Бездна

Бездна

Глубиномер показывал три тысячи четыреста метров, когда Марни впервые заметила, как потемнело за иллюминатором. Нет, даже не просто потемнело, а мир за конусом акрила изменил состояние, как будто кто-то медленно повернул диммер. Наверху, при погружении, вода переливалась оттенками кобальта и ультрамарина, и солнечные столбы ещё пробивались сквозь толщу, дрожа и расходясь веерами. На тысяче метров последний намёк на синеву растаял. На двух тысячах окно стало чернильно-фиолетовым. А теперь, на трёх с половиной, за стеклом разлилась абсолютная, матовая чернота, настолько полная, что акрил казался не прозрачным, а покрашенным снаружи в глухой чёрный цвет.

Марни прижала пальцы к стеклу. Холод прошёл через подушечки мгновенно, остро, как если бы она приложила ладонь к стенке морозильника. Она убрала руку и машинально обхватила себя за плечи.

Кресло-ковш, в котором она сидела, оказалось жёстче, чем ожидалось. Сквозь тонкий трикотаж кроп-топа чувствовались каждая складка обивки и каждый шов ремня пятиточечной фиксации. Ремень давил на ключицу и на бедро, обтянутое шортами из плотного дизайнерского хлопка, который час назад на палубе научно-исследовательского судна «Витязь-3» казался идеально подходящим, а теперь ощущался тонким, как салфетка.

Сфера экипажа имела в диаметре два метра десять сантиметров. Марни знала это, потому что русский пилот сказал об этом ровно один раз перед погружением, сухо, как зачитывал из инструкции, и цифра осталась в голове. Два метра десять. Титановый шар, стянутый электронно-лучевым швом, с тремя конусными иллюминаторами из акрила толщиной восемнадцать сантиметров. Внутри этого шара сидели трое, и Марни уже понимала, что следующие девять часов она будет чувствовать запах чужого дыхания, пота и кофе из термоса, который пилот иногда прихлёбывал.

Грант сидел слева от неё, в таком же ковшеобразном кресле, развернутом к боковому иллюминатору. Его тёмно-серый кашемировый свитер, который на палубе выглядел небрежно-дорого, здесь, в тёплом свечении потолочных LED-панелей, приобрёл мягкий, уютный вид, и сам Грант в нём казался моложе, спокойнее, чем обычно. Он держал в руках камеру, маленькую Sony, которую купил специально для этого погружения, и снимал всё подряд. Стенки сферы. Капли конденсата на потолке. Руки пилота на джойстиках. Свои собственные ноги в палубных ботинках на нескользящей подошве. Лицо Марни.

— Улыбнись, детка, — произнёс он, не отрывая глаз от экранчика камеры.

Марни не улыбнулась, потому что она смотрела на затылок пилота.

Алексей Верницкий сидел в центральном кресле, чуть выше и впереди них, и его спина в тёмно-синей водолазке занимала почти всё поле зрения. Плечи узкие, но из-за привычной сутулости они казались шире. На правом запястье, выглядывавшем из рукава, висели наручные часы «Восток» на потёртом кожаном ремешке, стекло которого покрылось сеткой микроскопических царапин.

Перед ним светился четырнадцатидюймовый дисплей, разделённый на секторы. Верхний левый сектор показывал глубину цифрами, и они менялись каждые несколько секунд, наращиваясь спокойно, равномерно, как показания счётчика на бензоколонке. 3 420… 3 425… 3 431. Правый верхний отображал схему шести водомётных движителей, каждый из которых обведён зелёным контуром. Нижняя половина экрана отдана гидролокатору, рисовавшему зернистую, подрагивающую карту дна далеко внизу, пока ещё размытую, как снимок из самолёта сквозь облачность.

Верницкий не оборачивался. Левая рука лежала на джойстике управления движителями, правая на колене. Он смотрел на приборы, иногда переводя взгляд на передний иллюминатор, за которым висела та же абсолютная чернота.

— Алексей, — позвал Грант.

Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый, привыкший к тому, что собеседник наклоняется ближе, чтобы расслышать. Но здесь, в сфере диаметром два метра, наклоняться не требовалось. Каждый звук отражался от титановых стенок и возвращался, как в бочке.

— Слушаю, сэр.

— Сколько до дна?

— Семь тысяч семьсот метров. Около трёх часов при текущей скорости снижения.

— Три часа, — повторил Грант, и в его тоне промелькнуло нечто среднее между удивлением и нетерпением.

Он откинулся в кресле, положил камеру на колено и повернулся к Марни.

— Ты как, малышка?

— Нормально.

— Холодно?

— Нет.

Мужчина посмотрел на её голые руки, и ничего не сказал. Повернулся обратно к иллюминатору и поднял камеру.

Марни знала, что он видел. Он всегда всё видел. Просто не считал нужным реагировать на то, что она сама не признавала вслух. Если она говорит, что не холодно, значит, не холодно. Она сама установила такие правила игры полтора года назад, когда впервые села с ним за стол в ресторане на Родео-драйв, и с тех пор ни разу не нарушила их. Не жаловаться. Не просить дважды. Не показывать, что что-то не так.

Девушка подтянула колени к груди и обхватила их руками. Белые кроссовки на толстой подошве упёрлись в край сиденья. Браслет Cartier на левом запястье тихо звякнул о застёжку ремня безопасности.

В сфере тихо гудели насосы системы охлаждения. Изредка откуда-то из-за стенок доносился металлический щелчок, короткий, сухой, и Марни каждый раз непроизвольно вздрагивала.

— Корпус адаптируется к давлению, — буркнул Верницкий, не оборачиваясь.

Он произнёс это без интонации, как будто понял тревогу пассажира, решив объяснить.

Титан микроскопически деформируется. Это нормально.

— Спасибо, — откликнулся Грант с лёгкой иронией.

Марни промолчала. Она заметила, что пилот сказал это не Гранту. Он сказал это ей. Потому что просто знал, что человек, впервые оказавшийся в титановой сфере на глубине трёх с половиной километров, вздрагивает от этих щелчков. Девушка посмотрела на его затылок, на коротко стриженные тёмно-русые волосы, тронутые сединой, и почувствовала мимолётную, неожиданную благодарность.

Потом щелчок раздался снова, громче, и благодарность растворилась в тугом, холодном комке под рёбрами.

На четырёх тысячах метров Грант Эшфорд принялся рассказывать. Собственно, он делал это всегда, на каждой экспедиции, на каждой яхте, на каждом вертолёте. Грант не умел молчать в замкнутом пространстве. Он не заполнял тишину нервной болтовнёй, ничего подобного. Он рассказывал. Спокойно, негромко, тем самым чуть хрипловатым баритоном, который заставлял советы директоров замолкать и слушать.

Он рассказывал про свои проекты, про людей, которых встречал, про сделки, которые заключал, и каждая история выстраивалась как маленький спектакль с завязкой, кульминацией и моралью. Мораль всегда одна: Грант Эшфорд принял решение, и решение оказалось правильным.

— …и вот я смотрю на него, на этого инженера из Ставангера, и вижу, что он потеет, — проговорил мужчина, упёршись затылком в подголовник кресла и глядя в потолок сферы, где капля конденсата медленно набирала вес. — Потеет, хотя в комнате двадцать градусов. И я понимаю, что он врёт. Не по лицу, не по словам. По рукам. Он держит карандаш, и карандаш вращается. Вот так, между пальцами. Нервная привычка. А я десять лет наблюдал за людьми, которые врут мне на переговорах, и знаю одну вещь. Когда человек не врёт, он не шевелит пальцами. Он замирает. А этот крутил карандаш, потому что он знал правду и боялся её сказать. Это другое.

— И что ты сделал? — Спросила Марни.

Она спрашивала не потому, что ей было интересно. Она спрашивала потому, что Грант ждал этого вопроса. Он всегда ждал. Пауза, лёгкий поворот головы в её сторону, проверка: слушаешь? И Марни послушно подавала реплику, как актриса, выучившая свою роль.

— Я сказал ему: Ларс, мне не нужны твои цифры. Мне нужна одна фраза. Эта труба выдержит или нет. И он посмотрел на меня, и карандаш перестал крутиться, и он сказал: нет.«

Грант замолчал. Капля на потолке сорвалась и упала ему на лоб. Он вытер её тыльной стороной ладони, даже не изменившись в лице.

— Я отменил проект в тот же день. Сто двадцать миллионов. Совет директоров хотел меня снять. Через полгода ту же трубу, ту же серию, положили норвежцы на своём участке. Лопнула на тридцатый день. Разлив нефти, двести квадратных километров.

— Повезло, — коротко обронил Верницкий.

Грант медленно повернул голову к спине пилота.

— Не повезло, Алексей. Я послушал нужного человека в нужный момент. Это не везение. Это навык.

— Понял, сэр.

Марни уловила в голосе пилота тень чего-то, что не дотягивало до иронии, но определённо не являлось согласием. Грант тоже уловил, потому что его взгляд задержался на затылке Верницкого чуть дольше, чем нужно. Потом он отвернулся к своему иллюминатору и поднял камеру.

Тишина. Гул насосов. Щелчок титана. Глубиномер: 4 380 метров.

— Алексей, — подала тихо голос Марни.

— Да.

— Здесь что-нибудь живёт? На этой глубине?

Верницкий помолчал. Его левая рука чуть шевельнула джойстик, корректируя дифферент аппарата на доли градуса.

— На четырёх тысячах, да. Много чего.

— Например?

— Рыбы-удильщики. Те, у которых светящаяся приманка на голове. Глубоководные кальмары из семейства Magnapinnidae. У них щупальца длиной до восьми метров, тонкие, как нити, и расходятся в стороны под прямым углом к телу. Если попадут в луч прожектора, то это будет напоминать на паука из ночного кошмара.

Марни представила себе это и поёжилась. Не от страха. От холода. Сфера остывала постепенно, неумолимо, несмотря на электрические маты в стенках. Титан передавал холод океана внутрь, как сковорода передаёт жар.

— А ещё глубже?

— Чем глубже, тем меньше. На шести тысячах живут рыбы-липариды. Розоватые, мягкие, полупрозрачные, размером с ладонь. На восьми тысячах их предел. Дальше только бокоплавы, амфиподы. Маленькие рачки, белёсые, слепые. Они питаются тем, что падает сверху. Мёртвым планктоном, остатками рыб, китовыми тушами.

— Китовыми тушами?

— Когда кит умирает в открытом океане, тело тонет. Медленно. Неделями. Опускается на дно, иногда на пять, иногда на десять километров. И лежит там годами. Целая экосистема кормится одной мёртвой тушей.

— Красиво, — произнёс Грант, не оборачиваясь.

Камера смотрела в чёрный иллюминатор.

— Нет, — ответил Верницкий. — Не красиво. Функционально.

Мужчина хмыкнул, а Марни почти улыбнулась. Почти.

— А на самом дне? — Спросила она. — На одиннадцати тысячах?

— На самом дне Джеймс Кэмерон в две тысячи двенадцатом году видел бокоплавов, голотурий и актиний. Живое, но мелкое. Ничего крупнее тридцати сантиметров не зарегистрировано. Давление тысяча сто атмосфер. Температура один-два градуса. Органики на дно попадает минимум. Примерно грамм на квадратный метр в год.

— Грамм, — повторила Марни.

— Да, грамм, так что выживать нечем. Поэтому всё, что там живёт, маленькое, медленное, экономное. Энергию тратить не на что.

— Значит, мы не увидим ничего интересного?

Верницкий слегка повернул голову, и Марни впервые увидела его профиль. Глубокая складка между бровями, острый нос, линия челюсти, подсвеченная зеленоватым отблеском дисплея.

— Интересное, это какое?

— Большое. Красивое. Пугающее.

— Пугающее, — повторил он. — Нет. На этой глубине пугает не то, что живёт. Пугает то, что над вами одиннадцать километров воды, и если что-то пойдёт не так, помощь прибудет только через двенадцать часов. Если вообще прибудет.

Грант опустил камеру и посмотрел на пилота.

— Алексей. Давайте без этого. Девочка не нуждается в напоминании о рисках. Она подписала отказ от претензий, как и я.

— Я не пугаю, сэр. Я информирую. Это разные вещи.

Грант посмотрел на него ещё секунду, потом отвернулся. Марни заметила, как мышцы его челюсти сжались и расслабились, одно короткое, контролируемое движение.

Она подтянула колени теснее. Холод просачивался через подошвы кроссовок, через тонкий трикотаж на груди, через кожу плеч. Конденсат собирался на внутренней поверхности иллюминатора, как роса на окне осенним утром, и по каплям скатывался на титановый буртик обоймы.

На дисплее пилота цифры глубины перелистывались дальше: 4 550… 4 555… 4 560.

На шести тысячах метров Грант задал вопрос, которого Верницкий ждал с самого начала погружения.

— Алексей. Расскажите мне про «Аргус». По-настоящему. Не то, что в брошюре написано. Я читал брошюру. Мне интересно, что вы сами думаете об этой новой модели.

Верницкий сделал глоток кофе из термокружки, прикреплённой к крючку справа от кресла. Кофе давно остыл, но он пил его с тем же лицом, с каким пил бы горячий. Ему нужен кофеин, а не комфорт.

— Что конкретно хотите знать?

— Всё. Этот аппарат, он надёжный?

Верницкий поставил кружку обратно на крючок и кратко перечислил характеристики «Аргуса». Титановая сфера из сплава Ti-6Al-4V ELI со стенкой в семьдесят восемь миллиметров, запас прочности один и четыре десятых; снаружи — углепластиковый кожух с перфторуглеводородным термобарьером; шесть водомётных движителей, максимальная скорость около восьми километров в час; литий-серные батареи на сто восемьдесят киловатт-часов, вынесенные в наружные титановые контейнеры; два чугунных балластных груза с трёхуровневой системой аварийного всплытия.

Марни, обычно молчавшая при технических разговорах, спросила, почему батареи вынесены наружу. Верницкий ответил без паузы, что если батарея загорится, то лучше, чтобы это произошло не в шаре, где они дышат. Марни тогда промолчала. Логика была железной. А Грант остался доволен. Три уровня защиты, кислород на семьдесят два часа, картриджи поглощения углекислого газа на сорок восемь.

— А потом? — спросила Марни.

Верницкий не ответил. Он смотрел на дисплей.

— А потом нас подбирает спасательный аппарат, — ответил за пилота Грант. — Не волнуйся, детка. У нас наверху целое судно с командой. Верно, Алексей?

— Верно, — ответил Верницкий.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Марни уловила то, что пилот не произнёс вслух. На поверхности находился «Витязь-3». На борту команда из тридцати двух человек, спасательный телеуправляемый аппарат «Грифон» с рабочей глубиной шесть тысяч метров и запасной «Аргус-М» для мелководных операций. Ни один из них не дотянется до дна Марианской впадины. Но этого Верницкий не сказал.

Глубиномер: 6 240 метров. Снаружи, за иллюминатором, мелькнуло что-то. Марни прижалась лбом к холодному акрилу, и дыхание легло на стекло мутным пятном. Она протёрла его ребром ладони.

В луче нижнего прожектора, который высвечивал конус мутной, взвешенной в воде пыли, проплыло некое существо. Маленькое, прозрачное, пульсирующее, похожее на этакий зонтик из живого стекла. Купол сжимался и расширялся, выталкивая воду, и за ним тянулись длинные, почти невидимые нити щупалец.

— Глубоководная медуза, — пояснил Верницкий. — Ctenophore, если точнее, гребневик. Не жалит. Питается мелкими ракообразными. На такой глубине у них практически нулевая плавучесть. Они просто висят в воде и ждут, пока добыча приплывёт сама.

— Она светится, — прошептала Марни.

И действительно, по краю купола гребневика пробегали волны переливчатого, радужного свечения, не яркого, а мерцающего, как бензиновая плёнка на лужах. Ряды крохотных гребных пластинок преломляли свет прожектора, рассыпая его на спектральные полосы, и от этого казалось, что существо само генерирует свет.

— Дифракция, — пояснил Верницкий. — Не биолюминесценция. Свет от нашего прожектора распадается на его гребных пластинках. Если бы мы выключили фары, то его бы не видели вообще.

— Не выключайте, — попросила Марни с неким детским восторгом.

Грант навёл камеру на иллюминатор и снял несколько секунд. Гребневик уплыл за пределы светового конуса и растворился в черноте, как будто и не существовал.

— На десяти тысячах таких не увидим? — Спросил Грант.

— Нет, — ответил пилот. — На десяти тысячах увидим ил.

Марни заснула на семи тысячах. Не решила заснуть, а просто отключилась, как смартфон с севшей батареей, среди фразы, которую мысленно собиралась набрать в заметки телефона. Телефон лежал в кармане её шорт, бесполезный, без сигнала, без Wi-Fi. Как-никак, семь километров воды между ней и ближайшей вышкой, и поэтому она носила его с собой по привычке, как курильщик носит зажигалку.

Девушка проснулась, когда Верницкий негромко произнёс:

— Восемь тысяч. Глубокая хадаль. До Челленджерской бездны три километра.

Марни открыла глаза. Шея затекла, голова свесилась набок, и на левой щеке остался отпечаток ремня безопасности, красная полоса, которую она нащупала пальцами и поморщилась. Рот пересох. Холод пробирал уже всерьёз. Руки ледяные, живот стянуло, босые щиколотки над краем кроссовок покрылись гусиной кожей.

— Грант, — позвала она.

Голос сиплый, будто она проспала не сорок минут, а целую ночь.

— Мне холодно. Можно что-нибудь накинуть?

Грант полуобернулся. Глаза тёмно-карие, быстрые, скользнули по её рукам, по голому животу, по коленям. Он не отвёл взгляда, а просто отметил.

— Потерпи, малышка. Мы почти внизу.

— Мы на восьми тысячах, — сказал Верницкий ровно. — До дна три тысячи метров. Ещё полтора часа.

Мужчина повернулся к пилоту. Медленно, с чуть раздражённым выражением.

— Спасибо, Алексей. Я в курсе.

Верницкий потянулся к нише под своим креслом, извлёк из неё свёрнутый в рулон термоодеяло, некую лёгкую серебристую плёнку, похожую на фольгу для запекания, и протянул назад, не оборачиваясь.

— Возьмите.

Марни взяла одеяло. Пальцы коснулись пальцев пилота, сухих, тёплых. На тыльной стороне правой ладони она заметила выцветший шрам, глянцевый, стянутый, размером с половину визитки.

— Спасибо, — прошептала она.

Алексей убрал руку. Марни развернула одеяло и накинула на плечи. Тонкая плёнка зашуршала. Тепло собственного тела тут же начало отражаться обратно, и девушка глубоко, медленно выдохнула, как человек, нырнувший в горячую ванну. Она поджала ноги, укутала коленки фольгой и превратилась в компактный, блестящий свёрток в углу ковш-кресла.

Грант смотрел на это. Потом повернулся к своему иллюминатору.

— Алексей, — произнёс он негромко. — В вашем брифинге перед погружением вы сказали, что «Аргус» погружался на девять тысяч четыреста в жёлобе Кермадек. Как ощущения.

Не вопрос. Констатация, оформленная как вопрос.

— Нормальные ощущения, — ответил Верницкий. — На такой глубине всё одинаково. Темно, холодно, тесно. Дно отличается только составом осадка.

— И всё?

— И всё.

Грант помолчал. Потом наклонился вперёд, насколько позволял ремень, и посмотрел мимо плеча пилота на дисплей.

— Я видел запись погружения Кэмерона. «Дипси Челленджер», двенадцатый год. Он сказал, что дно Марианской впадины похоже на поверхность другой планеты.

— Он режиссёр, — пожал плечами Верницкий. — Ему нужны метафоры. Мне нет.

Грант хмыкнул. Звук почти тёплый, почти дружеский. Почти.

— Вы мне нравитесь, Алексей. Вы не пытаетесь продать мне впечатление. Это редкость в наше время.

— Я не продавец, сэр. Я пилот.

— Именно за это я вас и нанял.

Марни, завёрнутая в термоодеяло, смотрела в свой боковой иллюминатор. За акрилом плыла чернота, и прожектор внизу рисовал в ней конус рассеянного света, в котором кружились невесомые белые хлопья. Они опускались вместе с «Аргусом», медленно, лениво, как снежинки за окном в декабре.

— Алексей, — позвала она. — Что это? Снег?

— Да, морской снег, — подтвердил Верницкий. — Органический детрит. Мёртвый планктон, фрагменты водорослей, фекальные пеллеты, кусочки разлагающейся плоти. Одним словом, всё, что умирает наверху, падает вниз. Непрерывно. Миллионы лет.

Девушка смотрела на медленно кружащиеся хлопья, и слово «плоть» осталось эхом в голове, как низкая нота камертона.

— Это то, чем питается всё живое на дне, — продолжил пилот. — Единственный источник энергии, если нет гидротермальных источников. Представьте себе город, в котором вся еда падает с неба маленькими крошками. Вы не знаете, когда упадёт следующая крошка. Вы просто сидите и ждёте.

— Жуткий город, — тихо отозвалась Марни.

— Практичный город. Жителям не нужны глаза, ноги, мозг. Им нужен только рот и терпение.

Грант рассмеялся. Коротко, негромко. Смех эхом отразился от титановых стенок.

— Вы философ, Алексей.

— Нет. Я описываю среду. Философия, это когда вы придаёте этому смысл.

Девять тысяч метров. Марни смотрела на цифры и не верила им. Девять тысяч. Девять километров воды над головой. Расстояние от её школы в Меса, Аризона, до супермаркета и обратно. Она проезжала его на мамином пикапе за пятнадцать минут. Над ней сейчас столько воды, и вся эта вода давит на титановую скорлупу с силой девятисот атмосфер, и единственное, что стоит между ней и мгновенной смертью, это семьдесят восемь миллиметров металла и сто восемьдесят миллиметров акрила.

Она не думала об этом как о страхе. Она думала об этом как о факте. Факт стоял перед ней, плоский и холодный, как стена, и она смотрела на него, и стена не двигалась. Можно жить рядом с фактом, но нельзя жить рядом со страхом.

— Грант, — позвала она.

— Да, малышка.

— Зачем тебе это?

Грант опустил камеру. Посмотрел на неё. В тёплом свете потолочных панелей его лицо ничего не выражало.

— Что именно?

— Это. Спуск. Дно. Зачем?

Мужчина улыбнулся. Не широко, совсем чуть-чуть. Улыбка человека, которому задали вопрос, на который у него есть ответ, но он не уверен, что собеседник поймёт.

— Потому что оно там.

— Как Эверест?

— Нет. Эверест, это толпа в очереди, кислородные баллоны и селфи на вершине. Тут нет никого. Только мы.

— И ил, — добавил Верницкий.

Грант проигнорировал эту реплику.

— Я тридцать лет строил вещи, девочка. Трубы, платформы, корабли. Я укладывал кабели по морскому дну на глубине двух, трёх, четырёх тысяч метров. Но я ни разу не видел этого дна своими глазами. Ни разу. Всё через камеры, через роботов, через экраны. Я хочу увидеть его. Не для Instagram. Для себя.

Марни смотрела на него. Его глаза, тёмно-карие, быстрые, в этот момент замедлились, остановились, и она увидела в них что-то, что видела очень редко, нечто похожее на правду. Грант Эшфорд не играл на публику. Он действительно хотел увидеть дно. Зачем? Она не знала. Может, он сам не знал. Но хотел.

— Ладно, — вздохнула она и плотнее завернулась в термоодеяло.

Верницкий смотрел на дисплей. Сонар начал прорисовывать рельеф дна с большей чёткостью. Контуры проступали из зернистой каши, как кости проступают на рентгеновском снимке. Плоское, илистое пространство с редкими возвышениями, холмики осадочных пород, и на горизонте гидролокатора, на пределе дальности, какой-то невнятный вертикальный выступ. Скала или край расщелины.

Он переключил дисплей на параметры среды. Температура за бортом: 1,8 градуса Цельсия. Давление: 912 атмосфер. Солёность: 34,7 промилле. Всё в пределах расчёта.

— Девять тысяч двести, — объявил он. — Скорость снижения стабильная. До дна около сорока минут.

— Сорок минут, — повторил Грант.

Он выпрямился в кресле, и его осанка изменилась, став жёстче, собраннее, как у человека, который готовится к важной встрече. Он убрал камеру и положил руки на подлокотники.

Марни закрыла глаза. Через веки пробивался мягкий свет потолочных панелей. Она слышала гул водомётов, тихое щёлканье реле, дыхание двух мужчин и собственный пульс. Сердце стучало ровно, размеренно, и она считала удары, как считала бы овец. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, и на какой-то цифре сбилась и открыла глаза, потому что Верницкий сказал:

— Десять тысяч. Входим в хадальную зону Челленджерской бездны.

На десяти тысячах трёхстах Грант Эшфорд впервые посмотрел вниз через передний иллюминатор и увидел дно.

Нет, не само дно, конечно, а лишь его предчувствие. Конус света от нижних прожекторов упирался в мутное, размытое свечение, которое не имело чётких границ, а просто густело внизу, как туман в низине. Это свечение и являлось отражением прожекторного света от илистой поверхности, всё ещё далёкой, метров семьсот-восемьсот, но уже ощутимой, как пол в комнате, который ты видишь краем глаза, заходя в незнакомую дверь.

— Красиво, — прошептал Грант.

Верницкий ничего не ответил, так как он смотрел на сонар. На экране гидролокатора рельеф дна прорисовался полностью. Плоская равнина, осадочное ложе, тянулась во все стороны, как пустыня. Рядом, в двухстах метрах к югу, поднималась невысокая гряда, обломки базальтовой коры, и за ней, если верить сонару, начинался пологий склон, уходящий ещё глубже. А на самом краю карты, в четырёхстах метрах к юго-востоку, мерцала маленькая яркая точка. Горячая. Гидротермальный источник.

Верницкий увеличил масштаб. Точка превратилась в кляксу, окружённую россыпью мелких пикселей. Термальный выход с биологическим сообществом вокруг него. Такие встречаются по всей Марианской впадине, на стыках тектонических плит, где раскалённая магма подогревает воду и выбрасывает через трещины в коре коктейль из сероводорода, метана и растворённых минералов. Чёрные курильщики. Белые курильщики. Целые оазисы жизни посреди глубоководной пустыни.

— Сэр, — произнёс Верницкий. — Я фиксирую гидротермальный источник на четырёхстах метрах к юго-востоку от точки касания.

Грант наклонился вперёд.

— Покажите.

Верницкий повернул дисплей, чтобы пассажиру было видно. Тот впился взглядом в светящуюся кляксу, и его глаза, тёмно-карие, быстрые, прищурились, как у человека, который оценивает объект для покупки.

— Чёрный курильщик?

— Похоже. Сонар фиксирует плотный термальный шлейф. Температура, вероятно, двести-триста градусов. Вокруг биомасса.

— мы можем подойти?

Пилот помедлил. Одну секунду. Две.

— По маршрутному плану мы садимся в точке «Альфа», двести метров западнее. Отбор проб, два часа, подъём. Источник не входит в программу.

— Я спросил, можем ли мы подойти, а не входит ли это в программу.

Верницкий повернулся в кресле, насколько позволяли ремни, и посмотрел на Эшфорда. Впервые за всё погружение они встретились взглядами. Серо-голубые, усталые, с глубокими мимическими морщинами вокруг, встретились с тёмно-карими, блестящими, живыми.

— Технически, да. «Аргус» способен пройти четыреста метров у дна без ущерба для запаса энергии. Но это увеличивает время погружения на сорок минут и сокращает резерв батарей до восемнадцати процентов при подъёме.

— Восемнадцать процентов хватит?

— Хватит. Впритык.

— Тогда идём к источнику.

Алексей не ответил сразу. Его взгляд скользнул мимо Гранта к Марни, которая сидела в своём термоодеяле и смотрела на них обоих, не мигая, широко открытыми голубыми глазами, в которых отражались зеленоватые блики дисплея.

— Сэр, — произнёс Верницкий тихо. — Восемнадцать процентов, это минимальный резерв. Любая нештатная ситуация на обратном пути, отказ движителя, необходимость маневрирования, и мы уходим в красную зону.

Грант наклонился к нему. Положил руку на спинку пилотского кресла. Не на плечо, на спинку. Жест, который выглядел дружеским, но занимал пространство, создавал давление, обозначал территорию.

— Алексей, — проговорил он мягко, почти ласково. — Я понимаю, что у вас есть регламент. Регламент написан для стандартных ситуаций. Эта ситуация нестандартная. Я сорок миллионов плачу за нестандартные решения. Нас трое на дне мира, и в четырёхстах метрах от нас, возможно, то, что никто из живущих не видел своими глазами. Мы идём к источнику. Это не просьба.

Тишина. Гул насосов. Капля конденсата сорвалась с потолка и упала на кожух аварийного тумблера, тихо цокнув о красный пластик.

Верницкий повернулся обратно к дисплею. Его плечи не шевельнулись, руки остались неподвижными на джойстиках.

— Понял, сэр, — произнёс он ровным голосом. — Корректирую курс.

Пальцы левой руки сдвинули джойстик. На схеме водомётов два кормовых движителя увеличили обороты, два носовых изменили вектор тяги. «Аргус» плавно, без рывка, сменил направление снижения.

Марни смотрела на руки пилота. На правой, лежавшей на колене, на выцветшем шраме от ожога, вздулась тонкая жила, протянувшаяся от костяшек к запястью. Пальцы чуть подрагивали. Мелко, едва заметно.

Она перевела взгляд на Гранта. Тот улыбался. Не ей, не пилоту. Себе.

— Десять тысяч восемьсот, — объявил Верницкий. — Видимость, десять метров.

Через передний иллюминатор открылось дно. Точнее, не «открылось» как панорама. Оно выступило из темноты фрагментами, кусками, как лицо выступает из тумана на расстоянии вытянутой руки. Сначала в конусе прожекторного света появились хлопья, густые, жирные, как мокрый снег. Потом хлопья стали гуще, плотнее, и наконец свет упёрся в поверхность.

Дно Марианской впадины выглядело как дно высохшего озера. Плоский, мягкий, чуть волнистый ил цвета кости, бежевато-серый, с мелкими выступами и впадинами, тянулся во все стороны, насколько доставал свет. Никаких скал, никаких кораллов, никаких ориентиров. Пустыня. Лунная равнина, покрытая мукой.

Когда «Аргус» завис в трёх метрах над поверхностью, водомёты подняли облако этого ила, и оно поднялось медленно, тягуче, как взвесь в стакане с мутной водой, и повисло вокруг аппарата, ограничивая видимость до пяти метров.

Верницкий убавил обороты движителей до минимума. Облако начало оседать. Через минуту видимость восстановилась.

— Вот оно, — прошептал Грант.

Он прижался лбом к боковому иллюминатору, и его дыхание легло на акрил туманным пятном. Его глаза двигались быстро, жадно, обшаривая каждый квадратный метр дна в пределах освещённой зоны.

Марни смотрела в свой иллюминатор. Ил лежал рядом, совсем рядом, три метра, и она могла разглядеть на нём следы. Не следы ног, не следы колёс, а мелкие, извилистые борозды, как будто кто-то протащил по муке тонкий прутик. Следы червей или бокоплавов, которые ползали по поверхности в вечной темноте, вечном холоде, под давлением тысячи ста атмосфер.

— Алексей, — позвала она.

— Да.

— Тут следы. На иле. Маленькие такие.

— Бокоплавы. Amphipoda. Самые глубоководные многоклеточные на планете. Если присмотритесь, увидите их самих. Белые, размером с ноготь, плоские. Они прозрачные, поэтому почти не видны.

Девушка присмотрелась. И увидела. Маленькое, белёсое существо, похожее на креветку, только плоское и бескостное, медленно ползло по илу, огибая крохотный камешек. Оно двигалось вслепую, без глаз, без ориентиров, повинуясь какому-то внутреннему закону, о котором Марни не имела понятия.

— Боже, — выдохнула она. — Оно живое.

— Всё здесь живое, — сказал Верницкий. — Хотя, если подумать, на этой глубине жизнь не выглядит живой. Она выглядит терпеливой.

Грант повернулся от иллюминатора.

— Хватит поэзии. Где источник?

Верницкий переключил внимание на сонар. Гидротермальная клякса мерцала в трёхстах метрах к юго-востоку, ярче, чем раньше. Вокруг неё рябило множество мелких засветок, биомасса.

— Триста метров. Курс сто тридцать пять. Пойдём вдоль дна, над поверхностью, двадцать минут хода.

— Идём.

Верницкий двинул джойстик. «Аргус» сдвинулся с места, медленно, как дирижабль, и поплыл над илом на высоте двух с половиной метров, оставляя за собой лёгкое облачко взвеси.

Марни вцепилась в подлокотники кресла сквозь термоодеяло. Движение аппарата у самого дна создавало иллюзию полёта над пустынной планетой в густом тумане. Прожекторы высвечивали впереди пустое пространство, ил, ил, ил, и иногда в луче мелькала тень бокоплава или чернело маленькое отверстие норы, и потом снова ил.

— Двести метров до источника, — произнёс Верницкий через десять минут.

Девушка почувствовала изменение раньше, чем вообще увидела его. Температура за иллюминатором, казалось, поменялась. Конденсат на внутренней стороне акрила стал гуще, начал собираться в капли и стекать вниз, оставляя прозрачные дорожки. Это значило, что разница температур между водой снаружи и воздухом внутри увеличилась. Вода за бортом стала холоднее. Или нет, наоборот, теплее в зоне источника, и конвекция создавала завихрения.

— Температура за бортом три и два десятых градуса, — объявил Верницкий. — Растёт. Мы в зоне теплового шлейфа.

— Покажи мне, — потребовал Грант.

Пилот включил носовые прожекторы на полную мощность, пятьдесят тысяч люменов суммарно, и темнота впереди расступилась.

Марни увидела, как из плоского ила поднималась каменная башня высотой метров пять, узкая у основания, расширяющаяся кверху, покрытая минеральными наростами, бугристыми, корявыми, цвета ржавчины и охры. Из её верхушки и из нескольких боковых трещин поднимались столбы мутной жидкости, не чёрной, а скорее грязно-жёлтой, пронизанной нитями белёсой взвеси. Столбы поднимались вертикально вверх и через несколько метров растворялись в окружающей воде, как дым растворяется в воздухе.

Вокруг башни, в радиусе десяти-пятнадцати метров, ил менялся. Он перестал быть гладким, пустынным. Его покрывали живые существа. Колонии белёсых трубчатых червей, длинных, тонких, торчавших из ила вертикально вверх, как трава на поляне. Маты бактерий, волокнистые, жёлто-белые, расстилались по поверхности, как плесень на хлебе. Мелкие рачки ползали среди червей, и иногда в конусе света метались полупрозрачные тени чего-то более крупного, ускользавшего прежде, чем глаз успевал зафиксировать форму.

— Господи, — прошептал Грант.

Верницкий сбавил ход и остановил «Аргус» в пятнадцати метрах от башни.

— Гидротермальный источник. Белый курильщик. Температура выходящей жидкости, вероятно, двести-триста градусов. Вокруг хемосинтетическая экосистема, бактерии окисляют сероводород и метан, на них кормятся черви, на червях, рачки. Замкнутый цикл, не зависящий от солнечного света.

— Это же оазис, — произнесла Марни.

— Да, — подтвердил Алексей. — Оазис.

Грант снимал. Камера работала непрерывно, и его рука впервые за всё погружение чуть дрожала, не от страха, нет, а от возбуждения. Он навёл объектив на башню курильщика, на столбы жёлтого дыма, на копошащихся среди червей рачков.

— Ближе, — произнёс он. — Подойди ближе, Алексей.

— Ближе опасно. Температурный градиент может повредить наружное оборудование. Камеры, датчики.

— Пять метров. Только пять.

Верницкий стиснул зубы. Марни не видела этого, конечно, но слышала, как изменился его голос, став тише, суше, формальнее.

— Понял. Подхожу на пять метров.

«Аргус» сдвинулся вперёд. Башня курильщика заполнила передний иллюминатор, и столбы мутной жидкости потянулись вверх прямо перед акрилом, так что девушка могла разглядеть минеральные наросты на поверхности башни, похожие на причудливые кораллы, только мёртвые, каменные, покрытые тонкой плёнкой бактериального мата.

В этот момент на дисплее сонара произошло что-то непонятное. Верницкий заметил это не сразу, потому что смотрел в иллюминатор, контролируя расстояние до башни. Он заметил это через три секунды, когда периферийное зрение зацепило движение на экране.

На краю гидролокаторной карты, на расстоянии ста восьмидесяти метров, появились точки. Шесть. Нет, семь. Они двигались. Медленно, по дуге, как будто кружили. Потом одна из точек исчезла и появилась снова, ближе, сто шестьдесят метров.

Верницкий нахмурился. Глубокие вертикальные складки между бровями сжались в одну.

— Что-то на сонаре, — произнёс он негромко.

— Что именно? — даже не оторвался от камеры Грант.

— Объекты. Несколько. Движутся.

— Рыба?

Верницкий не ответил. На этой глубине, одиннадцать тысяч метров, рыба на сонаре не регистрировалась. Бокоплавы слишком малы. Гигантские амёбы ксенофиофоры, которые здесь встречаются, неподвижны. Ничто живое на этой глубине не двигалось так, как двигались эти точки, координированно, целенаправленно.

— Алексей, — позвал Грант.

— Минуту.

Верницкий увеличил чувствительность гидролокатора. Точки прорисовались чётче. Восемь объектов. Размер каждого, если калибровка не врёт, от полутора до четырёх метров в длину. Вытянутые, обтекаемые. Двигаются по кругу диаметром примерно сорок метров, центр которого находится приблизительно в ста пятидесяти метрах от «Аргуса». Скорость, два-три узла. Неспешно. Разведывательно.

— Алексей, — повторил Грант настойчивее.

— Восемь объектов на сонаре, — ответил Верницкий ровным голосом. — Крупные. Длина полтора-четыре метра. Кружат в ста пятидесяти метрах. Я не знаю, что это.

Марни распахнула термоодеяло и подалась вперёд. Фольга зашуршала.

— Как не знаете?

— Так и не знаю. На этой глубине нет описанных видов такого размера. Возможно, помехи от термального источника. Горячая вода создаёт конвективные потоки, которые сонар может интерпретировать как объекты.

— Возможно, — повторил Грант. — Но вы не уверены.

Пилот не ответил. Он переключил дисплей на режим допплеровского анализа. Точки имели устойчивую, стабильную скорость и менялись в положении предсказуемо. Тепловые потоки так себя не ведут. Тепловые потоки хаотичны.

— Нет, это не помехи, — качнул он головой.

Тишина в сфере стала другой. Не комфортной, не скучной, а какой-то стянутой, как мембрана барабана.

— Сэр, — произнёс Верницкий. — По протоколу я рекомендую начать подъём.

Грант опустил камеру. Его лицо не изменилось, челюсть не дрогнула, глаза не расширились. Он просто посмотрел на пилота тем самым немигающим, прищуренным взглядом, которым оценивал людей, ситуации, активы.

— Нет.

— Сэр.

— Алексей. Послушайте меня. Мы на дне Марианской впадины. Мы видим то, что, возможно, ещё никто не видел. Восемь крупных организмов на глубине одиннадцати тысяч метров. Если это реальные существа, это открытие десятилетия. Столетия. Мы не уплываем от открытия столетия.

— Мы не знаем, что это за организмы.

— Именно поэтому мы остаёмся и выясняем.

Верницкий повернулся к Марни. Его серо-голубые глаза остановились на ней на секунду, и в этот момент девушка прочитала в его взгляде не просьбу о поддержке, а предупреждение. Безмолвное, короткое, как знак на дороге. Он говорил ей глазами: я не могу его переубедить, и вы знаете это так же хорошо, как я.

— Грант, — произнесла Марни.

— Детка, не сейчас.

— Может, стоит послушать пилота?

Мужчина медленно повернулся к ней. Улыбка, та самая, чуть презрительная.

— Малышка. Я привёз тебя сюда, чтобы ты увидела самое удивительное место на планете. Мы увидим его до конца. Алексей, включите все прожекторы и подведите аппарат к объектам. Медленно.

— Сэр.

— Это не просьба, Алексей.

Верницкий смотрел на дисплей. Точки продолжали кружить. Сто сорок метров. Они приближались. Не быстро, но неуклонно, и радиус их круга постепенно сокращался, как петля, которую затягивают.

Он переключил прожекторы на максимум. Все четыре, по двадцать пять тысяч люменов каждый, сто тысяч суммарно. Свет ударил в темноту, выхватив из неё расширяющийся конус илистого дна, столб жёлтого дыма от курильщика и стену непроницаемой черноты за пределами освещённой зоны. Ничего видно не было. Объекты находились за пределами светового пятна.

Верницкий двинул «Аргус» вперёд. На расстоянии восьмидесяти метров от объектов пилот остановился.

Он остановился не потому, что увидел что-то. А потому, что точки на сонаре перестали кружить. Все восемь замерли. Одновременно. Как будто команда прозвучала, или как будто что-то их остановило. Они зависли полукругом, ровным, симметричным, на расстоянии шестидесяти-восьмидесяти метров от «Аргуса», и стояли неподвижно.

— Они остановились, — произнёс Алексей.

— Вижу, — откликнулся Грант.

Он смотрел на дисплей сонара поверх плеча пилота.

— Что они делают?

— Ничего. Стоят.

— Ждут?

— Я не знаю.

Марни прижала ладонь к боковому иллюминатору. Акрил обжёг холодом, и она отдёрнула руку, потом приложила снова, медленнее. В конусе бокового прожектора она видела только ил и морской снег, медленно кружащие хлопья. Ничего живого. Ничего крупного.

— Может, они боятся света, — предположила она неуверенно.

Верницкий повернул голову.

— Возможно. Если у них нет глаз или зрение редуцировано, яркий свет может выступать раздражителем. Но тогда они должны уходить, а не стоять.

— А если они изучают нас? — Спросил Грант.

В его голосе появился оттенок, который Марни слышала раньше, на переговорах по видеосвязи, когда Грант видел возможность, которую не видел никто другой. Азарт. Не детский, не горячий, а холодный, расчётливый азарт человека, который знает, что впереди что-то ценное.

— Животные не изучают, — ответил Верницкий.

— Стая волков изучает добычу.

— Мы не добыча, сэр. Мы титановый шар весом четырнадцать тонн.

— Они этого не знают.

Пилот помолчал. Потом проговорил тихо, обращаясь не к Эшфорду, а скорее к самому себе:

— Нет. Не знают.

Одна из точек на сонаре шевельнулась. Отделилась от полукруга и двинулась к «Аргусу». Не быстро. Три-четыре узла. По прямой.

— Один идёт к нам, — предупредил Верницкий.

— Сколько до него?

— Семьдесят метров. Шестьдесят. Пятьдесят.

— Включите носовую камеру на запись, — велел Грант.

— Камера пишет с момента погружения, сэр.

Он утёр выступивший на лбу пот.

— Сорок метров, — продолжал считать Алексей. — Тридцать. Объект крупный, около трёх с половиной метров. Двадцать пять. Он входит в зону освещения.

Марни вцепилась в подлокотники. Её пальцы побелели. Браслет Cartier врезался в запястье. Она не дышала.

В конусе носового прожектора, из темноты, как из-за кулис, вплыло существо. Первое, что увидела девушка, так это длина. Оно двигалось по дуге, слева направо, и его тело входило в свет последовательно, как поезд входит в тоннель. Голова, потом метр тела, потом ещё метр, и ещё, и ещё, и оно всё не кончалось, и Марни поняла, что считает секунды, и когда хвост наконец появился в свете, их прошло пять.

Три с половиной метра мускулистой, змееобразной, угревидной плоти. Тело обтекаемое, гладкое, без видимых плавников, покрытое слизью, которая поблёскивала в свете прожектора, как мокрая резина. Цвет, если это можно назвать цветом, молочно-серый, с бледными, размытыми разводами, как у кожи утопленника. Вдоль тела тянулся узкий, низкий спинной гребень, не плавник, а именно гребень, складка кожи, чуть темнее основного тона.

Голова. Плоская, лопатообразная, сплюснутая сверху вниз, как у вьюна, с широким, тупым рылом. Глаз не видно. Ни щёлочек, ни углублений, ни блеска зрачков. На месте глаз, по бокам морды, располагались ряды мелких ямок, похожих на поры, чуть вдавленных, с плавно скруглёнными краями. Сенсорные ямки.

Рот. Марни увидела его, когда существо чуть повернулось в свете. Широкая горизонтальная щель, проходящая по всей ширине плоской морды. Закрытая. Но края рта слегка подрагивали, и из щели просачивались тонкие нити слизи, которые отрывались от челюсти и уплывали назад, вдоль тела.

Существо двигалось змееобразно, волнообразными изгибами, которые проходили по всему телу от головы к хвосту, как волна по верёвке. Каждый изгиб выглядел мощным, сдержанным, экономным. Ни одного лишнего движения. Ни одного рывка. Только гладкое, непрерывное перемещение через воду с минимальным расходом энергии.

Оно прошло перед иллюминатором на расстоянии пятнадцати метров и ушло в темноту с правой стороны. В сфере никто не произнёс ни слова.

Верницкий смотрел на сонар. Существо вернулось в полукруг и заняло своё место. Остальные семь не шелохнулись.

Прошла минута. Две. Тишина, в которой слышался только гул насосов и дыхание трёх человек.

— Боже мой, — произнёс Грант наконец. — Вы это видели? Вы записали?

— Камера работает, — подтвердил Алексей.

— Что это?

Пилот помедлил. Его пальцы на джойстике чуть расслабились, потом снова сжались.

— Я не знаю, сэр. Морфологически похоже на угревидную рыбу. Семейство Synaphobranchidae или Ilyophis. Но такого размера и на такой глубине подобные виды не описаны. Это… это что-то новое.

— Новый вид, — прошептал Грант.

— Возможно.

— Не возможно. Определённо. На глубине одиннадцати тысяч метров, неизвестный вид, три с половиной метра длиной. Алексей, вы понимаете, что мы только что увидели?

— Понимаю, сэр. И именно поэтому я прошу начать подъём. Немедленно.

Грант посмотрел на него. Прищур стал острее.

— Почему?

— Потому что их восемь. Они крупные. Они двигаются координированно. Они остановились полукругом, когда мы приблизились. Это поведение стаи. Стайное поведение характерно для хищников.

— Или для мигрирующих рыб. Или для стадных травоядных.

— На этой глубине нет растительности, сэр. Здесь нечем быть травоядным.

Грант молчал. Его пальцы лежали на подлокотниках, длинные, ровные. Garmin Fenix на запястье мерцал подсветкой циферблата.

— Алексей, — произнёс он. — Они нас не трогают. Они кружат. Может, они нас боятся.

— Может. А может, разведывают.

— Пятнадцать минут. Дайте мне пятнадцать минут съёмки. Потом поднимемся.

Верницкий посмотрел на остаток батареи. Двадцать три процента. Если они задержатся на пятнадцать минут, это сожрёт ещё два-три процента на поддержание позиции и работу прожекторов. Двадцать процентов для подъёма. Впритык.

— Десять минут, — ответил он.

— Двенадцать.

— Десять.

Грант посмотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Десять. Начинайте отсчёт.

Пилот нажал кнопку на панели, и на дисплее появился таймер: 10:00. Цифры начали убывать.

На отметке 07:42 существа начали сокращать дистанцию.

Верницкий заметил это по сонару. Полукруг из восьми точек медленно, плавно, как сжимающаяся диафрагма, стал уменьшаться в диаметре. Шестьдесят метров. Пятьдесят пять. Пятьдесят.

Он ничего не сказал. Пальцы левой руки легли на джойстик управления движителями, но он не двинул его. Пока.

На отметке 06:15 второе существо вошло в световое пятно. Крупнее первого, около четырёх метров, с более массивной головой и заметным костным утолщением на лбу. Оно прошло перед носом «Аргуса» медленнее, ближе, метров на десять, и Марни разглядела на его коже тонкие белёсые шрамы, параллельные, как царапины от когтей.

— Второй, — прошептал Грант.

Миллиардер снимал, не отрываясь. Камера дрожала в его руке.

На 05:30 третье существо появилось снизу. Не сбоку, не спереди. Оно поднялось из ила, как подводная лодка из тумана, и его тело, покрытое комьями осадка, скользнуло вдоль нижнего иллюминатора, оставив на акриле широкую полосу слизи. Вязкой, прозрачной, похожей на яичный белок. Полоса медленно стекала по стеклу, искажая обзор.

Марни отпрянула от иллюминатора. Её плечо упёрлась в холодный титан стенки сферы. Дыхание участилось, став коротким, поверхностным.

— Это нормально? — Спросила она.

— Нет, — ответил Верницкий. — Сэр, время вышло. Мы поднимаемся.

Грант не ответил. Он смотрел в нижний иллюминатор, в полосу слизи, оставленную существом, и его лицо, освещённое зеленоватым отблеском дисплея, застыло в выражении, которое Марни не могла прочесть. Не страх. Не восторг, а что-то третье. Фиксация. Как будто его мозг фотографировал каждую деталь, укладывая её в архив.

— Сэр, — повторил Верницкий. — Я начинаю подъём.

— Подожди, — произнёс Грант негромко. — Ещё минуту.

— Нет. Мы поднимаемся. Сейчас.

Алексей не стал дожидаться ответа. Его левая рука сдвинула джойстик, правая потянулась к панели управления вертикальными водомётами. Два верхних движителя увеличили обороты, и «Аргус» дрогнул, чуть приподнялся над илом.

В ту же секунду на сонаре все восемь точек пришли в движение. Одновременно. Полукруг распался, и точки рванулись к центру, к «Аргусу», сходясь с разных направлений, как спицы к ступице колеса.

— Внимание! — воскликнул Верницкий.— Пассажиры, зафиксировать ремни. Не вставать. Не трогать панель слева от вас.

Грант открыл рот, чтобы сказать что-то, и в этот момент первый удар пришёлся в корпус.

Звук не являлся тем, что Марни ожидала. Не глухим «бум», не треском, не скрежетом, а короткий, резкий, металлический щелчок, усиленный титановыми стенками и перфторуглеводородной жидкостью между кожухом и сферой, пронёсся по кабине, как пощёчина. У Марни зазвенело в ушах. «Аргус» качнуло, несильно, но ощутимо, как лодку на волне, и тут же второй удар, с другой стороны, третий, снизу.

Удары сыпались, как камни на железную крышу. Два, три, четыре в секунду. Каждый приносил с собой тот же режущий, зубодробительный щелчок, и сфера гудела, как колокол. Свет потолочных панелей мигнул, погас на полсекунды и вспыхнул снова.

— Что это? — Воскликнул Грант.

Голос раздражённый, как у человека, которому какие-то негодяи поцарапали машину.

— Что происходит?

— Атака, — ответил Верницкий.

Одно слово. Пальцы летали по панели. Он переключил вертикальные водомёты на форсированный режим и одновременно дал полную тягу кормовым горизонтальным. «Аргус» рванулся вперёд и вверх, и Марни вдавило в кресло.

На экране сонара творился хаос. Восемь точек превратились в мельтешащую кашу, они метались вокруг «Аргуса», обгоняя его, забегая вперёд, ныряя под днище. Их скорость рывков, двадцать два, двадцать пять километров, вдвое превышала максимальный ход аппарата.

Удар, и левый носовой прожектор погас. На панели замигал красный индикатор: «Внешнее оборудование, прожектор L1, потеряно». Световое пятно сузилось, сместилось вправо.

— Сорвали фару, — произнёс Верницкий.

Удар. Звонче, выше, с хрустящим послезвуком. Марни увидела, как на переднем иллюминаторе, в верхней части, возникла тонкая линия, почти невидимая, как волосок на мониторе. Трещина.

— Акрил, — буркнул Верницкий.

— Он выдержит?

Голос Гранта изменился. Раздражение испарилось. Вместо него пришло что-то другое, плоское, сжатое, похожее на беспокойство, на зарождающийся страх.

— Выдержит. Это акрил, восемнадцать сантиметров, он не ломается, он мутнеет. Но если ударят ещё десять раз в то же место, он замутится настолько, что я потеряю обзор.

Удар. Правая камера. «Стереокамера R, потеряно». Штанга хрустнула и отлетела.

— Они рвут внешнее оборудование, — стиснул зубы Алексей. — Фары, камеры, антенны. Они не пытаются пробить сферу. Они разбирают нас по частям.

На боковом иллюминаторе Марни, прямо перед её лицом, появилось тело. Не промелькнуло, не проскочило, а появилось и осталось. Длинное, молочно-серое, мускулистое, прижавшееся к акрилу всей боковой поверхностью. Оно скользило вдоль стекла, и кожа существа, мокрая, слизистая, с тёмными сенсорными ямками по бокам головы, проплывала мимо на расстоянии вытянутой руки.

Девушка не кричала. Не шевелилась. Она сидела, вжавшись спиной в стенку, и смотрела, как ямки на морде существа ритмично подрагивали, открываясь и закрываясь, как маленькие рты, и она поняла, ясно, отчётливо, без слов, что они сканируют тепло. Её тепло. Тепло её ладони, которую она только что держала прижатой к стеклу.

Она медленно убрала руку от подлокотника и спрятала обе ладони под термоодеяло.

Существо задержалось напротив иллюминатора ещё на секунду, две, три. Потом изогнулось всем телом и ушло вниз, оставив на акриле широкий мазок слизи, через который свет прожектора преломлялся радужно, мутно, как через грязное стекло.

— Алексей, — произнесла Марни. — Оно чувствовало моё тепло. Через стекло.

Верницкий бросил короткий взгляд через плечо.

— Скорее всего, электрорецепция. Как у акул. Сенсорные ямки на морде улавливают слабые электромагнитные поля. Наши батареи, наши моторы, наше тепло, для них мы как маяк.

— Можно выключить батареи?

— Нет. Тогда мы теряем ход и системы жизнеобеспечения.

— А если…

Удар. Тяжёлый, затяжной, с протяжным скрежетом. Аппарат накренился на два градуса влево, и Марни соскользнула в кресле, упёршись плечом в обойму иллюминатора. На панели вспыхнул новый красный индикатор: «Манипулятор L, повреждение гидравлики».

— Схватили манипулятор, — ругнулся Верницкий. — Левый. Гидравлика течёт.

— Что значит «схватили»? — не понял Грант.

— То и значит, что одна из тварей обвилась телом вокруг стрелы манипулятора и висит. Левый борт тяжелее на пятьдесят-семьдесят килограммов, аппарат кренит.

— Отрежь его. Манипулятор. Сбрось.

— Аварийный сброс манипулятора не предусмотрен конструкцией. Он крепится фланцем к корпусу на двенадцати болтах.

Грант стиснул подлокотники. Кожа на костяшках натянулась, побелела.

Верницкий дал полную мощность на вертикальные водомёты. «Аргус» начал набирать глубину, точнее терять, подниматься, медленно, слишком медленно, со скоростью полметра в секунду. Глубиномер: 10 780. 10 775. 10 770.

Удар. Удар. Удар. Антенна гидроакустического модема. «Модем, потеряно». Связь с поверхностью оборвалась. Теперь «Витязь-3» наверху не получает ни телеметрию, ни голос, ни сигнал маяка. Они отрезаны.

— Мы потеряли связь, — объявил Верницкий.

Его голос не изменился. Та же ровная, сухая интонация, но тише, как будто он убавил громкость.

— Наверху не знают, что происходит. Они увидят, что телеметрия пропала, и начнут протокол спасения. Но «Грифон» рассчитан на шесть тысяч, но с учётом повреждённого водозабора и крена нам нужен запас. Цель — четыре с половиной. Расчётное время подъёма с текущей глубины, три с половиной часа.

— Три с половиной часа, — повторил Грант.

Он смотрел в одну точку, и на его лбу выступила тонкая плёнка пота, первая за всё погружение.

— Если, конечно, нас не остановят раньше, — добавил пилот.

Марни подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась подбородком в ямку между коленей. Термоодеяло зашуршало. Она смотрела в иллюминатор, покрытый слизью и конденсатом, и видела отблески второго уцелевшего прожектора, мерцающие сквозь мутную плёнку, и тени, которые мелькали в этих отблесках, длинные, скользящие, непрерывные.

— Грант, — попросила она тихо. — Садись. Ты ему мешаешь.

Мужчина, который в какой-то момент подался вперёд и навис над спинкой пилотского кресла, моргнул. Посмотрел на неё. Его глаза, тёмно-карие, быстрые, на мгновение стали пустыми, остеклянелыми, как глаза человека, которого вырвали из сна. Потом он сел. Молча. Пристегнул ремень.

Марни впервые заговорила с ним не как девочка. И он впервые послушался.

Алексей не обернулся, но его плечи едва заметно опустились, на полсантиметра, как будто с них сняли невидимый груз.

Глубина: 10 650 метров. Скорость подъёма: 0,6 метра в секунду. Время до поверхности: четыре часа сорок минут. Остаток батареи: девятнадцать процентов.

Удары прекратились. Не замедлились, не стали реже. Прекратились. Одномоментно, как будто кто-то выключил звук. На сонаре точки разошлись, отодвинулись на сто метров, и снова выстроились полукругом, сопровождая «Аргус» на подъёме.

— Они следуют за нами, — указал Верницкий.

— Но не атакуют, — откликнулся Грант. — Почему?

— Не знаю. Может, тестовая фаза закончена. Может, экономят энергию.

— Тестовая фаза? Вы говорите о них как о военных.

— Я говорю о них как пилот, который провёл десять лет в кабине подводных аппаратов и ни разу не сталкивался ни с чем подобным. Я не знаю, что они делают. Я знаю, что они перестали нас бить, и это может быть хорошим знаком или очень плохим.

— Каким именно плохим?

Верницкий помедлил.

— Волки не атакуют добычу непрерывно. Они гонят её, потом отпускают, потом снова гонят. Добыча выдыхается, теряет силы, замедляется. И тогда они нападают по-настоящему.

Тишина. Гул движителей. Тиканье реле.

— Это не волки, Алексей, — наконец произнёс Грант.

— Нет. Это хуже. Волки действуют осознанно, а эти же существа реагируют на стимулы. Вибрация наших моторов, электромагнитное поле батарей, тепло. Мы для них раздражитель, на который они реагируют инстинктивно. С инстинктом нельзя договориться. Его нельзя обмануть.

— Можно убежать, — подала голос Марни.

Алексей посмотрел на показания движителей. Четыре горизонтальных водомёта работали нормально. Два вертикальных, верхних, работали, но один из них показывал давление на входе ниже нормы. Решётка водозаборника, видимо, частично забита слизью. Или фрагментами тела.

— Убегаем, — подтвердил он. — Восемь километров в час. Они могут делать рывки до пятнадцати-двадцати. Если они решат атаковать снова, мы не оторвёмся по скорости. Но у рывка ограниченная длительность. Десять, максимум двадцать секунд. Потом им нужно восстановиться.

— Значит, стратегия?

— Стратегия, подниматься. Каждый метр вверх, это на одну атмосферу меньше давления для них. Они адаптированы к тысяче ста атмосферам. Когда мы поднимемся выше шести-семи тысяч, то перепад давления начнёт их убивать. Их ткани не выдержат декомпрессии.

— Нам нужно подняться на четыре тысячи метров.

— Да.

— При скорости подъёма полметра в секунду.

— Ноль и шесть десятых.

Грант сделал вычисление в голове. Марни видела, как его губы шевельнулись, беззвучно, и в глазах промелькнуло что-то, похожее на спокойствие. Вычисление, цифры, алгоритм. Это его территория. С цифрами он умеет.

— Сто минут, — произнёс он. — Чуть больше полутора часов до зоны, где они не выживут.

— Если батареи продержатся, — уточнил Верницкий.

— А они продержатся?

Алексей посмотрел на индикатор энергии. Четыре столбика на экране, каждый обведён зелёным контуром. Модуль один: двадцать два процента. Модуль два: двадцать. Модуль три: восемнадцать. Модуль четыре: пятнадцать. Средневзвешенный остаток: восемнадцать и семь десятых процента.

— Если мы снизим потребление до минимума, да. Выключим прожекторы, камеры, сонар. Оставим только движители и жизнеобеспечение.

— Выключить прожекторы, значит ослепнуть, — предположила Марни.

— Здесь нечего видеть.

— Кроме них.

Пилот обернулся. Впервые за время атаки он посмотрел на неё прямо, и в красноватом свете аварийных панелей его серо-голубые глаза казались серыми, стальными. Морщины вокруг них углубились.

— Если мы оставим прожекторы, батареи сядут на восьми тысячах. Мы потеряем ход и будем висеть в толще воды, без движения, без связи, с кислородом на трое суток. А если мы выключим прожекторы, мы дотянем до пяти тысяч и войдём в зону действия спасательного аппарата. Выбор, свет или жизнь.

Девушка смотрела на него. Потом кивнула.

— Выключайте.

Верницкий повернулся к панели и последовательно щёлкнул тремя тумблерами. Прожекторы погасли. Основной свет в сфере погас вслед за ними. Мягкие LED-панели на потолке умерли, и мир сжался до маленького красного ада. Аварийные диоды по периметру пола пульсировали мягким, неярким светом, окрашивая три лица в одинаковый тревожный оттенок.

Тишина. Без прожекторов не слышен гул балластных контуров. Без основного света не видны капли конденсата на потолке. Только красное мерцание, дыхание и далёкое гудение водомётов.

— Девять тысяч двадцать, — произнёс Верницкий. — Глубина на убыль.

За иллюминаторами расстилалась абсолютная, безграничная чернота, та же, что сопровождала их на спуске, но теперь, после того что они видели, чернота приобрела другое качество. Она перестала быть пустой. Она стала населённой.

Первые двадцать минут подъёма прошли в молчании. Верницкий следил за приборами, глубина, скорость подъёма, остаток энергии, давление в водозаборниках, температура батарейных модулей. Цифры менялись медленно, метр за метром, процент за процентом. Левый верхний водомёт продолжал показывать пониженное давление. Что-то сидело в решётке водозаборника, блокируя поток. Производительность движителя упала на тридцать процентов, так что Алексей компенсировал это перераспределением тяги на правый верхний, но это создавало небольшой крен, и аппарат шёл с наклоном в два градуса влево. Два градуса, ерунда, незаметная на суше, но здесь, в сфере, где каждый наклон напоминал о четырнадцати тоннах металла, висящих в девяти тысячах метров пустоты, эти два градуса ощущались как покосившийся пол в старом доме.

Марни сидела неподвижно. Термоодеяло сползло с одного плеча, обнажив тонкую полоску кожи, но она не поправляла его. Она смотрела в темноту иллюминатора и слушала. Слушала звуки аппарата, щелчки титана, гул водомётов, тихое потрескивание, которое Верницкий объяснил микродеформациями корпуса при изменении давления. Слушала звуки снаружи, глухие, басовые толчки воды, которые проходили через стенки сферы, как далёкие раскаты грома.

И иногда, между звуками, она слышала другое. Не удар. Не скрежет, а мягкое, скользящее прикосновение к наружной обшивке, как если бы кто-то провёл ладонью по капоту автомобиля. Нежно. Изучая.

— Они рядом, — промолвила она.

— Знаю, — ответил Верницкий. — Сонар выключен, но я чувствую по вибрации. Они трогают кожух.

— Зачем?

— Чувствуют тепло. Батарейные контейнеры излучают. Для них мы тёплый объект в холодной воде. Они прижимаются к контейнерам, как кошки к батарее.

Грант издал короткий, невесёлый смешок.

— Кошки. На дне Марианской впадины.

— Аналогия, сэр.

— Я понял, что это аналогия, Алексей.

Тишина. Скольжение снаружи. Мягкое, ленивое.

— Расскажите мне, что вы думаете, — попросил Грант. — Не как пилот, а как человек, который видел это существо. Что это, по-вашему?

Верницкий долго молчал. Потом заговорил, и его голос в красном полумраке звучал иначе, как размышление вслух.

— Тело змееобразное, мускулатура мощная, движение ангиллиформное, волнообразное. Это тип локомоции, характерный для угрей и мурен. Глаза полностью редуцированы, заменены сенсорными ямками. Электрорецепция, как у акул, но, вероятно, на порядки чувствительнее. На такой глубине зрение бесполезно, так как света нет. Зато электромагнитных полей достаточно. Гидротермальные источники генерируют слабые токи, движение солёной воды через магнитное поле Земли создаёт наведённые потенциалы. Они «видят» мир как карту электрических градиентов.

— А костный нарост на лбу? У того, второго, крупного?

— Таранный щит. Как у рыбы-молота, только функционально другой. Молот у Sphyrnidae расширяет сенсорную базу. А здесь утолщение лобной кости, скорее всего, служит для ударов. Они бьют головой на скорости, оглушают добычу. Или проверяют прочность объекта.

— Нас проверяли? — спросила Марни.

— Да.

— И мы прошли проверку?

Алексей не ответил сразу. За бортом что-то чуть слышно скользнуло по углепластиковому кожуху, и звук прошёл по сфере низкой, утробной вибрацией.

— Не знаю. Может, они решили, что мы слишком твёрдые, чтобы есть. Может, ждут, когда мы остановимся. Добыча, которая перестаёт двигаться, перестаёт быть опасной.

— А чем они питаются? — поинтересовался Грант. — Обычно? Когда нет батискафов на дне?

— Скорее всего, привязаны к гидротермальному источнику. Там биомасса, трубчатые черви, креветки, бактериальные маты. Возможно, едят падаль, китовые туши. Грамм органики на квадратный метр в год, но вокруг курильщика локальная продуктивность в сотни раз выше. Оазис. Хищная стая живёт при оазисе и кормится тем, что к нему приходит.

— А мы пришли к оазису, — проговорил Грант.

— Мы пришли к оазису, — подтвердил Верницкий. — С включёнными прожекторами на сто тысяч люменов, работающими водомётами и батареями, излучающими тепло и электромагнитное поле. Для них мы не батискаф. Думаю, мы самый яркий, самый громкий, самый тёплый объект, который когда-либо появлялся в их мире.

— Мы их позвали, — прошептала Марни.

— Нет. Мы просто появились. Они пришли сами. Как мотыльки на свет. Только эти мотыльки весят по пятьдесят-семьдесят килограммов и бьют головой со скоростью тридцати километров в час.

Глубиномер: 8 440 метров. Подъём продолжался. Грант расстегнул верхнюю пуговицу ворота кашемирового свитера. Жест машинальный, привычный, жест человека, которому жарко в переговорной. Но здесь температура в сфере опустилась до шестнадцати градусов, и Гранту не было жарко. Ему становилось тесно. Стены сферы сжимались на него, медленно, незримо, как удав, который обвивает добычу и стягивает кольца с каждым выдохом. Марни видела это по его дрожащим рукам.

— Грант, — позвала она.

Он не ответил, продолжая смотреть на красные диоды на полу.

— Грант.

— Что.

— Дыши медленнее.

Он повернул голову. Его глаза сейчас казались остановившимися, как у человека, который вслушивается в звук, недоступный другим. Зрачки расширены.

— Я дышу нормально, детка.

Он дышал нечасто, но глубоко, с напряжением, как человек, который пытается заполнить лёгкие до предела с каждым вдохом. Грудная клетка под кашемиром поднималась и опускалась с преувеличенной амплитудой.

— Кислород расходуется, — произнёс Верницкий, не оборачиваясь. — Если дышать в таком темпе, литиевый поглотитель не справится с избытком углекислого газа. Дышите ровно. Через нос.

Грант посмотрел на спину пилота. Его челюсть сжалась.

— Не учите меня дышать.

— Я не учу. Я сохраняю вам жизнь. Это разные вещи.

Грант хотел ответить, но в этот момент «Аргус» вздрогнул. Не от удара. Движители изменили тональность, гул стал прерывистым, неровным, как будто лопасти вращались с переменной скоростью. Верницкий мгновенно опустил глаза на дисплей.

Левый вертикальный водомёт. Давление на входе упало ещё на двенадцать процентов. Решётка водозаборника забивалась дальше. Что-то проталкивалось сквозь ячейки, мягкое, волокнистое, и крыльчатка перемалывала это, но волокна наматывались на ось, создавая сопротивление.

— Левый верхний движитель теряет мощность, — пробормотал Верницкий. — Водозаборник засорён.

— Чем?

— Биомассой. Слизью. Фрагментами тканей. Видимо, одна из тварей попала в засос на скорости, и теперь её остатки блокируют крыльчатку.

— Сможешь прочистить?

— Не на ходу. Для этого нужно выключить двигатель, дать обратный ход, попытаться вытолкнуть засор. Это остановит подъём минимум на две минуты.

— Две минуты, — повторил Грант. — За две минуты они…

— За две минуты они могут сделать что угодно. Или ничего. Я не знаю. Я работаю с тем, что имею.

Алексей принял решение за полсекунды. Он не стал выключать левый верхний. Перераспределил тягу, правый верхний на сто десять процентов номинала, оба кормовых горизонтальных довернул вверх на пятнадцать градусов, добавив вертикальную составляющую к горизонтальной тяге. «Аргус» пошёл вверх чуть медленнее, ноль и четыре десятых метра в секунду вместо ноль и шести, но стабильно. Крен увеличился до трёх с половиной градусов.

Глубиномер: 8 210… 8 205… 8 200.

— Восемь тысяч двести, — объявил он. — Ещё тысяча восемьсот до зоны декомпрессии.

Скольжение за бортом прекратилось. Верницкий заметил это не сразу, а заметила Марни. Она сидела ближе всех к стенке, и девушка привыкла к этому звуку, мягкому, ритмичному поглаживанию корпуса, которое продолжалось уже двадцать минут. И когда оно прекратилось, тишина, наступившая вместо него, оказалась громче любого удара.

— Они перестали, — прошептала она.

Пилот напрягся. Его пальцы замерли на джойстике.

— Когда?

— Только что. Секунд десять назад.

Верницкий включил сонар. Он знал, что это сожрёт энергию, но ему нужна картина. Экран ожил зернистой рябью, и через пять секунд калибровки прорисовались объекты.

Шесть точек. Не восемь, шесть. Одна отсутствовала, вероятно, та, что попала в водозаборник. Вторая, судя по асимметрии сигнала, висела на левом манипуляторе, мёртвая или обездвиженная, и сонар считывал её как часть корпуса.

Шесть оставшихся находились в ста двадцати метрах, ниже «Аргуса», и двигались. Не кружили. Не сопровождали. Они перестраивались. Из полукруга в линию. Из линии в колонну. Как будто формировали строй.

— Они перегруппируются, — произнёс Верницкий.

— Что это значит? — раздался голос Гранта.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Он выключил сонар. Каждая секунда работы локатора стоила энергии. Семнадцать процентов батареи. Нужно дотянуть до пяти тысяч, ещё три тысячи двести метров.

Прошла минута. Две. Три. На четвёртой минуте они пришли.

Не один. Не два. Все шестеро. Одновременно. С разных сторон. Снизу, с боков, спереди. И не медленно, не на разведку. На скорости. На полной, рывковой скорости, пятнадцать-двадцать узлов, тридцать-сорок километров в час, и каждое тело несло в себе пятьдесят-семьдесят килограммов мышц и костей, разогнанных до удара.

Первый удар пришёлся в днище. Звук прошёл по сфере как взрыв. Не щелчок, а тяжёлый, гулкий «БАМ», от которого задрожала переборка под ногами и зазвенела термокружка Верницкого на крючке. «Аргус» подбросило вверх на полметра.

Второй удар, в левый борт. Марни швырнуло в ремни. Её голова мотнулась вправо, и висок ударился об обойму иллюминатора, резко, больно, и в глазах на секунду потемнело.

Третий, четвёртый, пятый, одновременно, со всех сторон. Сфера загудела, как церковный колокол, в который бьют кувалдой. Аварийные красные диоды мигнули и погасли. Полная темнота. Абсолютная. Потом диоды вспыхнули снова, и Марни увидела лицо Гранта в красном свете. Его лицо перестало быть лицом Гранта Эшфорда, четырнадцати миллиардов, империи логистического софта, буровых платформ и кашемировых свитеров. Оно стало лицом шестидесятипятилетнего человека, запертого в металлическом шаре на глубине восьми километров, которого что-то бьёт снаружи.

— Алексей! — выкрикнул Грант.

— Держитесь!

Верницкий вцепился в джойстики обеими руками. На панели красные индикаторы зажигались один за другим, как гирлянда. «Прожектор R2, потеряно». «Пробоотборник, потеряно». «Стереокамера L, потеряно». Внешнее оборудование отрывалось от корпуса, как листья с дерева в ураган.

Удар, и передний иллюминатор покрылся сеткой трещин. Не одной линией, как раньше, а целой паутиной, расходящейся от точки удара в верхней правой части конуса. Акрил не разбился, он не мог разбиться, так как сто восемьдесят миллиметров монолитного полиметилметакрилата, но он помутнел, и через него стало невозможно увидеть что-либо, кроме размытого красного свечения собственных аварийных ламп.

— Они бьют в стекло, — произнёс Верницкий.

Голос мужчины стал ещё тише. Почти шёпот.

— Акрил держит. Но ещё пять-десять ударов в ту же зону, и появится сквозная микротрещина. Вода под давлением восьмисот атмосфер найдёт любую щель.

— И что тогда? — спросил с дрожью Грант, и его голос надломился.

Верницкий не ответил. Не нужно отвечать. Восемьсот атмосфер через микротрещину — это струя толщиной с иглу. Она не режет металл, но она разрежет акрил, как нож масло. И войдёт в сферу со скоростью пули.

Удар. Шестой. Седьмой. Они приходили с паузой в три-четыре секунды, и Алексей понял паттерн. Твари атаковали по очереди, волнами. Одна разгонялась, била, отходила, следующая разгонялась, била, отходила. Эстафета. Не тактика, не интеллект, просто инстинктивная синхронизация стаи, вроде той, что заставляет стаю пираний рвать добычу по очереди, чтобы не мешать друг другу. Но результат тот же, непрерывное, безостановочное давление.

— Нужно увеличить скорость подъёма, — произнёс Верницкий вслух, не для них, для себя, проговаривая, фиксируя, чтобы мозг не ушёл в панику. — Правый верхний водомёт на предельный режим. Горизонтальные довернуть вверх на двадцать пять градусов. Левый верхний, попытка реверса.

Он переключил левый верхний движитель на обратное вращение. Крыльчатка дёрнулась, завибрировала, и из водозаборника что-то вытолкнуло, мягкое, волокнистое, и через секунду давление на входе подскочило. Не до нормы, до семидесяти процентов. Но этого хватит. Он тут же переключил обратно на прямой ход и дал полную тягу.

«Аргус» дёрнулся вверх. Скорость подъёма прыгнула до ноль и восьми десятых метра в секунду.

Удар. В левый борт. «Аргус» крутануло по оси градусов на десять, и Марни вскрикнула, коротко, сдавленно. Не от боли, а от неожиданности. Её кресло-ковш скрипнуло на креплениях, и ремни впились в ключицы.

На панели возник новый индикатор: «Батарейный модуль 4, перегрев». Удар пришёлся в контейнер левой нижней батареи. Корпус контейнера деформирован, термоконтроль нарушен. Ячейки внутри начали греться.

— Батарея номер четыре повреждена, — произнёс Верницкий. — Отключаю. Переход на три модуля.

Столбик модуля 4 на экране стал серым. Суммарный остаток энергии: четырнадцать процентов на трёх модулях. Время работы сократилось.

Удар. Правый боковой иллюминатор, тот, в который смотрел Грант. Паутина трещин. Акрил побелел, как молочное стекло. Обзор, ноль.

Миллиардер отпрянул от иллюминатора. Его спина вжалась в кресло, и руки вцепились в подлокотники с такой силой, что Марни услышала, как скрипнул металл под его пальцами. Дыхание участилось. Стало рваным. Свистящим.

— Грант, — позвала Марни.

Он не слышал. Его глаза метались по сфере, от стены к стене, от красного диода к красному диоду, и лицо в этом свете выглядело маской, вылепленной из воска, блестящей от пота.

— Грант!

— Оно пробьёт, — произнёс он.

Голос чужой, высокий, без обертонов. Его голос, баритон, хрипотца, мягкость, всё исчезло. Осталась тонкая, звенящая струна.

— Оно пробьёт стекло, и давление нас раздавит. Расплющит. Мы станем…

— Грант, сядь!

— …мы станем как эти бокоплавы, как эти крошки на дне, грамм на квадратный метр, она нас…

Он начал расстёгивать ремни. Марни видела, как его пальцы, длинные, ухоженные, пальцы человека, подписавшего контракты на миллиарды, скользили по замку ремня безопасности, дёргая, не попадая. Его глаза остановились на панели слева от пилотского кресла, на трёх красных тумблерах под кожухами. Аварийный сброс балласта. Аварийное всплытие. Маяк.

— Сбрось балласт! — закричал он. — Сбрось балласт, ради бога, мы должны всплыть быстрее, сбрось!

— Балласт, последний резерв, — ответил Верницкий.

Голос у пилота был обманчиво ровный, без эмоций, но на его лице, повёрнутом в профиль, Марни видела, как по виску стекает капля пота, оставляющая блестящий след на загорелой коже.

— Если сброшу сейчас, то мы начнём неконтролируемое всплытие. Разница давлений может повредить компенсаторы батарей. Мы потеряем энергию полностью.

— Мне плевать на энергию!

Грант рванул замок, ремень поддался, и он подался вперёд, к пилотскому креслу.

— Делай это!

Верницкий среагировал быстро, без промедления. Левый локоть отлетел назад, коротко, без замаха, и врезался Гранту в солнечное сплетение. Сухой, точный удар, не сильный, но идеально попавший в мягкую зону под рёбрами. Грант согнулся пополам, воздух вышел из его лёгких с надсадным «хэ-э-эк», и он осел обратно в кресло, хватая ртом пустоту.

— Сядь, — приказал Верницкий. — Пристегнись. Не трогай, твою мать, панель.

Грант скрючился, обхватив живот руками, и его дыхание, хриплое, рваное, заполнило сферу. Марни смотрела на него, и в красном свете его лицо, мокрое от пота, скривлённое болью, не вызывало в ней жалости. Не вызывало ничего. Она смотрела на него, как смотрят на механизм, который заклинило.

Удар снаружи. Сфера загудела.

— Марни.

Она повернулась к Верницкому, тупо уставившись на мужчину. Мозг как будто заклинило и она не могла соображать, ничего делать.

— Марни! Ты меня слышишь?

Она продолжала молчать, лишь моргая пушистыми ресницами. Рука потянулась к шее, будто ей не хватало воздуха и она попыталась стянуть топ. Одна лямка оборвалась, оголяя часть загорелой кожи, верхней части груди.

— Не отключайся! Марни!

И тогда Верницкий развернулся и ударил её ладонью по щеке. Не кулаком, а открытой ладонью. Сильно, без колебаний, без той мужской нерешительности, которая обычно стоит перед ударом по женскому лицу. Голова Марни мотнулась вбок, и звук пощёчины, плотный, мокрый, эхом отскочил от титановых стен.

— Ой, — выдохнула она.

Не крик. Не вскрик. Выдох, короткий, как щелчок.

— Что…

Её щека горела. Она смотрела на Верницкого широко раскрытыми глазами, и в этих глазах, голубых, в красном свете ставших фиолетовыми, не было ни обиды, ни гнева. Только чистое, остекленевшее внимание. Как у человека, которого вытряхнули из кошмара.

— Смотри на панель, — грубо приказал Верницкий. — Видишь индикаторы водомётов? Шесть кругов. Если какой-то начнёт мигать красным, скажи мне. Сразу. Не жди. Скажи.

Марни сглотнула. Кивнула. Перевела взгляд на дисплей. Шесть кругов, обведённых зелёным контуром. Два верхних, четыре горизонтальных. Левый верхний чуть желтоватый, остальные зелёные.

Удар. Она вздрогнула, но не отвела глаз от панели. Удар. Удар. Индикаторы не мигали. Зелёные. Зелёные. Зелёные.

Верницкий работал. Его руки двигались по джойстикам и переключателям с точностью, и каждое движение порождало отклик где-то в механизме «Аргуса». Сдвиг вектора тяги, коррекция крена, перераспределение мощности. Он не думал о тварях. Не думал о пассажирах. Он считал.

Глубина. Скорость. Энергия. Время.

7 900 метров. Ноль и восемь десятых в секунду. Тринадцать процентов. Сорок пять минут до шести тысяч.

Удары продолжались, но реже. Три в минуту, потом два, потом один. Алексей уловил закономерность. Паузы между ударами увеличивались. Рывковая скорость пятнадцать-двадцать узлов, а потом восстановление, сорок, пятьдесят секунд, и снова рывок. Они выдыхались. На этой глубине, при температуре полтора градуса, метаболизм замедлен до предела, и каждый рывок стоил им колоссального расхода энергии.

— Они устают, — произнёс он.

Марни смотрела на индикаторы. Зелёные. Зелёные.

— Алексей, — позвала она тихо.

— Да.

— Там мигает какой-то огонёчек. Что это значит?

Верницкий бросил взгляд туда, куда указывал её палец. Не индикаторы водомётов, а чуть ниже. Маленький значок в углу дисплея, рядом со схемой водозаборников. Красная мигающая точка с надписью: «ВМ-Л1. Засор. Обрат.».

Левый верхний водомёт. Засорение водозаборника повторилось. Но рядом с индикатором засора горел другой значок, которого Верницкий раньше не видел. Маленькая зелёная стрелка с надписью: «ВМ-Л1. Обратный контур. Готов.».

Обратный контур. Система прочистки водозаборника сжатым воздухом из балластных баллонов. Не основной способ, не штатный, но предусмотренный конструкцией для аварийных ситуаций. Он про неё знал, но в суматохе потерял из виду.

— Марни, — произнёс он.

— Что?

— Ты молодец.

Она моргнула. Не улыбнулась. Просто моргнула, до конца не понимая, в чём она молодец.

Алексей активировал обратный контур. Короткий хлопок сжатого воздуха прошёл через водозаборник левого верхнего движителя, и давление на входе подскочило до девяноста двух процентов. Крыльчатка раскрутилась, вибрация исчезла. Полная мощность. Он тут же направил весь поток тяги вверх.

Скорость подъёма: один и два десятых метра в секунду. Почти вдвое больше, чем минуту назад.

— Держитесь, — сказал он.

«Аргус» пошёл вверх, и удары за бортом изменились. Они стали не резкими, а скользящими, как будто твари пытались уцепиться за корпус, но тот ускользал. Одна из них, судя по глухому скрежету, проехалась вдоль левого борта, царапая углепластиковый кожух сенсорными ямками или костными пластинами рта, и звук проник в сферу, как визг мела по школьной доске, протяжный, тошнотворный.

Грант сидел в кресле, согнувшись, прижимая ладони к животу. Его дыхание выровнялось, но глаза оставались пустыми, направленными в пол. Он не двигался. Не говорил. Человек, который тридцать лет контролировал всё вокруг себя, впервые столкнулся с тем, что невозможно контролировать, и его мозг, не найдя решения, просто выключился, как перегоревший предохранитель.

Глубина: 7 400 метров. Потом 6 800. Потом 6 200. Удары прекратились на шести тысячах. Не постепенно. Резко. Последний, слабый, вялый толчок в днище, и тишина. Только гул водомётов и капли конденсата.

Верницкий включил сонар на три секунды. Быстрый импульс. На экране мелькнули четыре точки, далеко внизу, в двухстах метрах. Они уходили. Медленно, неровно, как раненые животные. Перепад давления делал своё дело. На шести тысячах их тела, адаптированные к тысяче ста атмосферам, начинали деформироваться, липидные включения в мышцах расширялись, ткани рвались.

Пятая точка. Нет, пятой не было. Четыре. Из шести осталось четыре. Одна погибла в водозаборнике. Одна, видимо, не пережила подъём и развалилась где-то между восемью и шестью тысячами. И ещё одна висела на левом манипуляторе.

Верницкий знал о ней. Она сидела там с первой атаки, обвив тело вокруг стрелы гидравлической руки, и он чувствовал её по крену, по дополнительным пятидесяти-семидесяти килограммам на левом борту. Тварь не двигалась. Возможно, уже мертва. Возможно, обездвижена давлением.

Глубина: 5 400 метров. Батарея: десять процентов. Тогда Алексей сбросил балласт. На пяти тысячах четырёхстах давление вдвое ниже, чем на восьми. Компенсаторы выдержат.

Он не стал ждать. Не стал консультироваться. Его левая рука откинула красный кожух над тумблером, и пальцы щёлкнули переключателем. Электромагнитные замки разомкнулись, и семьсот килограммов чугуна ушли вниз, в темноту, в бездну, и «Аргус», освободившийся от груза, рванулся вверх, как пробка из бутылки.

Ускорение вдавило всех троих в кресла. Марни почувствовала, как термоодеяло натянулось на плечах, как ремни впились в бёдра, как желудок провалился куда-то вниз. Глубиномер замелькал цифрами: 5 200… 4 900… 4 600… 4 300…

Верницкий отключил горизонтальные водомёты. Экономия. Подъём шёл на положительной плавучести и двух вертикальных движителях. Скорость: два и четыре десятых метра в секунду. Быстро. Слишком быстро для нормального подъёма, но нормального подъёма не будет.

— Четыре тысячи, — произнёс он.

Марни смотрела в боковой иллюминатор. Слизь на акриле превратилась в мутную, белёсую плёнку, и сквозь неё она не видела ничего, кроме черноты. Но на нижнем краю иллюминатора, там, где конус акрила утыкался в титановую обойму, она заметила движение. Слабое. Ритмичное. Хвост.

Длинный, сужающийся хвост существа, обвившегося вокруг манипулятора, болтался за бортом, как оборванный канат, и его кончик покачивался в потоке воды, создаваемом всплытием. Тварь висела на левом борту мёртвым грузом, и «Аргус» тащил её наверх, в воду с давлением четырёхсот атмосфер, трёхсот, двухсот.

На двух тысячах метров Марни увидела, как хвост начал раздуваться.

Не быстро, а постепенно. Как будто кто-то закачивал воздух в резиновый шланг. Тело гадины, адаптированное к давлению, при котором каждая ткань, каждая клетка сжата до предельной плотности, реагировало на снижение внешнего давления единственным возможным способом. Газы, растворённые в крови и тканях, выходили из раствора. Микроскопические пузырьки образовывались в мышцах, в кровеносных сосудах, в межклеточном пространстве. Тело вспухало.

Хвост, который минуту назад был тонким, мускулистым, стал рыхлым, одутловатым. Кожа натянулась, посерела, потеряла блеск. Через неё проступили тёмные пятна, внутренние кровоизлияния, как синяки на гнилом фрукте.

— Господи, — прошептала девушка.

На полутора тысячах метров тело существа лопнуло. Не взорвалось. Не разлетелось на части, а просто лопнуло, как перезрелый плод, который слишком долго лежал на солнце. Кожа разошлась вдоль брюшной линии, и из разрыва вывалились внутренности, раздутые, бесформенные, полупрозрачные. Облако тёмной, почти чёрной жидкости окутало левый борт «Аргуса», и остатки тела, ещё цепляющиеся за стрелу манипулятора разорванными мышечными волокнами, медленно расплылись в воде, как клякса чернил.

Марни смотрела. Не отворачивалась. Её лицо, прижатое к мутному акрилу, освещённое красным светом аварийных диодов, не выражало ничего. Ни отвращения. Ни облегчения. Пустота. Усталая, дочиста выжженная пустота человека, который пережил слишком многое.

Облако крови и плоти осталось позади. Батискаф поднимался.

Тысяча метров. Восемьсот. Шестьсот. На пятистах метрах в воде за иллюминатором появился свет. Не прожекторный, не аварийный, а настоящий. Далёкий, рассеянный, серовато-голубой, как свет пасмурного дня, пробивающийся через занавеску. Солнце. Пятьсот метров над ними лежала поверхность океана, и свет оттуда просачивался сквозь толщу, слабый, едва заметный.

Девушка смотрела на этот свет и молчала. Верницкий молчал. Грант молчал. Никто из них не произнёс ни слова на протяжении всего подъёма, последних трёхсот метров, ста, пятидесяти. Когда «Аргус» пробил поверхность и качнулся на волне, и солнечный свет ударил в иллюминаторы, ослепительный после десяти часов темноты, Марни зажмурилась. Из-под её сомкнутых век потекли слёзы, горячие, оставляющие дорожки туши на щеках.

Алексей протянул руку к панели и активировал аварийный маяк. На корпусе «Аргуса» маленький акустический буй отстрелился, всплыл и начал передавать сигнал.

Потом он откинулся в кресле, закрыл глаза, и его руки, лежащие на джойстиках, впервые за несколько часов разжались.

***

Палуба «Витязя-3» раскачивалась на мерной, невысокой зыби, когда кран поднял «Аргус» из воды и опустил на ложементы. Солнце стояло низко над горизонтом, оранжевое, раздутое, и его свет ложился на мокрый корпус батискафа косыми полосами, высвечивая каждую царапину, каждую вмятину, каждое пятно засохшей слизи.

Команда палубы стояла полукругом и молчала. Они увидели «Аргус» раньше, чем заговорили. Увидели оторванные фары, пустые штанги вместо камер, срезанную антенну модема. Увидели паутину трещин на двух из трёх иллюминаторов. Увидели левый манипулятор, погнутый, с порванными гидравлическими шлангами, на стреле которого висели клочья бледной, полуразложившейся плоти, пронизанной рваными волокнами мышц.

Старший инженер палубной команды, немолодой норвежец в оранжевом комбинезоне, подошёл к манипулятору, наклонился и долго смотрел на обрывок тела, покачивающийся на ветру. Потом протянул руку и коснулся его кончиками пальцев. Плоть подалась, мягкая, рыхлая, и из разрыва потекла мутная жидкость, капая на палубу тёмными кляксами.

Он отдёрнул руку и повернулся к ближайшему матросу.

— Контейнер, — произнёс он. — Герметичный. Со льдом. Быстро.

Люк «Аргуса» открылся через двенадцать минут после подъёма. Первым вышел Верницкий. Он выбрался из люка, выпрямился. Мужчина ступил на палубу, постоял секунду, глядя на горизонт, и пошёл к надстройке, ни с кем не заговорив.

Вторым вышел Грант. Два члена команды помогли ему выбраться, подхватив под руки. Он двигался медленно, осторожно, как человек после долгой болезни. Кашемировый свитер мятый, тёмный от пота. Волосы, зачёсанные назад, упали на лоб мокрыми прядями. Лицо серое, с землистым оттенком, и складки стали глубже, как будто за десять часов он постарел на пять лет.

Он не посмотрел на команду. Не посмотрел на повреждённый «Аргус». Не посмотрел на останки твари на манипуляторе. Он прошёл через палубу к трапу, ведущему на верхнюю надстройку, и поднялся по ступеням, держась за поручень обеими руками.

Последней вышла Марни. Она стояла на краю люка, обёрнутая в серебристое термоодеяло, похожая на странную статуэтку из фольги. Ветер, тёплый, пахнущий солью и моторным маслом, ударил ей в лицо, и она зажмурилась. Волосы, светло-золотые, спутанные, прилипшие к шее и плечам, затрепетали на ветру. На левой щеке темнел красный след, размытый, уже переходящий в фиолетовый, след ладони Верницкого. На лбу, над правой бровью, наливался синяк от удара об обойму иллюминатора.

Девушка открыла глаза. Посмотрела на небо. На закатное солнце, оранжевое, тяжёлое, висящее над горизонтом. На облака, подсвеченные снизу розовым и золотым. На океан, раскинувшийся до горизонта, спокойный, тёмно-синий, с мелкими белыми гребешками волн.

Потом посмотрела вниз, на палубу, на свои белые кроссовки на толстой подошве, грязные, мокрые, с пятнами конденсата. На свои голые ноги, покрытые мурашками. На тонкий браслет Cartier на запястье, который блестел в закатном свете так же, как блестел вечность назад, когда она застёгивала его в каюте, готовясь к погружению.

Член палубной команды, молодой филиппинец в рабочей куртке, протянул ей руку. Она взяла её и ступила на палубу.

— Вы в порядке, мэм? — спросил он участливо.

Марни посмотрела на него. Её голубые глаза, покрасневшие, с высохшими дорожками туши на щеках, остановились на его лице, молодом, обеспокоенном, живом.

— Да, — ответила она. — Я в порядке.

Она пошла по палубе, и термоодеяло волочилось за ней, как серебряный шлейф принцессы. Ветер трепал его край, заходящее солнце окрашивало фольгу в тёплый медный цвет.

Океан лежал, гладкий, тёмный, бесконечный. Под этой поверхностью, под этим зеркалом, опускались одиннадцать километров воды, и на самом дне, в темноте, в холоде, в давлении, которое расплющивает всё известное, жили существа, о которых мир узнает через несколько дней, когда записи камер обработают и покажут специалистам.