Пока я жив. Глава 30. Анатолий

Присяга.
Это слово всегда звучало для меня тяжело, как выстрел. Сегодня оно звучало иначе — с гордостью, с тем щемящим чувством, которое бывает только у отца, когда он смотрит на своего сына, стоящего в строю.

Плац училища, вылизанный до блеска, ровные шеренги курсантов. Форма сидит на них ладно, но я-то вижу: это ещё не солдаты. Это пацаны, которые только вчера вышли из школы. Но сегодня они дают клятву. И моя кровь — в этой клятве.

Я стоял в парадно-выходной форме. Китель, погоны, фуражка. Вопреки обыкновению — в ботинках. Начищенных до зеркального блеска. Нина стояла рядом, держа меня под руку. Я чувствовал, как дрожит её ладонь. Она смотрела на Павла, и в её глазах стояли слёзы, которые она сдерживала изо всех сил.

— Не плачь, — шепнул я тихо.

— Я и не плачу, — ответила она, но голос её дрожал.

Павел стоял в третьей шеренге. Ровный, подтянутый. Я видел его прямую спину, его сведённые к переносице брови, ту сосредоточенность, которая была в нём с самого детства. Он не искал меня взглядом. Он смотрел перед собой. Правильно. Так и надо.

- ...Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, Чупахин Павел Анатольевич, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь...
...Если же я нарушу эту мою торжественную присягу,то пусть меня постигнет
суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа.
 
Когда он произнёс слова присяги, я услышал свой собственный голос в его голосе. Ту же твёрдость, ту же решимость. И в этот момент я понял: это уже не мальчик. Это солдат. И этим всё сказано.

После присяги курсантов распустили в увольнение.

Павел подошёл к нам. Он был взволнован, но держался ровно. Обнял мать. Я пожал ему руку. Крепко. По-мужски.

— Поздравляю, сын.

— Спасибо, пап.

Мы постояли, глядя друг на друга. Я видел, как ему хочется куда-то бежать, как ему не терпится начать жить этой новой жизнью. Первое увольнение — это ведь как глоток воздуха после долгого подводного плавания. Я помнил это чувство.

— Иди, — сказал я. — Иди. Погуляй.

Он кивнул, ещё раз обнял маму и пошёл к воротам. Я смотрел ему вслед, и в груди было тепло.

А потом я повернулся к Нине:

— Ты домой? Я задержусь.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, но ничего не спросила. Знала: если я что-то говорю, значит, так надо.

Я поднялся в кабинет начальника училища. Мы с Павлом Степановичем знали друг друга ещё с тех пор, когда я был майором, а он — подполковником. С тех пор прошло много лет, но дружба осталась. Поэтому я не стал стучать. Просто вошёл, как входил всегда.

Он сидел за столом, сняв фуражку, и, увидев меня, улыбнулся.

— Ба, Анатолий Константинович! Присаживайся. Ну, как сын? Горд?

— Горд, — ответил я, опускаясь в кресло. — А ты как думал? Он в меня.

Павел Степанович достал из шкафа початый коньяк, два стакана, простенькую закуску. Разлил.

— За сына, — сказал он. — За курсанта Чупахина.

— За курсанта Чупахина, — подтвердил я.

Мы выпили. Коньяк был хороший, тёплый, разливался по телу. Я поставил стакан, посмотрел на Павла Степановича.

— Слушай, у меня к тебе дело, — сказал я.

— Да, слушаю.

— Вызови мне командира учебного батальона.

Начальник училища поднял бровь.

— Майора Сапожкова? А зачем он тебе?

— Поговорить надо, — ответил я. — О сыне.

Павел Степанович замялся.

— Анатолий, ты же понимаешь... Твой сын — медалист, отличник. Он в училище, между прочим, один из лучших. Может, не стоит вмешиваться?

— Вмешиваться? — я усмехнулся. — Я и не собираюсь вмешиваться. Я собираюсь поставить точку.

Он покачал головой, но трубку снял.

— Майора Сапожкова ко мне.

Минут через десять в кабинет вошёл майор Сапожков. Высокий, подтянутый, с цепким взглядом. Он вытянулся, увидев в кабинете двух генералов, но держался спокойно. Не суетился. Это мне понравилось.

— Товарищ генерал-лейтенант, майор Сапожков по вашему приказанию прибыл, — доложил он.

— Присядьте, майор, — сказал я, не поднимая голоса.

Он сел, положив руки на колени. Я посмотрел на него, выдерживая паузу.

— Значит, так, майор Сапожков. Курсант Чупахин — мой сын. Вы это знаете?

Он кивнул.

— Так точно.

— Вот и отлично, что знаете. А теперь я хочу, чтобы вы поняли: для вас он такой же, как все. Такой же курсант, как и остальные. Он не сын генерала. Он — курсант Чупахин. И я категорически требую, чтобы к нему относились соответствующе. Не как к генеральскому сынку, а как к обычному курсанту. Без скидок. Без преференций. Без подношений и поблажек.

Сапожков слушал, не перебивая. Я видел, как он подбирает слова.

— Товарищ генерал-майор, я понимаю ваше требование. Но хочу сразу сказать: ваш сын не пользуется никакими привилегиями. Он такой же, как все. Работает, пашет, тянет лямку. Если хотите знать — он, наверное, один из немногих, кто не просит ни поблажек, ни льгот.

Начальник училища попытался вмешаться.

— Анатолий, я же тебе говорил. Павел — отличный курсант. Он справляется. Николай Алексеевич врать не будет, точно тебе говорю.

Я поднял руку, останавливая Павла Степановича. И тогда Сапожков продолжил.

— Если я могу сказать, товарищ генерал-майор... Чупахин Павел — это один из лучших курсантов батальона. По физической подготовке — первый. По стрельбе — в тройке лучших. По тактике, инженерной подготовке, другим дисциплинам — отличные оценки. И, что для меня важно, — он помогает товарищам. Курсант Твердохлебов поступил в училище абсолютно физически неподготовленным. Ваш сын совместно с курсантом Ветровым его взялись подтянусь. И сейчас, через месяц, Твердохлебов уже не плетётся в хвосте.Это заслуга в том числе и вашего сына. Это я вам говорю как командир батальона, а не как человек, который хочет вам понравиться.

Я внимательно слушал. В его словах не было подобострастия. Было уважение — к курсанту, к его работе. И это было важно.

— Рад это слышать, — сказал я. — Но вы меня поняли. Отношение — ровное. Он курсант. Как и все.

— Понял, товарищ генерал-майор. Так и будет.

Я кивнул.

— Тогда, если у начальника училища нет вопросов к вам — свободны.

- Да, иди, Николай Алексеевич. Спасибо тебе.

Он поднялся, козырнул и вышел. Дверь за ним закрылась. В кабинете остались я и Павел Степанович.

Начальник училища посмотрел на меня и покачал головой.

— Ну ты, Анатолий, даёшь. Зачем ты это устроил?

Я допил коньяк, поставил стакан на стол.

— Затем, что он — мой сын. И я не хочу, чтобы его сразу начали развращать поблажками. Я хочу, чтобы он прошёл этот путь сам. Как я когда-то.

Павел Степанович посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты, конечно, суровый человек. Но в этом весь ты. И знаешь, что я тебе скажу? В этом ты прав. Армия не прощает, когда к человеку подходят по-особенному. Она ломает.


Я поднялся. Пожал ему руку.

— Спасибо за коньяк. И за сына.

— За сына, — он улыбнулся. —  За это спасибо тебе, что воспитал такого молодца.

Я вышел из кабинета. В коридоре было тихо. За окнами уже стемнело.

Я стоял, заложив руки за спину, и думал: первое увольнение. Павел, наверное, где-то гуляет, дышит. Он ещё не знает, что его ждёт. И я не знаю. Но одно я знаю точно: он пройдёт этот путь. Потому что он мой сын. И потому что в нём есть стержень.

Я шёл к машине, и на душе было спокойно