Избранные Глава 4

Нина возвращалась домой с работы, шла по темной ноябрьской улице, услужливо расцвеченной дающими свет, но, в действительности, незрячими фонарями, в руках у нее – тяжелые пакеты с продуктами, любимыми лакомствами младшего брата. Сегодня он вновь должен был вернуться из психоневрологического диспансера, прийти в их общий, но такой пустой, холодный и равнодушный к его обитателям, дом, часов в пять, никак не позже. Девушка провела в своей тошнотворной поликлинике весь день, и теперь у нее сильно болела голова от голода и усталости, живот сковывали спазмы, слабые, хрупкие руки мертвой хваткой вцепились в пакеты с продовольствием, как врезались бы ее молодые, ровные, красивые зубы в лица людей, решительно обходящих незнакомку стороной.

Она всматривалась в смазанные, туманные лица людей, размышляя о том, что у каждого человека, не имеет значения, пожилого или молодого, есть своя история, которую он проживает, пережевывает внутри себя, не имея, вообщем, никаких лишних предубеждений, и не стремясь поделиться кусочком истории даже с самыми близкими.

 Точно такая же история, такая же тайна присутствовала и у ее родного брата. Нина скромно, зажато улыбнулась, - мимо нее прошел, вернее, промчался парень не старше двадцати. Все нараспашку, все наружу, почти как у девушки с излишне глубоким декольте. Парень с горячими мужскими подробностями, небрежно болтающимися у него между ног! Девушка потуже запахнулась в серый осенний плащ, чтобы этим лихорадочно поспешным движением пальцев навсегда прогнать из головы этого молодчика. У нее уже больше года не было мужика.

Пожилые люди производят впечатление самое неоднозначное, предвзятое, посмотришь на деда старше семидесяти пяти или же на бабулю старше восьмидесяти, и немедля начинаешь думать, что они всегда, всегда, всегда были такими! Как будто выползли из материнской утробы все в морщинах, одинокие и никому не нужные, однозначно забытые неблагодарной историей. Одна из подруг Нины сказала девушке банальность, что, мол, человек приходит в этот мир одиноким и уходит из него, так же в полном одиночестве. Ничего новее, свежее, подруга придумать не смогла.

Нина присела на лавочку у подъезда и руками провела по ногам, своим стройным, легким, гладким девичьим ногам, уже покрытым сеточкой беспощадного варикоза. Она подняла глаза на окна квартиры – мать стояла на балконе и безучастно курила, точно так же, как она делала в этой жизни почти все. Ей было глубоко наплевать на все и на всех. Свет в комнате брата был включен, и тогда Нина поднялась с лавочки, по-прежнему улыбаясь, направилась к подъезду. Навстречу девушке шел еще один представитель мужского пола, однако на этот раз это был хорошо знакомый ей человек, сосед. Она так устала, что с трудом сумела вспомнить его имя.

-Ты все работаешь, Нина, - дружелюбно произнес он, вежливо придерживая перед девушкой дверь. – А отдыхать когда?

-Весь дом на мне, - пожала плечами Нина. – Я привыкла трудиться. Куда ты собрался, Лёша?

Сосед не ответил, и Нина запоздало сообразила, что задала личный, может, интимный вопрос. Она слишком устала, чтобы беспокоиться из-за подобных мелочей.

Девушка открыла дверь своим ключом и пронесла сумки с продуктами в кухню. Мать теперь сидела за обеденным столом, курила и даже не отреагировала на появление дочери. В своей комнате Нина переоделась в любимый домашний халат и приблизилась к комнате брата, которая была закрыта. Она не стала повторять свою прежнюю ошибку, когда несколько раз проникала во владения Кости без стука и без спроса и, к своему стыду, застала его за мастурбацией. Сегодня Нина вежливо постучала и, услышав вялое, неприветливое «заходи», открыла дверь. Он знал, что мать не стала бы стучать и, тем более, просто заходить в его комнату. Он знал, что отец вообще не знал, в какой из комнат живет его сын. Всю жизнь о нем заботилась исключительно старшая сестра.

-Как дела, Костик? – она нежно коснулась ладонью его взъерошенных темных волос, как если бы это за нее сделал утренний ветер в сквере.

Костя рассказал, что его продержали в убогом диспансере до четырех часов, и еда в общей столовой была отвратительна, и люди тяжело больны, и врачи – равнодушны. Нина вдруг остро захотела поцеловать его, не как брата. Прижаться к нему слабым женским плечом и рыдать на его, сильном, мужественном, братском. Она знала, что это невозможно, и что брат станет обращаться с ней, как с собачкой, поставит ее на колени, если девушка унизится до вопросов любви к собственному брату. У нее уже больше года не было мужика. Нина провела губами по щеке брата, но он не среагировал. Она с детства заботилась о нем, потому что мать пила и курила, а отец, как известно, был слишком занят на работе, занят до самой ночи, упирающейся в утро. Отец изменял матери, которая это знала. Мать, в свою очередь, всегда была верна отцу.

-Я встретил в сквере девушку, ослепшую фотомодель. Я полюбил ее. С первого взгляда.

Смысл слов, произнесенных Костей, не сразу дошел до Нины. Она была другой: работящей, практичной, реалистичной. Брат что-то сказал, но сестра обняла его за шею, и грустно смотрела в окно, за которым, без всяких объявлений, шел преждевременный снег.

-Ты слышишь меня?

-Да. Услышала. Зачем это тебе? Мать тебе бы враз запретила подобные отношения.
 
-Правда? Мать уже много-много лет не помнит о моем существовании.
 
Около полуночи брат с сестрой вышли прогуляться перед сном. Костя рассказывал ей о прикосновениях губ слепой девушки, и Нина удрученно качала головой, и вслух размышляла о том, что слепые должны встречаться со слепыми, глухие – с глухими, и так далее. Юноша не выдержал и впился поцелуем в губы сестры, ибо он знал, что никому из прохожих нет до них никакого дела, и еще, он хотел проверить одну вещь. Поцелуй вышел другим. Элеонора целовала его иначе, в то время как сестра так и оставалась всего лишь сестрой. О большем ему или же ей просить было категорически запрещено. Близкие люди постепенно возвращались домой.

Он сидел за столом и безучастно жевал яичницу, приготовленную Ниной, запивал сухую яичницу горьким безвкусным кофе, и все время думал об Элеоноре. Слепая обнимает его руками за плечи, и ее небольшая аккуратная грудь вздымается, создавая, в общем и целом, почти бесподобное ощущение. Ее мягкие ягодицы упираются в его твердый, сильный член! Быстрее. Можно еще быстрее. Сейчас, пожалуй, можно помедленнее. Костя не знал и не хотел даже думать о том, можно ли зрячему юноше вступить в сексуальные отношения со слепой девушкой-инвалидом. Он никогда даже не задумывался об этом.

 В кухню вновь прошла мать, располневшая, неухоженная, похожая на нечто совершенно запущенное, похожая на привидение в халате, и тихим, сухим, напрочь прокуренным голосом объявила, что они с отцом все же решили развестись. Костя прервал мысленные занятия любовью с Элеонорой, в то время как сестра нечаянно разбила тарелку, которую в этот момент вытирала. Мать ушла, и брат с сестрой поняли, что остаток, оплот семьи, который до сих пор еще сохранялся, в этот момент приказал долго жить. Все было кончено.

 В последнее время Костя фотографировал на улице все, что только попадалось под руку, однако он не видел ее, ту, которая могла бы и не заметить объектива фотоаппарата, направленного непосредственно в ее незрячие глаза. Ему нравилось, когда какие-то смазливые девицы открывали в панике рот, потому что неизвестный им юноша вдруг снимал их в самых неожиданных, интересных местах и позах. Он не видел ее. Он не мог найти Элеонору и был страшно зол на самого себя. Мать после развода с отцом переедет жить к другому мужчине, и они с Ниной останутся вдвоем. Когда-то мальчик и девочка, теперь – взрослые юноша и девушка, брат и сестра, психически больной и здоровая, красивая, работящая девушка.

Женщины внушали угрозу. Все, кроме Элеоноры, и, как ни старался, Костя не мог ее обнаружить. Не осталось никаких контактов, вообще ничего, кроме воспоминания о темно-каштановых волосах, глазах, когда-то бывших зелеными, ладном теле и руках, небрежно обнимающих его за плечи. Он фотографировал девушек, которые его нисколько не занимали. Он честно удалял каждое новое фото и показывал, что сделал это. Юноша ездил в диспансер и возвращался домой. Он все время ждал только ее одну.