Субботин

О прибытии их немедленно доведено было до сведения Государя, и тогда же следствие и дознание о них поручено было произвести состоявшему при министерстве внутренних дел действительному статскому советнику И. П. Липранди, как чиновнику особенно опытному и искусному в делах этого рода157. Следствие тянулось около двух месяцев, несмотря на то, что Липранди почти каждый день, а иногда и по нескольку раз в день, имел свидания с подсудимыми и вел расспросы, как ему казалось, с необыкновенным искусством158. Причина, почему следствие по столь важному делу тянулось так долго без желанных результатов, заключалась в характере обоих подсудимых, обнаруживших замечательную твердость в неуклонном исполнении своего заранее условленного плана, как и что отвечать на следствии соответственно имеющемуся у них австрийскому паспорту. Дионисий, по словам следователя, видный, здоровый мужчина „с быстрыми глазами, но взглядом не всегда прямым“, с первого же раза обнаружил ловкость в ведении разговора, твердость характера и проницательность; а особенно сильное впечатление произвел на следователя сам Геронтий, о котором он отзывается вообще весьма сочувственно. Вот как именно описывает его г. Липранди: „Геронтий был среднего роста, сухощав, с маленькой редкой бородкой, как и на голове, темных волос, несколько с проседью159; лицо продолговатое; физиономия чрезвычайно привлекательная, на которой изображалось смирение, никогда не изменявшееся (?); голос тихий, глаза карие, небольшие, но весьма живые; говор плавный, рассчитанный, память большая, и вообще он мне показался, как с первого раза, так и в продолжение всего времени, человеком умным, хитрым и вместе с тем твердым“160. Между прочим и под влиянием таких впечатлений, произведенных личностью Геронтия, следователь озаботился обставить его пребывание под арестом всеми возможными удобствами161, и допросы, вернее беседы с ним вел, обыкновенно за чаем. Геронтий при этом ловко уклонялся от всяких щекотливых вопросов, и особенно поражал следователя обильно приводимыми текстами из священного писания и отеческих творений, чем поставлял его, как „очень мало сведущего в богословии“, в большое затруднение. Г. Липранди решился даже пригласить для состязания с Геронтием на текстах Н. И. Надеждина, как получившего основательное богословское образование в духовной академии. Беседа, действительно, состоялась и „продолжалась около двух часов“, при чем г-ну Липранди показалось, что Геронтий едва ли не одержал победы“ над Надеждиным, „по крайней мере изобилием приводимых им текстов сравнительно с теми, которыми возражал“ последний162. Следствием предположено было достигнуть уяснения следующих вопросов относительно подсудимых: 1) кто они такие, действительно ли русские беглецы, когда бежали и какое имеют теперь звание? 2) зачем приехали теперь в Москву и зачем приезжали прежде неоднократно в Россию? 3) с кем из русских раскольников и какие имели сношения? 4) найденные при них деньги и предметы, имеющие по преимуществу церковное употребление, где ими куплены и для чего? Единственной материальной уликой против Геронтия и Дионисия могли служить только эти взятые при них вещи, и особенно могли бы служить письма, если бы такие оказались. Понимая такое значение писем, Геронтий, напуганный бдительными за ним наблюдениями в Москве и предвидя опасность путешествия, перед отъездом истребил всю имевшуюся у него корреспонденцию, а наиболее нужные и важные письма передал, без сомнения, кому-либо из близких московских знакомых на хранение: поэтому никаких писем и бумаг, которые могли бы служить уликой его действительного звания и действительных целей его приезда в Москву, при нем не оказалось163. О взятых же при арестовании книгах и вещах церковного употребления164 оба подсудимые одинаково объясняли, что они частию куплены, частию пожертвованы разными лицами из старообрядцев для их старообрядческих церквей за границей, а кем пожертвованы, того они сказать не могут. Затем, на все тонкие вопросы Липранди по прочим пунктам оба подсудимые отвечали, что они, как значится и в паспорте, природные буковинские жители, занимающиеся торговлей, и к духовному званию не принадлежат; в Москву приезжали для покупки разных нужных им вещей; а с кем из московских и русских старообрядцев находились в сношениях, объявить не могут, так как связаны словом хранить это в секрете165. Наконец, после долгих бесплодных расспросов и бесед с подсудимыми, следователь решился прибегнуть к хитрости, и сначала употребить ее в сношении с Дионисием. Он объявил этому последнему, что его товарищ, мнимый Левонов, как человек разумный, во всем признался, сказал о себе, что он архимандрит Белокриницкого монастыря и приезжал в Москву по делам новоустроенной в Белой-Кринице старообрядческой митрополии, при этом сказал некоторые подробности о митрополии и живущих там лицах, будто бы сообщенные уже самим Геронтием при его чистосердечном признании. Уловка не удалась. Дионисий твердо держался своих прежних показаний и прибавил, что Левонов может говорить о себе, что хочет, а он знает его не архимандритом, а купцом, как знают его и все. Удачнее был другой опыт, где г. Липранди прибег, по собственным словам его, „к рассчитанной внезапности, в важных случаях допускаемой и ему не раз удававшейся“. Это было вслед за описанной, неудавшейся попыткой вызвать признание от Дионисия. Прямо от него г. Липранди перешел в помещение Геронтия, велел подать чай и завел по обычаю разговор, в котором прямо объявил собеседнику, что он, Геронтий, совсем не торговец, а старообрядческий архимандрит, что об этом имеются достоверные известия и что напрасно он не говорить правды, так как его запирательство может иметь для него весьма тяжелые последствия. Геронтий продолжал утверждать, что он купец, как значится в его паспорте, и что это может засвидетельствовать, „весь город Черновцы“; однако приметно было, что слова следователя смутили его, – „чай в блюдечке, которое он держал, значительно заколыхался“. Что произошло далее, о том приводим рассказ самого г. Липранди. „Увидев, что Геронтий значительно взволнован, – пишет г. Липранди, – чтобы не дать ему успокоиться, я подал условленный знак. Дверь, находившаяся сзади кресел, на которых сидел Геронтий, отворилась и жандармский офицер ввел Ушакова (Дионисия). Я встал (Геронтий, обернувшись, посмотрел и тоже встал) и, подходя к Ушакову, возвысив несколько голос, сказал: Видишь ли, отец Геронтий умнее и набожнее тебя, – он сказал, кто он и кто ты: ты инок Дионисий“. И не дав обоим опомниться, я продолжал: „что же ты стоишь, не подходишь под благословение? Ушаков почти бросился к Геронтию, стоявшему от него шага на четыре, сделал земной поклон к ногам и не подымал головы“.

„Что же вы, о. Геронтий, не благословляете его?“ Это было тотчас сделано: оба облились слезами. Осеняя себя повторительным (?) крестным знамением, Геронтий не в силах был стоять, опустился в кресло. Все это, с появления Ушакова, едва ли продолжалось более минуты. Геронтий, придя несколько в себя, перекрестился и, обратившись ко мне, сказал нетвердым голосом: „гораздо легче на душе“. Перекрестил Ушакова, который сделал три земные поклона к ногам Геронтия, сказавшего какие-то молитвенные слова, и я отпустил первого, вполне довольный удавшимся расчетом“166. Удаче всего более способствовала, конечно, неожиданная встреча двух товарищей по несчастию, старца и послушника, так долго не видавших друг друга и жаждавших свидания, ничего не знавших и постоянно занятых мыслию о судьбе сотоварища. Следователь же „вполне доволен“ был тем, что достигнул главного, – признания со стороны подсудимых, что их паспорты фальшивые, хотя и правильны по форме, что они не те лица, какими значатся в паспорте; затем он надеялся уже легко достигнуть от них точного показания и по всем другим пунктам. Однако словесного признания было недостаточно, – надобно было получить от Геронтия письменное показанье о его личности и о цели его приезда в Москву. Липранди и предложил ему это сделать. Геронтий согласился и только спросил: как и что писать? Следователь предоставил ему писать как и что хочет, прибавив только, чтобы писал по совести, так как Государь великодушен и оценит искренность показания. Тут Геронтий первый раз услышал, что его делом интересуется сам Император Николай и „с удивлением спросил: неужели Государь будет знать?“ Потом сел, перекрестился, и начал писать. Это было после обеда, который подали в ту же комнату, где происходил допрос, и который вместе с Геронтием разделил и Липранди, решившийся не оставлять его до тех пор, пока не получит от него письменное показание. В час пополуночи Геронтий кончил свою работу и вручил г. Липранди показание, изложенное в форме письма на его имя: оно, по собственным словам Липранди, „превзошло всякое его ожидание“. Подчеркнув в нем места, более заслуживающие внимания, Липранди повез его к министру рано утром следующего дня, а министр приказал немедленно представить графу Орлову. Этот последний, должно быть по лицу Липранди, догадавшись о достигнутом им успехе, встретил его словами: „ну, что – победа?“ Липранди ответил: „полная, ваше сиятельство!“ Граф Орлов, внимательно прочитавши рукопись Геронтия и возвращая ее следователю, заметил: „да, так далеко этого и не ожидали!“ Однако, он считал необходимо нужным, чтобы показание было изложено не в виде письма на имя Липранди, а имело официальную форму следственных показаний, что и было потом достигнуто. Формальное показание Геронтия, собственноручно же им написанное, ничем не отличалось от прежнего, изложенного в форме письма на имя Липранди167.

Что же было в показании Геронтия такого, чем могли восхититься и Липранди и граф Орлов? По словам первого из них, показание это важно было потому, что „в нем не только видны были все тайные козни венского Двора, но и Геронтий, уподобляя себя Апостолу, делал воззвание к Государю о дозволении нашим раскольникам иметь попов, рукополагаемых в Австрийской Белокриницкой лжемитрополии“168. В своем показании169 Геронтий действительно излагает кратко и не вполне точно историю учреждения Белокриницкой иерархии, тщательно стараясь притом никого из деятелей не называть по имени, не упомянув даже имени Амвросия; но усмотреть из его показания „все тайные козни венского Двора не было возможности. Воззвание же к Государю о дозволении русским раскольникам заимствоваться священством из Белой-Криницы170 могло иметь важность разве в том отношении, что выдавало пред правительством желания и цели, с какими, при ближайшем содействии русских раскольников, была учреждена Белокриницкая митрополия, хотя в действительности эта мысль – об испрошении у самого русского правительства дозволения на свободное заимствование раскольническим священством из Белой-Криницы могла принадлежать только подобным Геронтию мечтателям, а сами российские старообрядцы считали ее несбыточною мечтой и рассчитывали воровски, помимо правительства, пользоваться белокриницким священством вместо бегствующего православного, пользоваться которым было уже слишком трудно171. Вообще же показание Геронтия, принятое следователем с таким доверием в его искренность, отличалось совершенной недобросовестностью,– перекрестясь и воображая, что якобы подражает Апостолам, „титлу коих на ся принял“, Геронтий спокойно написал о себе совершенную ложь, какую, прежде сочинял, вместе с Павлом, для австрийских чиновников, потворствовавших им в сочинении всякой лжи. Как этим последним, так и г. Липранди он написал в своем показании, что будто бы „родитель его Левон Белый из числа некрасовцев, жительство имел в Турции, за Дунаем“, потом при императоре Иосифе II, вместе с другими липованами перешел в Австрию и поселился в Белой-Кринице, где в 1790 г. он, Геронтий, и родился172, при крещении назван Никифором, и т. д. и т. д.173. Действительно важным в показании Геронтия было собственно его сознание, что он архимандрит, настоятель Белокриницкого монастыря, а не торговец, каким значился в паспорте, что принимал ближайшее участие в учреждении заграничной раскольнической иерархии и, как одно из наиболее видных в оной лиц, прибыл в Россию для привлечения русских старообрядцев в подчинение этой иерархий. Здесь уже имелись достаточные основания для произнесения над Геронтием обвинительного судебного приговора, который однако мог быть произнесен еще с большею основательностию, если бы было со всею ясностию установлено следствием, что Геронтий – беглый русский подданный, каким он был действительно и что так тщательно старался он скрыть, изложив в показании свою, давно измышленную, совершенно лживую биографию.

По окончании следствия, в своем донесении министру внутренних дел, следователь изложил именно сейчас указанные основания для окончательного приговора над Геронтием174. Приговор сей он формулировал в следующих выражениях: „Геронтия Левонова, настоятеля главного раскольничьего гнезда за границею, облеченного от тамошнего раскольничьего лжемитрополита в сан архимандритский, и прежде неоднократно приезжавшего в Россию, и теперь приехавшего в Россию, скрыв свое настоящее звание и намерения под ложным видом торговца, с действительною целию внушать нашим раскольникам законопреступные убеждения, намерения и действия, не выпускать из России, а заключить в каком-либо из отдаленных монастырей, например в Соловецком, где содержать в секрете, под строжайшим надзором, не дозволяя ни с кем никаких сношений“175. На основании этого „донесения“ последовал Всеподданнейший доклад шефа жандармов и министра внутренних дел, в котором кратко излагалась сущность следственного дела и в заключение говорилось: „Из раскрытых обстоятельств Ваше Императорское Величество усмотреть изволите, что подлежавшее исследованию дело имеет особенную важность не столько в своей отдельности, по большей или меньшей преступности участвовавших в нем лиц, сколько в связи с общим настоящим положением раскола у нас и за границей, которое дело само поставлено в таком свете, что не может не возбуждать всего внимания правительства“. Излагая вслед за сим предлагаемый на Высочайшее утверждение приговор Геронтию, граф Орлов и Перовский изменили несколько проектированный следователем и изложили его в следующем виде: „Геронтия Леонова, лицо главное, не только в рассматриваемом случае, но и во всех движениях раскола, возбужденных и питаемых современными заграничными происшествиями, не выпускать из России, а задержать в одной из государственных крепостей, какую Вашему Императорскому Величеству благоугодно будет назначить“176. Император Николай Павлович утвердил этот доклад, и назначил для заключения Геронтия Алексеевский равелин в Петропавловской крепости, куда и был он препровожден немедленно177. Отсюда он был потом переведен в Шлиссельбургскую крепость, где, после продолжительного пребывания в одиночном заключении, изъявил наконец желание присоединиться к православной церкви на правилах единоверия178.

Глава 11
Известия о судьбе Геронтия, полученные в Белой-Кринице, и начатые здесь хлопоты об его освобождении.

Первою и главною заботою Геронтия и Дионисия после внезапного ареста было каким-либо способом дать знать о постигшей их беде в Москву, друзьям и благодетелям старообрядцам, особенно же в Белую-Криницу иноку Павлу с братией. Обстоятельства, при каких устроен был их арест, не оставляли надежды, чтобы от кого-нибудь могло быть получено об них известие и московскими и особенно белокриницкими их друзьями; а между тем сообщить им точные о себе сведения Геронтию было необходимо между прочим и для того, чтобы вызвать их к употреблению всех возможных средств для освобождения его с товарищем из-под ареста, при чем всего более мог он рассчитывать на помощь белокриницких друзей, которые имели возможность ходатайствовать пред австрийским правительством, всегда благосклонным к Белой-Кринице, об истребовании ему свободы дипломатическим путем, как австрийскому подданному, имевшему австрийский паспорт. Но как же дать это известие в Москву и в Белую Криницу? Случай к тому представился, когда арестованные въехали в пределы Новгородской губернии, в Валдайский уезд, где везшие их ямщики Зимогорского яма, родины инока Павла, как старообрядцы, могли оказать им в этом отношении услугу179. И вот случилось, что перед самым почти домом, где жили Великодворские, т.е. братья инока Павла, сломалось колесо у повозки, в которой везли Дионисия, и этот последний, находившийся, вероятно, под менее бдительным надзором, чем Геронтий, пользуясь остановкой, успел бросить тут ли же написанную, или ранее заготовленную записку следующего содержания: Ф(едор) В(асильич). Нас взяли жандармский полковник с жандармами за 60 верст проехавши от Москвы к Киеву, воротили с дороги, вещи, кои были при нас, все запечатали, и нас теперь с вещами везут к Царю на лицо. А что будет нам, тому мы неизвестны. А везут с жандармами весьма под строгим присмотром. Москву провезли ночью секретно, а Торжок позагуменью. А ты сей час пошли с своим письмом сию записку в Москву и попроси, чтобы московские приятели оную же записку послали в монастырь. Инок Димитрий. Геронтий Леонов жив и здоров, чего и вам желаем.

„Мир и благословение вам, и спроси у своих ямщиков, они вам расскажут, как нас везут, – так все равно будет, как самовидцы“180.

Это было 2-го июня. В тот же день Федор Васильев Великодворский отправил записку Дионисия в Москву, к кому-то из знакомых-старообрядцев, при своем письме, в котором уведомлял:

„Ныне ожесточило меня недостойного зельным прискорбием: проследовали под строгим присмотром жандармской полиции богоподражательные отцы Геронтий и Дионисий, и Богу угодно было явить мне грешному их напрасное взятие с представлением лично Царю в Петербург, и они оставили записку в проезд при смене их лошадей на станции181. Они скоро везутся на двух тройках с жандармами в Питер, что можете увидеть из записочки, которую в подлиннике к вам представляю. Бога ради прошу дать знать в их монастырь и меня уведомить182. Из Москвы это письмо с подлинной запиской Дионисия отправлено было в Киев на имя Булышкина. Для дальнейшего препровождения в Белую-Криницу; но, согласно изданному тогда предписанию относительно писем, адресованных на имя Булышкина, оно было конфисковано почтовым ведомством и препровождено в министерство внутренних дел. Таким образом ни это письмо, ни следовавшие затем несколько других с подробным описанием Геронтиева пребывания в Москве и обстоятельств его ареста, до Белой-Криницы не доходили, так что Павел с братией целые три месяца по аресте Геронтия находился в неведении об его судьбе, – даже 2 сентября он писал в Москву, как мы уже знаем, убедительное письмо, в котором просил именем Господним уведомить его хоть единою строкою о Геронтии, не слышно ли чего-нибудь о нем, так как ни от кого, несмотря на многократные просьбы, не слышит ни гласа, ни послушания183. Наконец, встревоженный прекращением всяких известий о Геронтии, или же дошедшими уже слухами о постигшем его злоключении, Павел решился сам съездить в Москву, чтобы на месте узнать о нем все, что можно. Приезд Павла очень смутил его московских друзей, находившихся тогда в большой тревоге по случаю Геронтиева ареста, ожидавших для себя больших неприятностей по прикосновенности к делу и всего более остерегавшихся теперь всяких сношений с белокриницкими деятелями: Павла просили уезжать из Москвы как можно скорее, и, собрав нужные сведения о Геронтии, он действительно поспешил возвратиться в Белую-Криницу, чтобы начать, посоветовавшись с своими юристами, хлопоты пред австрийским правительством об освобождении Геронтия и возвращении взятых при нем денег и вещей184.

Знакомые черновицкие чиновники, к которым обыкновенно Павел обращался за советом в подобных настоящему обстоятельствах, посоветовали немедленно отправить просьбу о содействии освобождению Геронтия к австрийскому консулу в Москве, и вместе обратиться с такою же просьбою к самому австрийскому правительству. Прошение консулу, написанной от имени казначея инока Дорофея, назвавшегося белокриницким настоятелем, с депутатами от монастыря и от селения, было изложено на немецком языке в следующих выражениях:

Монастырь Белокриницкий в Буковине, принадлежащий к императорско-королевскому галицкому правительству, отправил для закупки книг, риз и других для церкви нужных вещей, каких здесь не находится, здешних жителей, Геронтия Леонова и Дионисия Ушакова, в Россию, которые, имея паспорты от императорско-королевского галицкого правительства и выехали туда, а именно в Москву. По закупке ими там вещей, нужных для монастыря, отправились назад 9 июня (28 мая) 1847 года из Москвы, но едва проехали 60 верст, как схвачены русскими жандармами под начальством их полковника в Тульской губернии, посажены в две различные повозки и в ту же минуту отправлены через Москву в Петербург, а купленные ими вещи опечатаны и отосланы неизвестно куда185. Но как арестование и отвоз в Петербург сих австрийских подданных, имевших паспорты надлежащие и не учинивших никакого преступления, учинены противозаконно, то весь монастырь просит австрийское посольство снестись с тамошним начальством и исходатайствовать как можно скорее, чтобы эти невинно задержанные австрийские подданные были отпущены в их отечество Белую-Криницу, что в Буковине, вместе с закупленными вещами, без всякой остановки. Нужно еще заметить, что сии люди поехали в Россию в конце января месяца сего 1847 года и паспорты выданы им того же января 1847 года186.

Одновременно и такого же содержания прошение подано было от монастыря чрез Крайзамт, „главному австрийскому правительству в Вене“. Павел с братией рассчитывал, что это столь расположенное к ним правительство в обиде их не оставит187. Австрийским правительством, действительно начаты были дипломатические сношения с нашим министерством иностранных дел. Павел с братией время от времени наводили справки в Вене о результатах этих сношений. Им отвечали, что дело производится дипломатическим средством между русским и австрийским иностранных дел министрами“ и советовали иметь терпение, в ожидании, чем кончится188. Кончилось же оно совсем неожиданно для белокриницких деятелей: вместо ожидаемого известия о возвращении Геронтия, 1 (13) декабря, чрез нарочно командированного крайзамтского чиновника, получено было от львовского губернатора Стадиона предписание самому Амвросию немедленно отправиться во Львов и явиться прямо к нему, г-ну губернатору189. И Павел и сам Амвросий были очень смущены этим неожиданным вызовом, „неизвестно по какому делу“190, вовсе не подозревая, как видно, что он имеет ближайшую связь с делом о Геронтии. На следующий же день, 2 (14) декабря, Амвросий отправился во Львов в сопровождении Алимпия и трех монастырских послушников191.

Глава 12
Меры, предпринятые русским правительством для удаления Амвросия из Белой-Криницы и для уничтожения белокриницкой митрополии.

Дело Геронтия, его показания при следствии, а еще более разными путями добытые тогда сведения об учрежденной в австрийских владениях раскольнической архиерейской кафедре, достаточно раскрыли пред нашим правительством с одной стороны вредные для российской церкви, а вместе и для русского государства цели, с какими замыслили учредить и учредили ее там беглые из России раскольнические иноки, с другой – крайнюю недобросовестность, с какою австрийское правительство, в прямо враждебных для России видах, потворствовало этим замыслам русских бродяг раскольников и допустило их осуществление. Шеф жандармов и министр внутренних дел, по окончании следственного дела о Геронтии и соприкосновенных его делу лицах, представив на утверждение Государя Императора всеподданнейший доклад о наказаниях, каким находили справедливым подвергнуть подсудимых, сопроводили свой доклад, как было уже упомянуто, особою пространною запискою, в которой именно изложили, как противозаконно учреждена раскольническая митрополия в Белой-Кринице, какими опасностями угрожает России ее дальнейшее существование и как недобросовестно поступило австрийское правительство, дозволив с явно враждебными России целями учреждение ее в Буковине192. Прочитав все это, Император Николай Павлович выразил „сильное недовольство“ на австрийское правительство, что „в деле, столь близко касающемся внутреннего спокойствия его империи, правительство это так недостаточно заботилось о соблюдении в своих действиях той внимательности, какой в праве взаимно друг от друга ожидать и требовать державы, находящаяся в дружественных отношениях“. Такое действование австрийского правительства Государь находил тем более предосудительным, что сам он в подобных обстоятельствах действовал совсем иначе относительно Австрии. „Когда в Европе появилось новое учение так называемых неокатоликов, которое есть не что иное, как раскол в недрах римско-католической церкви, то, во внимание к тому, что римско-католическая вера есть господствующая в соседней и дружественной с Россией австрийской империи, он даже прежде всякого о том объяснения и требования со стороны австрийского правительства немедленно принял в своем государстве меры, дабы учение сие не распространилось, повелев тотчас высылать из России новых проповедников, если бы они в ее пределах появились“. Поэтому Государь находил, что „на основаниях строгой справедливости, при обоюдной дружбе, существующей между обеими державами, он в праве требовать, чтобы и австрийское правительство с своей стороны в том же духе действовало в отношении раскольников русских“.

Об этом своем „недовольстве“ и об этом своем мнении Император Николай приказал шефу жандармов сообщить министру иностранных дел „для дальнейшего направления“, что и было исполнено в особой ноте, составленной при министерстве внутренних дел для передачи канцлеру графу Нессельроде. Здесь, в этой ноте, были сообщены краткие, но точные сведения об учреждении белокриницкой митрополии, о значении ее для России, о причиняемом ею вреде чрез постоянные сношения ее членов с русскими раскольниками, как это обнаружилось в деле Геронтия, и наконец о недостойном поведении австрийского правительства, дозволявшего учреждение этой иерархии и продолжающего ей покровительствовать, чем и вызвано справедливое недовольство Государя, о котором должно быть извещено это правительство193. Прочитав ноту, заготовляемую для министра иностранных дел, Император Николай Павлович признал нужным употребить еще большую настойчивость в своих требованиях справедливости от австрийского правительства, и собственноручно начертал на ней следующие достопамятные слова, вполне достойные великой души этого монарха, так постоянно и твердо охранявшего безопасность, достоинство и благо России и православной российской церкви:

Сообщить г. Нессельроду, с тем, чтобы повторил мое решительное требование от австрийского правительства, чтобы мнимый монастырь был немедленно закрыт, а самозванец епископ выслан како бродяга, и объявить австрийскому правительству, что ежели я не получу скорого удовлетворения в справедливых моих настояниях, я вынужден буду прибегнуть к другим, крайне мне прискорбным, мерам194.

Во исполнение такой и столь решительно выраженной воли Государя министр иностранных дел граф Нессельроде предписал нашему посланнику в Вене войти с представлением к австрийскому правительству о пагубном влиянии, какое имеет у нас в России на раскольников учреждение между их единоверцами в Буковине архиерейской кафедры, о противозаконных действиях учредителей этой кафедры – беглых русских монахов-раскольников, живущих в Белой-Кринице, и беглого греческого митрополита Амвросия, затем настоятельно домогаться удаления Амвросия из незаконно учрежденной им раскольнической митрополии в Белокриницком монастыре, а равно и упразднения самого этого монастыря.

Таким образом дело Геронтия и Дионисия не ограничилось одним заключением того и другого в русских крепостях: ему предстояло оказать решительное влияние на судьбу Амвросия и отчасти самого Белокриницкого монастыря. Понятно, что австрийскому правительству было уже не до того, чтобы требовать, согласно прошению белокриницих депутатов, возвращения арестованного Геронтия, который был именно одним из главных деятелей по учреждению незаконной раскольнической иерархии. При том же оно не могло не знать, что хотя Геронтий имел „надлежащий“ австрийский паспорт, но тем не менее фальшивый, выданный на имя „подрядчика“ Леонова, а не на имя настоятеля Белокриницкого монастыря и архимандрита, каким Геронтий официально считался в австрийских владениях, и хотя на имя австрийского подданного, но в действительности бывшего одним из беглых русских раскольников. Вместо дипломатических ходатайств в России за Геронтия австрийскому правительству приходилось позаботиться об удовлетворений справедливых и с такою внушительною настойчивостию выражаемых ему самому требований русского правительства относительно учрежденной в Белокриницком монастыре липованской митрополий. Надеждам Павла на возвращение его друга и сотрудника, которые поддерживало в нем благодетельное австрийское правительство, советуя терпеливо ожидать окончания дипломатических сношений с русским министерством иностранных дел, таким образом не суждено было исполниться.