Узелковая порча

После обеда, когда солнце бьет в окно ателье прямо под углом, заставляя пылинки висеть в воздухе густым золотом, дверь открылась без привычного звона колокольчика. 

На пороге стоял участковый Игнат — местный Анискин, парень лет двадцати пяти, с вечно виноватым взглядом и пушком над верхней губой.

Он комкал в руках полиэтиленовый пакет. 

— Здравствуйте... у меня тут форменная беда.

Он прошел к моему столу и выложил две рубашки – на обеих не хватало пуговиц. Идеально белые, из дешёвого смесового хлопка, еще пахнущие озоном из муниципальной химчистки. Стандартная ведомственная форма. 

– Каждый вечер пуговицы пришиваю, а они всё равно отрываются. Я уже и нитки другие купил и иголку сменил, а результата ноль. Жена смеётся, говорит, ты барабашку обидел чем-то. 

Я взяла рубашку. Пуговицы были обычные, тускло-белые, с четырьмя дырочками. А вот петли разлохматились — значит, Игнат дёргал их со всей молодой дури, торопясь по утрам. 

— Только мне очень надо. Хотя бы одну. Я переоденусь и убегу.

– Хорошо. К вечеру вторую приготовлю. На ней все пуговицы перешить надо, – говорила я, освобождая на столе место. – Присядьте пока. 

Игнат сел на стул для клиентов, вытянув длинные ноги в форменных брюках.

– Сейчас будем вашего барабашку выселять, – решила я подыграть.

Я натянула рубашку на свой главный торс-манекен.

Достала деревянную коробку с костяными пуговицами. Выбрала одну — старую, слегка неровную, но ещё белую, похожую на речной голыш. И отрезала от катушки небольшую нить красного цвета.

— Значит так, — сказала я строго, завязывая узелок на нити. — Обычным способом тут не обойтись. Если дух прицепился, его обмануть нужно. Мы ему сделаем узелковую порчу наоборот. 

Я достала старый деревянный наперсток, подаренный мне когда-то, и начала пришивать пуговицу "особым"  способом. Я бормотала себе под нос про правильный узел, про то, что лешие боятся суровой нити, а барабашки пугаются красной.

Игнат замер, боясь пошевелиться. Лицо у него стало серьезным и немного детским. Не поймешь: то ли верит искренне, то ли просто устал настолько, что готов слушать любую чушь, лишь бы рубашку починили.

— Запоминайте, — буркнула я, вдевая нить в иглу. 

— Узел должен быть глухим. Завязывать нужно три раза против часовой стрелки. 

Игнат смотрел на меня, затаив дыхание.

Я закрепила нить и стала пришивать пуговицу. Игла входила в плотную ткань с глухим, сочным звуком. Каждый стежок я затягивала намеренно туго, крест-накрест, прихватывая с изнаночной стороны полоску той самой красной нити. 

– Красный цвет в славянской традиции всегда был оберегом, границей между миром людей и всякой нежитью. Пусть Барабашка думает, что мы построили ему магический периметр.

Я начала штопать петли. Стежок вперед, два назад. Классика. 

— Закрепки не забыть, они должны быть глухими, — бормотала я себе под нос, затягивая первую петлю против часовой стрелки. — Три раза крутим. Это чтобы барабашка домой дорогу нашёл, если вдруг потерялся, но обратно через карман пролезть побоялся. Пуговицу я костяную пришила — она мертвая, ей нежить не страшна. Она его к себе приманит, как мёд, и внутри себя запрёт. Пуговица должна быть теплой, органической. Металл притягивает железо и статику, а нам нужно дерево и кость. Ясно?

– Так точно, — шепотом отозвался Игнат, провожая каждое движение моих пальцев взглядом контрразведчика. 

— А узел? — также шепотом добавил он, инстинктивно проверяя кобуру и поправляя ремень.

— Узел морской, самозатягивающийся, — отозвалась я, перекусывая нить специальными щипчиками. — Чтобы жизнь не развязалась раньше времени. Готово.

Я закончила работу. Затянула финальный узел.

Затем сняла рубашку с манекена и протянула её Игнату, строго наказывая положить под подушку карамельку — «для задабривания». 

Игнат взял её осторожно, двумя руками, словно взрывчатку. Повертел. Потрогал пальцем пуговицу. 

— Спасибо. Сколько с меня? 

— За геометрию — по прайсу. За экзорцизм — пачка зефира в шоколаде за содействие органам сверхъестественного надзора.

Игнат моргнул, переваривая информацию. Потом лицо его дрогнуло в улыбке, но он быстро вернул себе серьезный вид. Молча переоделся в примерочной.

Затем аккуратно сложил вторую рубашку и оставил её на столе. Расплатившись, он, уходя, придержал дверь для пожилой женщины.

Дверь закрылась, отрезав влажный шелест листвы и шум далекого трамвая.

Тишина в ателье показалась оглушительной после баса участкового. Только старые часы на стене мерно отсчитывали время.

Я открыла журнал заказов. Пожилая клиентка принесла зашить дыру  на брюках внука. Потом забежал соседский мальчишка — мама просила нашить шевроны на школьную жилетку.

Рутина брала своё. Но я успела приготовить вторую рубашку для участкового.

После обеда время тянулось киселём.
К вечеру воздух стал синим. Дверь открылась снова.  На пороге стоял Игнат. В руках — бумажный пакетик, от которого пахло ванилью.

— Держите, — он протянул коробочку. — Тот самый. Тульский. Засахаренный. За понимание. 

— Носите аккуратно, — кивнула я, принимая гостинец. И добавила, улыбаясь: — Барабашка нынче обидчивый пошёл.

Я подала ему вторую рубашку в пакете. Игнат козырнул двумя пальцами и исчез в сумерках двора. Дверь мягко закрылась на доводчике. Мелодично и удивлённо прозвенел колокольчик.

Я закрыла ателье. Поставила чайник. Достала свою дежурную чашку с блюдцем. Развернула хрустящий фантик. Зефир оказался именно таким, как надо — плотным, тяжелым, с крупинками сахара. Запах тульского зефира – ваниль + яблочный джем – ароматно расползался по помещению, смешиваясь с запахом остывающего утюга.

Я сидела, прокручивая уходящий день, и улыбалась – ведь я сумела превратить рутину в игру, не обесценив при этом чужую веру в то, что за нами кто-то подсматривает. Хотя бы через дырочки в пуговицах.

Звук тикающих часов больше не казался пустым – он напоминал, что даже в будни бывает место для маленького чуда.