Женщина ты моя женщина, как я тебя люблю

Ангелы божии, доставьте, пожалуйста, это письмо Ларисе, моей супруге, скончавшейся вечером 6 января 2026 года от рака.

Здравствуй, Лариса!

Прошло больше полугода, а я опять разрыдался. Начал утром молиться, даже не дошел до строчки «Иисусе, Судие Всемилостивый, рая сладости сподоби рабу Твою Ларису», слезы потекли и такие горькие, что веки пришлось сжимать, чтобы горечь не разъедала глаза.

У меня это приступами происходит: что-то вспомню о тебе или увижу твою вещь в квартире или на даче, в глаза как брызнет, в груди заклокочет, и - рыдаю. Стою, мотаю головой, зову вслух: «Ларуша, Ларуша…».  Потом вздохну, понимая, что ты не можешь откликнуться, уставлюсь  в пол и шепчу: «Эх, Ларуша…».

Знаешь, когда мне полегче стало? Неделю назад впервые увидел тебя во сне. Я стоял в какой-то комнате, дверь открылась и ты вбежала с улыбкой на лице. Ты чему-то радовалась. Лицо с румянцем, как с мороза, глаза счастливые, сама красивая, как в молодости. Я глядел на тебя и удивлялся, что ты так изменилась, у меня же в памяти последних месяцев постоянно другой твой образ: тяжело больной женщины, лежащей с закрытыми глазами, приоткрытым ртом и короткими вздохами, толкающими воздух в легкие. И трубочки у носа.

А тут – смех, улыбка на красивом лице, блестящие радостные глаза…
- Ты разве не болеешь? – спросил я тебя.
- Не болею, - ответила ты, улыбнулась мне и быстро вышла из комнаты. Я тут же проснулся и шепчу мысленно: ну, наконец-то, Слава Богу.

 Семь месяцев прошло, ни разу не видел тебя живой и был уверен, что не увижу больше никогда. Это и давило на мою душу, в этом и было мое горе, что теперь – никогда. Никак. Навсегда. А я все-таки увидел, увидел!

Утром того дня я благодарил Бога, всех ангелов и всех святых. Когда читаю на молитве строки « Приими ее, Господи, осени ее тихим светом спасения, пусть радость ее будет преисполненная, пусть блаженство ее будет во веки нескончаемым, пусть увидит он Тебя лицом к лицу. Рцы ей, Господи: «Прииди одесную мене», у меня такое чувство в глубине души, что ты там, где «рая сладость».
Это так приятно, Ларуша! Я радуюсь за тебя.

У меня, Ларуша, сейчас меняется все мироощущение. Мне захотелось вернуться в квартиру, где ты жила. Я ведь все последнее время так и продолжал жить во «флигеле», то есть, в квартире рядом. А в нашу квартиру заходил лишь на минутку: отключить воду, выдернуть из розетки вилку холодильника да забрать документы по квартире для нотариуса.

Тяжело мне было в ней находиться долго: кругом твои вещи, куда не повернешь голову, все в том положении и состоянии, будто ты здесь и вот-вот выйдешь из какой-нибудь комнаты. Ну, стою, смотрю, рыдаю, пока не высохнут глаза. И долго не хочу заходить в квартиру вновь.

Но вчера пришел, снял куртку, обувку. Ходил по комнатам, прислушивался к себе: могу ли здесь находиться, могу ли здесь снова жить. Заглянул в шкафы: там, как обычно, битком твои пуховики, платья, костюмы. И твой запах – духов и твоего тела. Стоял, не уходил. Ты будто бы стояла рядом, если закрыть глаза. Настолько рядом, как бывает только в случае, если обнять друг друга.

Открыл книжные шкафы: несколько полок пустые. Сразу после похорон я выполнял твои просьбы: книги по «музыке», коллекцию пластинок с записями «классики», ноты и научно искусствоведческие доклады передать в Институт культуры, электронное  пианино подарить «отделу» в колледже искусств. Все сделал.
 
Лишь одна полка осталась битком – та, где лежат грамоты, дипломы, благодарности. Ты же «Заслуженный учитель России», у тебя этих дорогих и важных для тебя бумаг – выше края полки. Храню, понимаю и знаю, сколько сил ты потратила, чтобы их заслужить от учеников, коллег и властей. Я к ним бережно отношусь, ты не беспокойся. На земле они теперь, может, и никому не нужны, но для меня – это «окончательный документ» в прямом смысле. Конечный, итоговый, последний - вот зачем ты жила, на что жизнь потратила, и чем твоя жизнь отмечена. Сверху, в качестве навершия, можно  положить только документ под названием «Свидетельство о смерти».

Я очень гордился тобой и так жалко, что мало говорил тебе об этом. Тебе бы было так приятно. Многое, очень многое понимаешь о человеке, когда проводишь его в последний путь. Оставшись без него, остро чувствуешь, где возникла пустота. Мы с тобой прожили вместе 47 лет, и пустота у меня сейчас повсюду, со всех сторон. Тебя не хватает везде. И в мыслях тоже. Хочешь тебе что-то сказать, а в голове обязательно загорается мысленный сигнал напоминание – тебя рядом нет. И говоришь куда-то туда, куда-то далеко, не зная, услышишь ли ты меня.

Мне часто кажется, что ты по-прежнему слышишь и видишь меня. Именно поэтому я впервые в жизни долго и от всей души просил прощения у тебя. Стоял у памятника на твоей могиле и просил прощения. Памятник установили после того, как я увидел тебя во сне. Поэтому я говорил с тобой, как с живой женщиной, которая внимательно слушает меня. Как с женщиной, которая имеет возможность проверить правдивость каждого моего слова. Ей достаточно посмотреть на ближайшего ангела, чтобы увидеть его знак – супруг говорит искренне или лжет для спасения своей совести.

За полвека нашей с тобой жизни рядом друг с другом между нами были и ссоры, и минуты непонимания. Но ты всегда первая подходила ко мне и говорила: «Я больше не могу молчать». Мы вновь начинали о чем-нибудь говорить, и на душе у обоих становилось тепло и радостно. Я всегда ждал, когда ты подойдешь, потому что каждая ссора угнетала меня, лишала жизненных сил и смысла всех моих дел. В такие минуты я ощущал, что у меня нет семьи. «А если у человека нет семьи, у нет ничего». Мы оба помнили фильм, где прозвучала эта фраза, и очень хорошо ее понимали.

У памятника вновь вспомнились твои слова: «Я буду бороться, я хочу жить». Я очень надеялся, что ты победишь. Был убежден, что еще лет пять ты продержишься точно. А может, и десять. А может, еще больше.  Впереди у меня еще долго будешь ты, а значит, будет и семья.

Слезы опять выплеснулись наружу. Я подошел вплотную к памятнику, прижался лицом к камню с изображением твоего красивого лица и прошептал: «Мы будем жить вместе здесь и там».

 Наша жизнь Там будем совсем иной. Но главное для меня, Ларуша, что мы будем вместе. Долго, вечно. Это и есть главная награда, о которой я мечтаю, и никаких других наград мне уже не нужно.

Вместе с нашим сыном, памятник которому стоит рядом, вместе с нашими самыми близкими родными людьми, памятники которым стоят на кладбище неподалеку.

Эта фраза: «Мы будем вместе», она в моем сознании с того самого дня. Не знаю, слышала ли ты ее тогда. Медсестра сказала, что ты еще слышишь. Я гладил тебя по голове, на которой уже не было волос, ощущал тонкость кожного покрова на исхудавшем лице и повторял чуть слышно: «Я тебя люблю, милая, красивая моя Ларуша. Мы будем вместе, мы обязательно будем вместе».

Медсестра подошла, взглянула на нас, наклонилась над тобой и сказала тебе: «Что это у нас тут появилось у глаз, слезки? Не надо плакать, все у вас будет хорошо, вы поправитесь. Плакать совсем не надо, вам нужны силы, чтобы поправиться».

Потом мы вместе с медсестрой кормили тебя из ложечки. Она принесла термос с жиденьким супом-пюре для тяжелобольных, я по чуть-чуть набирал его в ложечку и подносил ее вплотную к твоим полуоткрытым губам. Иногда ты делала глоток, иногда не могла его сделать, и суп по губе начинал  течь вниз. Ты вздрагивала и пыталась вытереть губы рукой, но не могла ее поднять – так ослабла буквально за два дня. Я вытирал тебе губы салфеткой и снова брался за ложечку.

Я в тот день принес выстиранную мной твою светлую футболку. А ту, бордовую, в которой ты лежала, пора было сменить. Медсестра помогла снять ее, обтереть тебя влажной ароматной салфеткой и надеть чистенькую.

Спросил у медсестры, что мне сварить для тебя на завтрак. Она посоветовала бульон из домашней курицы. Я стал собираться ехать искать такую курицу на рынке. Подошел  к тебе, ты лежала с закрытыми глазами и дышала через трубочки тихо-тихо. Слышно было только, как подается в трубочки кислород для дыхания. «Мы будем вместе, Ларуша, потому что я тебя люблю», - сказал  и ждал, что ты кивнешь в ответ.
 
Еще два дня назад, когда я говорил, что ты поправишься, и мы вместе будем гулять среди сосен в парке около онкологического центра, ты добавила: «И в лесу на даче». Но на этот раз ты будто не слышала меня.

Я уехал, купил курицу, варил ее на кухне «флигеля». Думал, это переломный момент кризиса, и завтра организм, наконец, одержит победу, и мы начнем поправляться. Бульон был уже почти готов, когда мне позвонил врач и сказал, что Лариса скончалась.
- Когда? – задал я один вопрос.
- В 20 часов 20 минут.
 
Я положил мобильник на кухонный стол, сел на стул и закрыл глаза. Что я делал в 20 часов 20 минут? Думал, что зимой гулять по лесу мы не можем, поэтому желание Ларисы исполнится только весной. Долго ждать, но мы будем бороться.

Ларушенька моя, Ларушенька, мне так было жалко тебя. Просто, душа в крошки, сердце в клочья. Эх, Ларуша, Ларуша, что же ты натворила…

Еще до того, как начались сеансы химиотерапии, мы вдвоем сидели на кухне, и каждый смотрел в экран своего мобильника. Вдруг супруга произносит: «Эх, Ларуша, Ларуша, что же ты натворила». И сидит задумчивая, грустная. Я встревожился, попросил объяснить, за что она себя ругает.
 
Оказалось, когда у нее были приступы боли в животе, она принимала лекарства, что ей прописали врачи. Мы ходили на прием к врачам частных клиник, и там ей неоднократно что-то рекомендовали принимать. Как женщина ответственная и дисциплинированная, моя супруга добросовестно покупала горы лекарств. На кухонном столе лежал график приема таблеток: сколько штук, как часто, до еды или после. А в интернете она только что прочитала, что один из ее препаратов страшен своей способностью активизировать раковые клетки. Коробочка от этого лекарства вот она, на столе, и уже пустая.

Скажу тебе, Ларуша, то, что никогда раньше не говорил. Где-то год назад, задолго до беготни по врачам и больницам, я почувствовал, что мне кто-то говорит: будь как можно чаще рядом с супругой, смотри на нее, запоминай, говори ей больше добрых слов, радуй ее и никогда не огорчай. Я услышал этот голос своей душой.

Через некоторое время, когда у супруги начался приступ боли в животе, в моей голове появилась мысль – дело не в кишечнике. Наверное, растет опухоль, надо срочно, но чтобы не напугать супругу, искать причину в области онкологии.

Она послушала мой совет, записывалась к онкологам, встала на учет в специализированной поликлинике. Ничего не нашли. И вот наступила весна, я поехал на дачу, супруга осталась в городе, у нее студенты, сессия, госэкзамены. Приезжаю в город, захожу домой, а супруга похудела килограммов на десять. И первое, что я подумал, это рак.

В конце июня год назад убедил ее и организовал отправку в лучший санаторий, где с советских времен, когда это был санаторий ЦК КПСС, работают отличные специалисты. Не отдыхать, а провести обследование и получить консультации.

Поехала она, а на второй день звонит: «Я в больнице железнодорожников, меня привезли на «скорой».

 Первый же специалист, врач-рентгенолог,  посмотрел снимок и поднял тревогу: у вас в легких большое количество воды. Вы рискуете жизнью, можете потерять сознание в любой момент.  Он же и предположил, что вода в легких – следствие роста раковой опухоли. Идет борьба клеток, выделяется много жидкости, уходить ей некуда, она скапливается в легких.
 
Я оказался прав. Прости, Ларуша, что не потащил тебя во все клиники мира еще тогда, когда услышал голос смотреть на тебя и запоминать. Я понял, что это сигнал, но не понял его срочности. Подумал, что в нашем возрасте «дожития» всем людям полезно «смотреть и запоминать» своих близких.

На тех же страничках интернета супруга прочитала, что появление воды в легких при росте раковой опухоли говорит о том, что шансов прожить более полугода у пациента не так много. Но есть! Надо бороться, и она решила бороться. Примеры успешной борьбы были рядом: наша знакомая перенесла «химию», удаление груди, через год снова вышла на работу.

Я помогал бороться. Без меня она на улицу не выходила. Вместе в каждой больнице, у каждого кабинета. Непрерывно, полгода. Сотни часов ожидания приема, сотни листов бумаг, составленных врачами. Анализы, направления, резолюции медкомиссий – набралось в папку весом несколько килограммов.

«Я хочу жить», - вспоминаю ее слова, и душа страдает от обиды, что ей, оказалось, жить не суждено. Разум говорит, успокойся, не гневи Бога, а душа стонет, бунтует, ропщет и не слушается разума.

Не понимаю тех, кто рискует жизнью по легкомыслию. Можете рисковать репутацией, карьерой, чем угодно, но не жизнью. Тем более, за деньги. Это значит, что вы не приняли в сердце Дар Божий. Не поняли и не оценили.
 
Большое письмо получилось, да, Ларуша?

 Мне так легче, когда я не только разговариваю с тобой, но и пишу тебе, как тогда, когда мы первый  раз были в длительной разлуке. Я ведь нашел в твоей тумбочке вчера пачку писем, завернутых в местную газету 90-х годов и перевязанную белым жгутом.

Это мои письма из военного лагеря, где студенты выпускники проходили трехмесячную подготовку. Я писал тебе почти каждый день. 80 писем из военной части под  Чебаркулем в Челябинской области.

 Красивое место под названием Синегорье. Горняя синева нашей с тобой любви.

 Некоторые письма на тетрадных листках, а многие – на пустых бланках «Боевого листка». Прочитал несколько, оказывается, я почти все забыл. Но главную строчку помню: «Женщина ты моя женщина, как я тебя люблю».

Понимаю, почему ты хранила их всю жизнь рядом с собой. Понимаю, почему ты мне прощала все. Как прощала мне моя мама. Ты меня любила. Спасибо, Лариса! Спасибо, моя Ларуша!

Письмо курсанта Виктора Егорова из в/ч 61882 :

«Здравствуй, Лариса!
Утром я совершил большую тактическую ошибку: достал из вещмешка и посмотрел твои фотографии. Что только они мне не напомнили! Запах волос, теплое лицо, мягкие губы, тверденькое ухо, нежная мочка и вечно блестящая сережка. А дальше – шея, ключицы, плечи. А еще дальше…!

Я ведь помню, какой у тебя вкус и запах кожи, помню изгибы, ямки, выступающие жилки, родинки.
 Да, день пропал. С утра я кричу на весь лес голосом дикого оленя, вероятно испытывая первую стадию сумасшествия, когда хочется орать, ломать, крушить.

Твое лицо с фотографии смотрит и смотрит на меня. Когда получишь это письмо, Лариса, знай, что твой муж в эту минуту ужасно хотел тебя поцеловать. Пишу, а сам думаю, неужели когда-то ты будешь так близко, что я смогу наклониться и поцеловать тебя. Даже не верится.

 В общем, день испорчен. Душевное равновесие подорвано с утра, в ближайшие три недели не буду смотреть на тебя.
Еще раз вечером взгляну и на три недели перерыв. А то действительно можно лишиться остатков разума.

Ты, наверное, заметила, что я пишу сейчас несколько глуповато – ничего поделать с собой не могу. Хочется к тебе и все. Как у маленьких детей: я к маме хочу. И ничем их не успокоишь.

Одновременно мне весело и хочется над чем-нибудь похохотать или песенку веселую громко спеть - "Как получим диплом, махнем в деревню...". Но в душе что-то больно кольнуло, и боль затаилась, не исчезает.

Как назло, именно в этот день у нас проводится шахматный турнир. Я всем проиграл, и Андрею Старкову, и Валерке Штраусу. Только с Сергеем Парфеновым еле на ничью выполз. А играл у всех с преимуществом. В какой-то момент замечтаюсь, гляжу, а у меня уже ферзя нет. Только напрягусь, исправлю положение, опять какую-то фигуру зевну. Хорошо, что Фигуру - не твою.

 Неудачный день, очень неудачный.

Баня сегодня была великолепная: жаркая, воды горячей много. Вымылся, надел чистое белье, и опять ты тут как тут.

 Отвратительный день.

Сидели в лесу, занимались. Мы с Вовой Красных наш камин усовершенствовали, обложили камнями, сделали дымоход, решетку, боковые стенки. Затопили его – уютно и тепло, как дома. Захотелось мне тебе его показать, с тобой рядом у огня посидеть.
 
Неважный день.

 Ох, Лариса Валентиновна, готовьтесь. Доведут меня такие дни до страшного поступка – приеду домой и так вас поцелую, даже сам не знаю, как.
Ожидайте приезд придурковатого мужа. Идет, грядет тот день, когда он трясущейся рукой нажмет кнопку звонка у вашей двери.

Тоскую я по тебе, Лариса. Женщина ты моя женщина, как я тебя люблю. Хочу к тебе, иногда сил нет, как хочу.

Синегорье, 10 июля 1980 года».