял из монастыря монаха Дионисия, который был русский же выходец, земляк Павла, т.е. валдайский уроженец, Дмитрий Иванов. По пути они останавливались в Черновцах и во Львове: здесь, во Львове, 2 (14) февраля они выправили австрийские паспорты, – Геронтий на имя торговца Левонова, а Дионисий – на имя Абрама Ушакова. С этими, по форме правильными, паспортами они безопасно проехали границу и так же безопасно рассчитывали путешествовать по России, жить в Москве и устроить там все свои дела. На пути они останавливались на несколько времени в Киеве, у купца Конона Булышкина, старообрядца, очень преданного белокриницким деятелям, чрез посредство которого у них велись сношения с Москвой и другими местами особенно по переправке посылок и грузов, следовавших в Белую-Криницу. И на сей раз, кроме главного дела – утверждения в киевских поповцах преданности новой иерархии, Геронтий, конечно, вел переговоры и советовался с Булышкиным о удобнейших способах пересылки в Белую-Криницу чрез его посредство денег и разных вещей, какие будут собраны в Москве. В Москве Геронтий для большего удобства сношений с главарями поповцев Рогожского Кладбища и для большей безопасности от всяких подозрений на его счет остановился со своим спутником не у кого-либо из знакомых богатых старообрядцев, имевших в Москве большие дома, а на Орловском подворье, в Замоскворечьи (Якиманской части), у дворника-старообрядца Ильи Савельева, где обыкновенно останавливались приезжие иногородные торговцы-раскольники.

Устроившись таким образом, Геронтий принялся за дело, ради которого предпринял путешествие в Москву. На подворье бывал он редко, – большую часть времени проводил в свиданиях и беседах с главными лицами из московских старообрядцев. Беседовал, разумеется, всего более о новой иерархии и о том, как необходимо московским поповцам скорее заимствоваться от нее архиерейством и священством; приходилось решать разные, высказываемые некоторыми из поповцев, особенно единомышленниками и последователями Ивана Александрова, недоумения и сомнения относительно Амвросия. Ближайшим последствием этих бесед была посылка В. В. Борисова с Жигаревым в Белую-Криницу. Другим, наиболее важных для Геронтия делом в Москве служило приобретение необходимых для митрополии церковных и иных принадлежностей, о чем и Павел с своей стороны постоянно напоминал ему в письмах, делая указания, что именно требуется приобрести, особенно же изыскание и получение денежных средств на устройство монастыря, на жалованье Амвросию, на содержание его с семейством, а также и монастырской братии, наконец для покупки земель, столь необходимой ради обеспечения митрополии фундусом. О своих успехах и неудачах в Москве Геронтий аккуратно извещал монастырь в письмах к Павлу и казначею монастырскому Дорофею. Часть собранных денег и вещей он поспешил отправить в Белую-Криницу чрез посредство Булышкина; остальное намеревался доставить сам, лично

Так прожил Геронтий в Москве более трех месяцев, и во второй половине мая, именно 27 числа, намерен был выехать в обратный путь, о чем и известил письмом инока Павла. Между тем около двух уже месяцев над его жизнью и занятиями в Москве производился бдительный надзор особым, назначенным от правительства, чиновником, и решено было арестовать его в удобное для того время.

Учреждение раскольнической иерархии за границей русскими беглецами-монахами долго оставалось тайной для русского правительства. Все, известные читателям, сложные подробности хлопот, предпринятых по этому делу и совершенных Геронтием, Павлом и Алимпием в Черновцах, Львове и Вене, не исключая и самого представления двух раскольнических депутатов, беглых русских раскольников, австрийскому императору Фердинанду, разным эрцгерцогам и министрам, все их похождения в Константинополе и особенно продолжительные сношения с Амвросием, бегство этого последнего из Турции и затем пребывание в Вене, представление тому же императору Фердинанду и разным высокопоставленным лицам, – все это прошло совершенно незамеченным для наших послов и консулов в Австрийской империи и в Турции; никаких дипломатических сообщений наше министерство иностранных дел не получало от своих агентов в Вене и Константинополе о столь важном и громком деле, как похищение раскольниками митрополита из-под власти константинопольского патриарха и учреждение собственной митрополии в Буковине с разрешения самого австрийского правительства, ради враждебных против России целей явно потворствовавшего лукавым замыслам нескольких раскольнических монахов, русских беглецов, выдавших себя, как знало и само это правительство, за природных липован, состоящих под австрийским подданством138. Между тем, еще в 1846 г. собрал довольно точные сведения о раскольнических замыслах относительно учреждения архиерейской кафедры в Белой-Кринице и даже сделал весьма основательные предположения, что будет приобретен для занятия этой кафедры какой-нибудь из безместных греческих архиереев, которые во множестве проживали в Константинополе, путешествовавший именно для изучения быта заграничных раскольников чиновник министерства внутренних дел, известный ученый Н. И. Надеждин, и изложил свои наблюдения и соображения в весьма любопытной и основательно составленной официальной записке“139. Но записка эта до февраля 1847 года, повидимому, не была представлена министру, и первые сведения об учреждении белокриницкой иерархии получены были правительством только в январе этого года из донесения московского митрополита Филарета Святейшему Синоду о полученных им частным путем известиях, что за границей у раскольников учреждена архиерейская кафедра, и из довольно подробной записки об ее учреждении, около того же времени присланной министру народного просвещения львовским корреспондентом Археографической Комиссии – Д. И. Зубрицким: при отношениях от 11 и 12 января то и другое сообщение препровождены были в министерство внутренних дел, которым вскоре после того получено было подобного же рода известие от киевского военного генерал-губернатора, на основании показания, данного одним из заграничных выходцев: тогда наконец все эти сведения подтвердил и дополнил Надеждин, представивший свою записку. Свод всех сих сведений, с собственными по их поводу заключениями и соображениями, тогдашний министр внутренних дел Л. А. Перовский представил 9 февраля в секретный комитет по делам раскола. А 28 февраля из III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии сообщено и министру иностранных дел об учреждении в Буковине раскольнической архиерейской кафедры140. Таким образом уже только в начале 1847 г., и первоначально из частных донесений, наше правительство узнало наконец о событии такой чрезвычайной важности для русской церкви и русского государства, как учреждение за границей самостоятельной раскольнической архиерейской кафедры, тогда как можно было бы узнать о нем гораздо раньше, во-время принять меры против преступных замыслов и хлопот раскольников, тянувшихся целые шесть лет, остановить дело в самом начале и тем пресечь крайне прискорбные последствия его для церкви и государства, доселе не прекращающаяся141.

Так как известия о существовании за границей раскольнической митрополии, устроенной именно русскими раскольниками, начали появляться чаще и чаще, то 12 марта, чрез шефа жандармов графа А. Ф. Орлова, было объявлено министру внутренних дел, что Государь Император „признает необходимым привести в известность, в чем именно состоят сношения наших раскольников с раскольниками, живущими за границей, и положить преграду сим сношениям“. Ближайший надзор за точным исполнением Высочайшего повеления возложен был на министра внутренних дел, а шефу жандармов повелело оказывать министру всевозможные содействия. Для лучшего успеха их в этом деле сообщено было почтовому ведомству, чтобы письма наших раскольников в Серет, в Белокриницкий монастырь а оттуда в Россию под разными адресами, перелюстровывать и сообщать в копиях министерству“142. Благодаря таким мерам скоро обнаружилось и присутствие Геронтия в Москве. Это было весьма важным открытием. От Геронтия и из наблюдений над его действиями в Москве надеялись получить наиболее верные и наиболее подробные сведения относительно учрежденной за границею раскольнической митрополии, и потому из министерства внутренних дел последовало распоряжение учредить за ним бдительный секретный надзор, предоставив ему в то же время полную свободу действовать и вести сношения с московскими раскольниками143. Для наблюдений этих назначен был именно состоявший при министерстве надворный советник Мозжаков, „на которого во всех отношениях можно было положиться“144.

Это был действительно чиновник вполне преданный своему делу, весьма искусный и энергичный, а что всего важнее – редкой добросовестности и неподкупности. Со всем усердием приступил он к исполнению возложенного на него поручения. Занявши, под именем торговца, комнату на Орловском подворье, соседнюю с помещением Геронтия, он вместе с другими, бывшими в его распоряжении, агентами бдительно следил за всем, что делается у этого последнего, – кто посещает его, о чем ведутся беседы, равно как наблюдал за ним во время отлучек из квартиры, – куда, к кому и на долгое ли время уходит, когда и с чем возвращается145. О своих наблюдениях аккуратно, изо дня в день, посылал он письменные донесения в Петербург своему начальству146. На основании этих донесений министр внутренних дел мог уже во Всеподданнейшем докладе 16 апреля объяснить, что открыты весьма любопытные подробности“ дела, как-то: „имена главных московских раскольников, чрез которых производятся заграничные сношения, делаемый сбор денег и приготовление разных церковных утварей для отправления за границу под распоряжением Геронтия, переписка его с Казанью, Курском, Валдаем и другими городами и получение оттуда пожертвований деньгами и вещами; отправление из Москвы в Австрию депутатов для разрешения возникшего между раскольниками религиозного спора, и т. п.“147. В том же докладе министр выразил свое мнение, что „успех сделанных открытой зависел единственно от того, что ни австрийский выходец, ни московские раскольники не имели ни малейшего подозрения, что за ними непрерывно следят и наблюдают“, почему и нужно для продолжения успеха продолжать неизменно тот же способ действования, воздерживаясь от всякого употребления обыкновенных мер полицейского вмешательства“. Император Николай Павлович на этом докладе собственноручно надписал: „Ежели с одной стороны подобное тайное наблюдение представляет некоторые пользы, то с другой стороны явные уже действия раскольников и дерзость их требуют решительных ныне же мер, дабы зло не расплодилось так, что силой придется останавливать“148. Вскоре после этого Мозжакову послано было открытое предписание от начальника III отделения собственной Его Величества канцелярии, которым он мог требовать от московского жандармского начальства людей в свое распоряжение на случай арестования состоящих под его наблюдением лиц. В первых числах мая от Мозжакова получено было известие, что Геронтий и его спутник начинают собираться в обратный путь. В виду этого министр внутренних дел во Всеподданнейшем докладе 5 мая, по соглашению с графом Орловым, предлагал следующие дальнейшие мероприятия относительно состоящих под наблюдением заграничных раскольнических агентов: 1) „так как они намереваются скоро выехать обратно, то поспешить предписанием об их задержании; 2) задержание это произвести не в Москве, дабы не возбудить тем тревоги между московскими раскольниками, а также и для того, чтобы сказанных агентов захватить со всеми вещами и бумагами, которые они могут взять с собою; 3) посему распорядиться, чтобы задержание произошло в дороге, там, где это признано будет удобнее149, и притом сколь возможно осторожнее, без огласки; 4) задержанные лица со всем, что найдется при них, немедленно препроводить в С.-Петербург; 5) для сего имеющему произвести сие чиновнику дать в помощь секретно двух жандармов, которые и привезут сюда обоих преследуемых выходцев“. Император Николай Павлович одобрил эти предположения и собственноручно написал: на докладе: „Исполнить, доставив прямо к нам в штаб150. Между тем из Москвы в то же самое время Мозжаков извещал, что он тайно сопровождал Геронтия и Дионисия в их поездке на богомолье в Троицкую Сергиеву лавру, что по возвращении оттуда Геронтий начал ускорять свои сборы к отъезду, вообще стал обнаруживать особенное беспокойство и истреблять все получаемые им бумаги немедленно по получении, так как приметил производимые над ним бдительные наблюдения, и что поэтому он, Мозжаков, 6 мая обращался к московском у жандармскому начальнику генералу Перфильеву с просьбою оказать ему, на основании имеющегося у него открытого предписания, содействие к задержанию Геронтия и Дионисия, но генерал Перфильев не нашел себя в праве исполнить его просьбу без определенного именно на сей случай приказания151. Такое приказание после Всеподданнейшего высочайше утвержденного доклада 5-го мая было уже отправлено в Москву от шефа жандармов, о чем извещен был и Мозжаков, который мог теперь беспрепятственно воспользоваться помощию жандармского начальства, когда найдет нужным приступить к арестованию заграничных выходцев.

Геронтий действительно приметил наконец, что находится в Москве под бдительным полицейским надзором Еще 1-го мая писал он Павлу в Белую-Криницу „живем в номере между обеих сторон окружены неблаговолящими нашего подряда, и мастерам стараются воспрепятствовать: но Бог милостив“152. А 12 числа ему же писал еще подробнее: «Теперь уже к выезду паспорты получены, и на сей неделе, аще Господь поможет, то уже совсем соберемся и выедем; а чем выезд наш закончим, о том мы и сами не знаем: человек около двадцати, кои нам известны, а более неизвестных, даже два квартальные (?) секретно в простой одежде весьма строго подсматривают и не дают нам свободы отходить до торга, – на что уже, – пойдем к военному губернатору в его канцелярию для получения пасов, а они и туда следят. А чего они достигают, тому мы не известны. А живут около нас, рядом, в номерах – помянутый квартальный153 и унтер-офицер и пр. А одежду носят мещанскую и купецкую, и объявляют, якобы по коммерческим делам, и род жизни сказывают, кто тульский, калужский, кто смоленский купец: а дух и смысл у всех один“154. Итак, Геронтий в последнее время пребывания в Москве озабочен был примеченным бдительным надзором полиции за его действиями; но особенно не беспокоился, имея правильный заграничный паспорт и беспрепятственно получив из канцелярии московского военного губернатора документы на выезд за границу. Отъезд назначен был, как писал он Павлу, „непременно 27 числа“155; против этого срока он промедлил только один день, и 28 числа ночью действительно выехал вместе с Дионисием, казалось, вполне благополучно за московскую заставу по пути к Туле. Но здесь, за заставой, его встретили два экипажа тройками, в которых он приметил жандармов и которые неотступно сопровождали его потом более ста верст, до самой границы Московской губернии с Тульской. В Тульской губернии, на первой же почтовой станции, 29 числа, Геронтий и Дионисий были арестованы со всеми находившимися при них вещами, и в сопровождении жандармов, согласно Высочайшему повелению, отправлены в Петербург. Обратно через Москву их провезли ночью 30 числа“156.

В Петербурге Геронтий и Дионисий были помещены, каждый особо, в здании существовавшего тогда III отделения собственной Е. И. В. канцелярии.