150

Дорога длинная-длинная, пыльная, тяжёлая, печальная.
Звон цепей далеко разносится по лугам, пугая птиц, и те замолкают в ожидании, пока странные люди цепочкой уйдут дальше.
Кандалы натирают ноги. Но нет возможности освободить плоть, приходится терпеть. И холодная утренняя пыль, попадая в раны, на короткое время облегчает боль, но крупные песчинки под давлением железа, раздражают язвы ещё сильнее.
Шаг короткий. Один арестант следует за другим. И важно не сбиться с ритма, не споткнуться, не упасть, иначе единая цепь дёргает соседей, досаждает, иногда до ненависти. И уже беспорядочной волной сбивается с шага вся несчастная колонна. А конвой своими кнутами добавляет новые раны.
И солнце нисколько не милосердствует. С высоты оно словно распаляется от гнева на тех, кто долгое время предпочитал темноту. Оно безжалостно жарит обнажённые головы, и от проведённого на солнцепёке дня у невольников мутнеет в глазах.
В деревнях мальчишки задолго слышат печальный звон, угадывают его значение даже тогда, когда за дальней пылью не разглядеть арестантов, и бегут с криком, оповещая односельчан. И те выходят смотреть.
Глядя на мучения несчастных, жалостливый народ забывает, что это те самые, кто их грабил, кто убивал родных и знакомых. Видя измученных людей, они печально качают головами.
- Не приведи никому…
Не приведи никому встретиться с ними на безлюдной дороге тогда, когда те свободны. Не приведи никому судьбы, приведшей к такому исходу.
И тянет народ приготовленные краюхи хлеба, суёт их в жилистые коричневые руки.
- Не положено! – привычно покрикивает конвой, но несерьёзно. Арестантам есть надо. Иначе, где им взять мужество и силы идти дальше? Туда, где их ждут допросы, пытки и наказание.
И потому, как ни тяжела дорога, но не хочется невольникам, чтобы она заканчивалась. Ведь в её конце новая боль.

Кулёша следовал за братом. Родная кровь не отпускала…
Ждал счастливого случая.
Но какой счастливый случай на арестантской дороге? Гроза? Ночь? Река?
Единая цепь не давала ни малейшего шанса. Не убежать одному, не вырваться, прикованными гроздьями висят товарищи на ногах.
Так до самой Москвы и следовал несчастной тенью Кулёша за лихими разбойничками. Помочь не мог, но и навсегда уйти от Васьки не было сил.
У столицы конвой сменился.
Новые сторожа – свежие и строгие, не разрешали брать подаяние, запретили долгие привалы в пути. И Кулёша понял, что, если у него и был шанс, он его упустил.
На подходе к первым московским хатам обогнал конвоированных. По широкой дуге бегом.  И вместе с собравшимися зеваками стал ждать.
Долго печальная шеренга приближалась. Сил уже не осталось. Едва волочили уставшие ноги.
Не узнать… Кулёша хмуро разглядывал своих бывших товарищей. Изнеможденные, худые, сгорбленные, почерневшие от палящего солнца.
Если бы не случай, шёл бы теперь с ними…
Брат… Сердце дрогнуло. И Васька почувствовал это. Может быть, в последний раз.
Повернул поседевшую голову. Узнал… Остановился взглядом, не изменяя шаг. Долго смотрел. Покачал головой, словно прощаясь. Словно благословляя. Словно теперь признал правоту Кулёши, когда тот уговаривал его уйти…

- Михайлов, смотри куда идёшь! Обрызгал!
- Виноват… Да тут и ступить некуда – всюду грязь.
- Дождь потому что прошёл. Всё-то тебе объяснить надо… Сейчас явимся на глаза его высокопревосходительству генерал-фельдмаршалу грязные по колено – разве можно?
- Никак нельзя…
- А признайся, Михайлов, сам-то чего ждёшь? Небось уже посчитал? За главаря – тридцать рублей, за каждого разбойника по десятке… Это сколько?
- Не-е… Мне больше по сердцу следующий чин… Хотя, конечно, и деньги не помешают. А может, и то и другое? А?
- Ещё бы лик императрицы на грудь…
- Хорошо…

- Олухи!!! Остолопы!!! Прибью гадов! Гауптвахта!!! Месяц!!! Жалованья лишить!!! Подлецы…
Последнее прозвучало уже чуть спокойнее, и ошеломлённые урядники, наконец, подняли глаза.
- Виноваты… - не понимая, правда, за что пробормотал Михайлов.
- Упустили, гады.
- Осмелюсь спросить - кого, ваше высокопревосходительство?
- К вам обращалась госпожа Чаруданова? Просила задержать мужа?
- А? Что? Никак…
- Просила, ваше превосходительство…
- Ну так за то, что упустили того подлеца, лишаю вас унтер-офицерского звания. Возвращайтесь в строй простыми солдатами. Пшли вон!