9. Возьми

Эстонская ССР. Гараж совхоза «Punane Kiir». 1 ноября 1975. 3:44
Михалков глянул на часы.
За треснувшим стеклом светящиеся стрелки показывали без пятнадцати четыре.
«Восход Венеры...» — мелькнула в голове абсолютно бесполезная информация, которую он почерпнул из отрывного календаря утром теперь уже вчерашнего дня.
Какая, к чёрту, Венера!
Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать полтора вдоха.
Сначала — оглушительный грохот.
Ворота гаража с вырванными с корнем петлями рухнули внутрь, подмятые под себя серо-чёрно-зелёной массой.
Их были сотни. Все, кого поднял Барон во исполнение древней клятвы.
Из их глоток вырывался единый, нечеловеческий вопль — не ярости, не боли, а пустоты.
Михалков, не раздумывая, ринулся навстречу вторжению, сжимая в руке клинок.
И оружие снова не подвело. Каждое его движение было коротким и точным.
Он рубил, резал, колол.
Мертвецы, натыкаясь на лезвие, замирали с тихим шипением и начинали рассыпаться, превращаясь в серый, уносимый сквозняком пепел.
Рука Михалкова онемела от бесконечных взмахов.
Он уже не чувствовал рукояти — лишь тупую боль, отдающую в плечо.
Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, с каждым ударом выбивая последние крохи сил.
Рядом, отчаянно отбиваясь топором, сражался Кярп. Его атаки были грубее, неэффективнее.
Он ломал кости, отшвыривал противников, но те, едва упав, снова поднимались сращивая переломы и затягивая раны.
Но этого хватало, чтобы отвлечь на себя ярость нечисти и дать время на решающий удар Михалкову.
Островок безопасности стремительно таял. Врагов было слишком много.
На смену десяти уничтоженным сразу накатывалось двадцать новых.
И в этот самый момент, когда, казалось, следующая волна наконец сомкнётся над ними, погребая под собой, всё замерло.
Вой прекратился. Внезапно воцарилась звенящая, давящая тишина.
Толпа расступилась, образовав коридор. Раздались шаги. Твёрдые, мерные, неспешные.
Он был высок и худощав — не тощ от голода, а поджар и жилист, как тренированная борзая.
Его одежда — причудливый анахронизм из бархата и атласа угольной черноты, напоминавший и о рыцарских плащах, и о современном офицерском покрое.
Это был оживший портрет аристократа ушедших веков.
Узкое лицо с тонким носом и выразительной гордой переносицей придавало ему сходство с хищной птицей.
Из-под высокого лба смотрели светлые, почти прозрачные глаза неземного, ледяного голубого цвета.
Их взгляд был абсолютно спокоен, лишён злобы — в нём читалась лишь холодная, многовековая правота.
Волосы цвета пшеницы, тронутые сединой у висков, были аккуратно зачёсаны назад.
Но больше всего поражали усы — пышные, лихие, гусарские в сочетании с аккуратной остроконечной бородой.
Это было лицо человека, который мог, одновременно цитировать Шиллера и отправлять людей на виселицу.
На его шее висел тот самый серебряный медальон.
Овальной формы, он был размером с куриное яйцо и отливал тусклым светом, как будто внутри был заключён кусочек полярного сияния.
На его поверхности был выгравирован странный чёрный крест — не христианский, а замысловатый геометрический узор, напоминающий то ли изломанную свастику, то ли схему астрономического прибора.
Барон поднял руку в перчатке. Даже тени и воздух — всё застыло в немом ожидании его воли.
— А вот и сам наследник нарисовался, — хрипло бросил Михалков, сжимая рукоять меча.
Барон посмотрел на Михалкова не с ненавистью, а с интересом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.
Он заговорил, весомо и размеренно, на идеальном русском без малейшего акцента.
— Вы правы, я пришёл за своим наследством. «Blut erbt das Land» — девиз моего древнего рода. «Кровь наследует Землю».
Барон с театральной чопорностью обвёл жестом замершие ряды своих приспешников, а затем, с тем же лёгким презрением, указал на Кярпа и Марта.
— Вот оно, моё наследство.
— Посмотрите на них, Александр Васильевич. Смотрите внимательно на этот Abschaum — отбросы.
Они веками рождались лишь для того, чтобы служить. Рабский сброд.
Они — почва. Мы с Вами — другое. Те, чья воля к власти делает нас хозяевами. Кто выковывает из гнилой руды болот сталь.
— Я вижу в Вас. Тот день в Будапеште. Он выжжен в Вашем взгляде.
Я могу его вырезать, как хирург. Раз — и нет. Вы будете спать спокойно. Впервые за сколько? Тридцать лет? Вы обретёте покой.
— Или... Вы можете взять то, что Вам по праву принадлежит.
Вы будете править здесь не по бумажке из обкома, а по праву сильного.
Вы смените этот дешёвый пиджак на более подходящие вашему статусу одежды.
Вы будете не жалким председателем совхоза. Вы будете настоящим Господином этой земли. Ваше слово будет законом.
Ваша воля будет приводить в движение тысячи этих жалких душ. Здесь наконец-то будет порядок. Ваш порядок.
Примите свою судьбу, Александр Васильевич. Станьте частью вечности.
— Also, — он протянул руку, не отрывая взгляда от меча, — у вас есть кое-что, принадлежащее мне. Будьте любезны вернуть это законному владельцу.
Михалков внимательно выслушал, перевёл взгляд на клинок в своей руке, потом на барона. На его губах появилась кривая усмешка.
— Ваше благородие... Да пошёл ты на ***.
Барон не злился. Он кивнул с оттенком... уважения? Нет, скорее, с признанием факта.
— Жаль. Очень жаль, Александр Васильевич. Я видел в Вас волю, что заставляет мир склоняться перед сильным.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по Михалкову — от острия меча вверх до лица — и остановился, глядя прямо в глаза.
— Ваше упрямство... оно достойно если не похвалы, то признания. Вы выбрали солдатскую честь вместо власти. Глупость? Без сомнения. Но... моё почтение.
Он медленно поднял руки, и тени вокруг сгустились.
— Что ж... Die Jagd ist er;ffnet. ^1
Стены гаража поплыли и растворились, открывая безжизненную серую ледяную пустыню.
Ландшафт где горизонт скрыт в густом тумане.
Мир «чёрного солнца».
Орды мертвецов, теперь уже в виде бесплотных теней, начали свою атаку из самой этой мглы.
Михалков и Кярп отбивались спиной к спине.
Меч Михалкова рубил, заставляя их на мгновение рассеиваться с визгом, но они снова сходились.
Топор Кярпа был бесполезен. Они были обречены.
Март в центре своего безумного сооружения говорил с землёй, как это делали в дохристианской древности.
— Minu Maa, kuule mind! — его хриплый шёпот перекрывал вой ветра. — See veri on sinu veri! See v;im on sinu v;im! V;ta tagasi! ^2
Небольшим острым talunuga ^3 он резко чиркнул по своей шее слева.
Затем приложил сначала левую, а затем — отпустив нож — правую руку к ране, из которой пульсирующим фонтаном била кровь.
Не чтобы остановить кровотечение, а напротив, набрать эту кровь в ладони и полить ею камень.
Кровь дымилась синим, стекая по камню.
Он предложил земле себя в обмен на разрыв договора. И его жертва была принята.
Барон вдруг замер. Его уверенность исчезла, сменившись удивлением, а затем — первым за сотни лет страхом.
Он чувствовал, как его власть тает. Его «вечность» дала трещину.
— Nein! Wie wagst du... Du... Gesindel! ^4
В этот момент Михалков увидел свой единственный шанс. Он посмотрел на меч в своей руке.
Он знал, что должен сделать. Это уже не была битва, а ритуал, который нужно завершить.
Кярп, шокированный поступком Марта, в безумной отваге бросился на барона.
Его отбросило как тряпичную куклу невидимой силой, сжавшей воздух в бетонную стену, взрывной волной из чистой тьмы.
Это дало Михалкову бесценный миг. Поворачивая клинок, он с силой вонзил его в камень, прямо посреди той самой надписи, прямо в лужу крови Марта.
На удивление клинок не отскочил, не сломался, а вошёл в камень, как в плоть, встречая лишь упругое сопротивление.
Михалков чувствовал, как его душа, живое тепло, вытекает из его тела через лезвие в камень и дальше в землю, оставляя внутри лишь холодную пустоту.
На дне нарастающего оцепенения, помимо воли и разума, возникло странное чувство — не покой, а убеждённость.
Знакомое, но почти позабытое чувство железной, неопровержимой правильности происходящего.
Пространство заполнил тихий звук — великий всепроникающий хруст, будто ломалась сама ось мира. Тени выли и рассыпались в прах.
Барон издал нечеловеческий крик бесконечной потери. Свечение его медальона погасло.
Его одежда начала распадаться, рассыпаться на мелкие чёрные песчинки. Затем и он сам.
Его последний взгляд на Михалкова был лишён ненависти — лишь то же леденящее душу непонимание.
Михалков упал на колени, жизнь покидала его. Его взгляд встретился с умирающим Мартом.
— Айтах, сыбер... ^5 — выдохнул Михалков те немногие эстонские слова, что он знал.
Март, уже почти ушедший, успел кивнуть и улыбнуться.
***
Кярп стоял в оцепенении, единственный живой.
Тишину наполнил тёплый, золотистый свет. Из мрака теней поднялись сотни силуэтов.
Они больше не были ужасны. Это просто люди. Они смотрели на Кярпа с облегчением и благодарностью.
Один из них — молодой, немногим старше Тоомаса, мужчина в очках — подошёл ближе.
Он молча протянул Кярпу пожелтевшую фотографию и растворился в дымке.
Потусторонний туман растаял, обретая очертания бетонных стен гаража. Реальность вернулась. В сером свете утра лежали груда камней и два безжизненных тела — Марта и Михалкова.
Кярп рассмотрел пожелтевший снимок. Дети и школа на фоне. На обороте чернилами выведена кривая надпись: «Meie armsale ;petajal, 1939.a.»


1. Да начнётся охота (нем.)
2. Земля моя, услышь меня! […] Эта кровь — твоя кровь! Эта сила — твоя сила! Забери обратно! (эст.)
3. От эст. talu — хутор, nuga — нож, универсальный хозяйственный нож, эстонский аналог финского пуукко.
Простой надежный инструмент с фиксированным клинком, типичный для сельской местности Эстонии.
Чаще всего изготавливался кустарно и был неотъемлемой частью быта хуторян.
4. Нет! Как ты смеешь... Ты... смерд! (нем.)
5. Русская фонетическая передача эстонской фразы «Ait;h, s;ber» — «Спасибо, друг/товарищ».