ОДНА ДЛЯ ВСЕХ

               
Кофейня… Прежде наши предки вели неспешные беседы за самоваром, пили настои местных трав, сбитень, квас, медовуху, а не заморский кофе. А сейчас практически все, кроме совсем уж малолетних, по уши влюблены в кофе, и кофейни, как грибы после дождя, появляются повсюду.
Многие согласятся: сегодня эти заведения стали своего рода островками между домом и работой. Здесь рождаются идеи, заключаются сделки и завязываются случайные знакомства. Видите сами: традиции меняются, но мой народ сохранил главное — потребность в тепле человеческого общения. Вот сижу я в кафе и наблюдаю за завсегдатаями. Интересно-то как!
Вы уже знаете, что я всегда и везде ищу, подобно Диогену, Человека — яркую личность. И отмечу: мне чрезвычайно важен в людях не фасад, а живая, пульсирующая душа собеседника.

И эврика! Счастливый день и радость встречи!
Она выглядит элегантно, стильно и благородно: каждый раз разные костюмы, интересная блузка и обязательно шейный платок — безупречный вид. В её руках всегда изящная кожаная сумка без кричащих логотипов, а дополняет имидж ювелирная бижутерия — всегда разная и оригинальная. Взгляд мягкий, но пронизывающий насквозь; от этих глаз не спрятаться, в них читается достоинство и самодостаточность.
График у неё, видно, плотный и насыщенный, но она всегда находит место для спонтанного кофе. Всегда. Она не просто пьёт напиток с круассаном, а смакует его заразительно, получая маленькое удовольствие. Думаю, каждый глоток для неё — повод задержаться ещё на минуту среди знакомых лиц, найти душевный приют посреди суеты огромного, уже не Ленинграда, города.
Кстати, она никогда не спешит, всё делает достойно. Мне по нраву такие люди: не торопятся, но успевают везде и всегда.

Наблюдала я не раз и сообщаю: её знают во всех близлежащих кафе — и в «Хлебнике», и в «Цехах» (каждое заведение уверено, что только для них она «своя»). Получается, где есть хороший кофе, там и эта загадочная дама. Любопытно, друзья: стоит ей войти, как пространство вокруг словно меняется. Наблюдаю со стороны: она ещё даже не дошла до кассы, а работники уже готовят её любимый заказ. Увидели… Заказ принят по воздуху, без слов. Да-да, бариста, ещё секунду назад сосредоточенная на настройке помола, вдруг выпрямляет спину и мило улыбается в знак приветствия. Сейчас каждая из персонала (вплоть до уборщицы) получит желанный комплимент:"Какая ты обворожительная!", "Какие у вас бездонные глаза, а  улыбка какая солнечная!» (Не по этикету, конечно, нашу молодёжь учат «американской улыбке», хоть она и без них мила). "Всем ты подарок, но только не разменивайся на мелочи". Она так щедро раздаривает энергию тепла и материнской заботы. Как мило. Зачем она это делает? Бог знает.
 Как же мне повезло: я встретила человека, обладающего редкой способностью быть магнитом для тех, кто встречается на её пути. Нет, нисколько не преувеличиваю.
— Посмотрите, — говорит она, обращаясь ко мне, — какие наши девушки красавицы! Коллектив мне всегда радуется, и я получаю здесь истинное удовольствие.
Друзья, и вы не раз были свидетелями, не сомневаюсь: есть люди, которые своим присутствием наполняют пространство почти прозрачной энергией, действующей на окружающих подобно глотку свежего ветра в душной комнате. Замечали? Конечно.
Чувствую, вместо интервью или диалога получится сегодня монолог филолога. Да ну и ладно. Послушаем вместе.

— К счастью, я везде своя. Мне легко везде и со всеми. По секрету: есть тут один, который меня не любит. За что? За то, что я громковатая. Но я учительница, я актриса, и у меня не получается тихо. В этом и есть моя суть: я — сплошной поток энергии, заполняющий пространство. Сама это чувствую, и вы тоже, да?
 Жизнь слишком коротка, чтобы шептать, когда хочется петь. Ещё, моя громкость — это вовсе не отсутствие воспитания, это избыток жизни. Да, серьёзно вам говорю. Когда я входила в класс, дети переставали смотреть в телефоны, потому что им становилось интересно, какой сюжет развернётся сегодня. Я привыкла быть в центре внимания (говорят же, что всё у каждого родом из детства), но не ради тщеславия, а ради того, чтобы делиться теплом и знаниями. Вы, как педагог, понимаете меня как никто другой.
 А я молча киваю в знак согласия.

Иной раз мне кажется, что похожие на неё люди приносят с собой некий внутренний камертон, по которому невольно начинаешь настраивать собственное состояние. Кстати, это редкий дар — создавать вокруг себя поле, в котором другим становится легче дышать, думать и быть.
— В конце концов, каждый из нас имеет право на свою тишину, так же, как я имею право на свой шум. Вероятнее всего, мы с этим «кофеманом» просто существуем на разных частотах.

Да, я соглашаюсь насчёт частот. И где-то в глубине "Цеха" или за стойкой «Хлебника» кто-то снова ловит себя на мысли, что этот день стал чуть светлее только потому, что она выбрала именно этот адрес в нашем микрорайоне.
Коренные ленинградцы особенно чувствуют свой город. Поражаюсь каждый раз: они как на ладони видят все части мегаполиса: чем дышит тот или иной район, какие там свежие новости, премьеры, важные события. Они чувствуют пульс города в моменте. Как это выходит? Потому что с детства они учатся музыке, посещая концерты, историю изучают в музеях, дворцах, известных парках. Это тонкая и мощная настройка струн маленьких жителей великого города. Вот откуда этот питерский менталитет. Моя новая собеседница — представительница той самой плеяды истинных ленинградцев, о которых говорят с великим уважением.

— Откуда в нашем нецентральном районе такая яркая дама? — спрашиваю я.
— Что вы? Да живу здесь с 1969 года, гораздо раньше вас. Нас расселили из центра на окраину — в отдельные квартиры. Сбылись мечты тысяч ленинградцев, и наша тоже. Хотите, расскажу по порядку?
Видимо, внушаю доверие,коли так быстро решилась поведать личную историю.Похвально.
— Вся во внимании. "Начните с первого гвоздя"- с улыбкой говорю шутя.
— Родилась я через пять лет после Победы, в 1950 году. Полным ходом шло масштабное восстановление не только жилого фонда, но и исторических зданий, музеев и театров. После войны люди начали возвращаться в свои ленинградские квартиры, некогда бывшие апартаментами, а теперь ставшие коммуналками. Нехватка жилья оставалась острой: кругом завалы, разрушения. Вернувшиеся в город были рады и комнате, лишь бы крыша над головой была да дышать родным невским воздухом.
 Говорят: «В тесноте, да не в обиде». Итак, в одной из ленинградских квартир разместились восемь семей в восьми просторных комнатах — настоящие коммунальные лабиринты. В них послевоенная жизнь текла размеренно: каждый день похож на предыдущий, ведь все с утра до вечера заняты восстановлением некогда величавого города.
В этой многолюдной квартире жили одни женщины, не считая её папы Василия. Им суждено было привыкать жить без сильного плеча рядом. А её отец был в этом "малиннике" "и швец, и жнец, и на дуде игрец". Один за всех невернувшихся защитников Родины.

Вспомнила шутку чувашей на такой случай: они говорят: «Пусть один хотя бы мужчина, чтобы черти среди женщин не заводились». Понимай, как хочешь.
Василий был единственным мужчиной для всех этих обожжённых войной ленинградок. Бедные соседки уже пропитались горьким запахом ожидания, но тщетно — звонка в дверь всё нет и нет. Каждая из семи женщин замирала в своей комнате, прислушиваясь: не почтальон ли? Вдруг он принесёт весточку, которая перечеркнёт их вдовье одиночество? Прошло времени не так много, и дороги домой с фронтов бывали длинными у некоторых, как пишут газеты. Всё возможно.
Но живым надо жить. Ленинградки этой огромной квартиры, как и многие женщины страны, постепенно теряли надежду дождаться своих мужей. Жизнь неумолима и им надо было начинать жить заново.

Итак, в одном из роскошных домов центра Ленинграда, в роддоме на Фурштатской, появилась девочка и осчастливила огромную семью в коммуналке.
-  Мама вспоминала, как все жительницы были безумно счастливы моему появлению на свет и готовились встретить меня.  Столько было суеты (по словам новоиспечённого отца) с самого утра: платья, причёски, разноцветные шары и цветы. Торжественный день для всех.
-  Встречали меня, новорождённую, из роддома счастливые лица с разноцветными шарами, но фанфар, конечно, не было. На уверенных папиных руках, как в невесомости, и со свитой женщин явилась я в свою комнату. Несомненно, каждая из женщин хотела бы такой «кулёк» в своей комнате, но увы. Я стала для всех женщин в этом коммунальном царстве светом в окошке. Одна на всех! Одна на восемь женщин.
Моё появление в квартире стало для обитателей чем-то вроде луча света: огромная семья коммуналки приняла младенца как символ возрождения. В доме теперь раздавался тонкий, требовательный плач, заставлявший соседей волноваться, иногда не спать, носить по очереди по коридору неугомонную малышку.

Назвали родители меня Натальей, хотя самым популярным именем тогда было Татьяна. В храм на крещение не носили, и потому красивой церковной формой «Наталия» не получилось. Все соседки звали меня по-разному, а мне это нравилось: одна звала Наташенькой, другая — Наташей, кто-то — Натальей, кто-то — Натали (на французский манер), Натуся, Туся…

Девочка росла, впитывая этот странный контраст: роскошь дореволюционного декора и бесконечный суетливый быт послевоенного времени. Она училась ходить по паркету, который давно не знал мастики, и играть в прятки за дверями, за которыми скрывались вроде бы чужие, но уже ставшие почти родными люди. Росла она в любви и весело, и словосочетание «послевоенные годы» ни о чём плохом ей не говорило.
Каждый вечер квартира оживала звуками: приглушённым смехом, спорами о графике дежурств и тихим радио, вещающим о великих стройках. Для маленькой Наташеньки этот мир не был тесным — он был целой вселенной, где за каждой дверью таилась своя история, а общая кухня служила центром притяжения, где делились не только новостями, но и вкусными пирогами.
В этом удивительном соседстве людей, переживших тяготы войны и потерю всего, девочка Наталья училась главному умению: находить тепло среди холодных камней и делиться своей любовью с окружающими. Знаете, маленькая девчушка была их общей надеждой, маленьким живым доказательством того, что жизнь, несмотря на все шрамы, продолжает свой неумолимый и прекрасный путь.

— Меня передавали из рук в руки, словно драгоценный талисман, способный отогнать холод и бесконечную тревогу, поселившуюся в этих стенах. Эта огромная квартира была для меня моей, собственной, это была большущая семья. В течение дня я меняла дислокацию из одной комнаты в другую. Я купалась в любви, наслаждалась ею и не могу представить детей, которые были ею обделены. Извините меня за это, мне это непонятно. Соседки — часть меня, и я — часть каждой из них.

Она рассказывает, и я боюсь даже отвлечь своим вопросом от канвы её воспоминаний. Пусть говорит, я внимательно слушаю, и мне интересна судьба этой уникальной женщины.

Представляете, стоило малышке издать громкий звук, как двери распахивались, и в её комнату, словно в единственный островок тепла, стекались все обитательницы этого «царства». Они садились вокруг, забывая о своих проблемах, и в этот короткий миг их общее пространство наполнялось святым светом материнства, который Наташенька, сама того не ведая, принесла в их опустошённые сердца. «У семи нянек дитя без глаза» … Нет, это не про этот случай.

— Они даже установили график прогулок с коляской, и каждая семья выгуливала меня в Таврическом саду по расписанию. Отец, единственный мужчина на весь коридор, казался нам всем великаном. Его уважали и берегли всей компанией. Он ходил каждый день на работу в конную милицию и обеспечивал покой горожан.
 Для этих женщин я была не просто ребёнком, а живым доказательством того, что жизнь продолжается вопреки всему, как трава сквозь асфальт. Они делились со мной сладостями и ватрушками и пели над моей колыбелью песни своими неповторимыми голосами. Не раз слышала, как иногда в комнатах женщины шептали молитвы с именами их пропавших мужей.
— Удивительно, но соседки вместе с моими родителями решали: куда будут водить меня, как развивать, как приобщать к прекрасному. Я стала зеркалом, в котором каждый из них видел отражение своих несбывшихся надежд. Бросали жребий: одна водила в музыкалку, другая — на танцы, третья — в кинотеатр, четвертая — в библиотеку, а все вместе — в театр. Тс-с-с, любимая бабушка водила меня в  храм и эта была наша великая тайна. Так я стала своей для всех в нашей коммунальной квартире.

Моё детство превратилось в бесконечную эстафету, где каждый этап пути был отмечен заботливой рукой очередного «родителя». Я росла в ритме их расписаний, впитывая по капле то, что считалось важным для каждого из них: строгость гамм, отточенность балетных па, терпкий запах масляных красок в мастерской художника… В результате всеобщих забот из меня должна была получиться гармонично развитая личность.
Наташа постепенно, кроме афиш театров, узнала секретные дворы, малоизвестные музеи, необычные заведения и атмосферные локации (как сейчас принято говорить).
Сидит напротив и рассказывает, а её лицо сохраняет спокойное выражение.

— Хочу вам ещё поведать, как мои квартирные «родители» ходили на родительские собрания в школу. Учительница моя была в курсе о многочисленной «крыше» и не раз говорила, что мои «родители» — самые нарядные посетители школьных собраний. Мне хотелось радовать эту «многочисленную родню» своими успехами, и я из кожи вон лезла, лишь бы быть в передовиках. Это не было мне в тягость: училась легко, успешно. И учиться плохо не получилось бы, потому что все мои движения рассматривались под микроскопом. Это дисциплинировало меня, скажу честно, а иначе непонятно, куда бы меня занесло с моим взбалмошным характером и свободолюбием.

— В глазах близких мне людей я была чистым холстом, на котором они коллективно выводили идеальный портрет человека, способного вобрать в себя всё лучшее, что они сами когда-то упустили. Они спорили на общей кухне, обсуждая мои успехи, и я чувствовала, как их ожидания понемногу оправдываются. Скажу вам, что я научилась быть разной: сдержанной с учительницей музыки (к слову, я прекрасно играю на пианино), пластичной с хореографом, задумчивой (за компанию) с соседкой-философом… Каждый шлифовал грани их «драгоценного камня», а я везде играла разные роли и постепенно становилась неплохой актрисой ( даже выступала в школьном театре). Мне всё было по душе — всё и все. Вот почему, наверное, сегодня я преподаю в творческом институте.
 На лице рассказчицы появилась милая улыбка.
 - Знаете, я была их общим произведением искусства, но никто из них так и не спросил моего мнения. А я боялась обидеть каждого из них, так фанатично любящих меня. А я запомнила с детства, что миром должна править любовь, только любовь.

Наталья рядом, и исчезает моя наносная шелуха, и я ловлю себя на том, что становлюсь чуть лучше, чуть внимательнее, чуть честнее с самой собой.
И когда такой человек уходит, в пространстве остаётся долгое, едва уловимое эхо его присутствия, напоминающее мне и вам о том, что мир может быть гораздо глубже и светлее, чем нам порой кажется.
Каково это — быть одной для всех? А жизнь её не менее увлекательна, и хочется продолжить рассказ.
Это было детство Наташи, а юность продолжу в следующий раз.