Если у тебя есть выбор между- не выбирай меня

Я сел на край кровати, тяжело выдохнул и провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть остатки сна. Сердце колотилось так, будто я и правда только что ушёл — не из сновидения, а из чьей;то жизни. Комната была привычно тихой, только слабый свет пробивался сквозь занавески, и в этом полумраке всё казалось слишком спокойным, почти неестественным после того шторма, что бушевал во сне.
Я пытался убедить себя, что это просто игра уставшего разума, причудливое смешение страхов и надежд, но слова, сказанные там, в этом зыбком мире грёз, звучали в голове с пугающей чёткостью: «Если у тебя есть выбор между мной и чем;то ещё или кем;то ещё, не выбирай меня». Я сам их произнёс. И, странное дело, в ту секунду, когда я их выговорил, внутри будто что;то щёлкнуло — как будто я наконец позволил себе снять маску уверенного равнодушия и показать правду: я не хочу быть запасным вариантом. Не хочу быть тем, кого выбирают, когда не остаётся других путей.
Но от этой «правды» становилось только холоднее.
Я встал, прошёлся по комнате, машинально поправил стопку книг на полке — всё те же справочники по химии, старые конспекты, заметки… Вещи, которые всегда давали мне ощущение контроля. Здесь всё было понятно: формулы, реакции, чёткие законы, где каждое действие имеет следствие. А там, во сне, не было никаких правил — только слёзы, свобода и этот мучительный выбор, которого я сам не хотел.
Телефон тихо звякнул — сообщение от начальника смены: «Сегодня планерка в 8:30, не опаздывай. И проверь результаты по последней партии». Я усмехнулся. В реальном мире всё просто: планерки, анализы, контроль качества. Здесь не нужно решать, кому ты нужен, а кому — лишь удобный вариант. Здесь можно быть химиком на заводе, следить за тем, чтобы каждая проба соответствовала нормативам, чтобы реакция шла строго по протоколу, без лишних эмоций и неожиданных отклонений. Это давало опору.
Но стоило закрыть глаза на секунду, и снова всплывало её лицо — в слезах, растерянное, разрывающееся между желанием быть рядом и страхом потерять себя. И я вдруг понял, что, возможно, именно в этом и была главная боль: она не выбирала кого;то другого — она выбирала себя. И, как ни странно, я не мог её за это винить.
Я подошёл к окну, распахнул створку, впуская прохладный утренний воздух. Город просыпался: где;то вдалеке гудел автобус, кто;то смеялся на улице, жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на мои внутренние бури. И в этот момент пришло странное, почти горькое спокойствие. Может быть, этот сон был не предсказанием, а просто зеркалом — тем, что я долго не хотел признавать.
«Ладно», — пробормотал я себе под нос, глядя на рассвет, который медленно заливал улицы золотистым светом. «Пусть будет так. Пусть каждый выберет то, что ему важнее».
Я вернулся в комнату, взял гитару, стоявшую в углу, и провёл пальцами по струнам. Звук получился немного глухим, будто инструмент тоже ещё не проснулся. Но в нём была своя правда — не выдуманная, не спрятанная за красивыми словами. Просто вибрация, которая рождалась от прикосновения. Я начал наигрывать что;то тихое, без слов, позволяя мелодии стать тем, что я не мог выразить вслух. И постепенно тяжесть, сковывавшая грудь, стала отступать, растворяясь в ритме и аккордах.
Может быть, сегодня мне не нужно было ни с кем спорить, ни о чём договариваться. Сегодня мне нужно было просто сыграть, просто прожить этот день — шаг за шагом, проба за пробой, аккорд за аккордом. И пусть прошлое и сны останутся там, где им и положено быть — в воспоминаниях, к которым можно возвращаться, когда станет тихо.