Георгины

И горделиво георгины
Качались в сумраке ночном.

К.Р.

Нет ничего прекраснее георгинов моего детства.
Они росли в каждом дворе перед яблоневыми садами, в которых утопала вся наша улица Герцена. Понять, почему именно этими горделивыми цветами горожане украшали свой скромный патриархальный быт, понять было совершенно невозможно. Эти цветы росли стройными и высокими, имели жесткие прямые стебли и правильные соцветия, всегда обращённые своим махровым диском навстречу солнцу.
У деда в саду были георгины разных сортов и расцветок, но вдоль садовых дорожек всегда росли георгины с алыми лепестками, похожими на язычки пламени, исходящими из яркого жёлтого центра. Даже тогда, когда на землю опускались сумерки, эти жёлтые угольки всё так же продолжали ярко гореть, словно действительно были родственны неукротимой стихии огня, совсем позабыв о своей нежной шелковистой природе. Когда я спрашивал деда, отчего он предпочитает именно эти строгие цветы, он всегда отвечал мне одно и то же: «Чтобы мы помнили, а наш враг пятился и боялся!» – ещё больше запутывая меня и распаляя моё любопытство.
Этот же вопрос я как-то задал своему дяде, молодому лейтенанту, который, когда ему позволяли обстоятельства, приезжал в свой старый тюменский дом на побывку. «Знаешь, – отвечал он мне как взрослому, с надеждой, что я сумею его понять правильно, – этот сорт георгинов называется “Вечный огонь”. Враг обломал о нас зубы, но мы и сами за победу заплатили высокую цену. Сейчас наш враг зализывает раны, продолжая нас так же ненавидеть, однако он знает, что пока в наших сердцах горит этот огонь, мы не позволим ему даже поднять на нас бровь. А георгины, конечно, – это прекрасные цветы. К тому же так называются они только у нас. Враги называют их иначе – далии, и это слово у них – женского рода. В то время как наши георгины имеют твёрдое окончание, и всем бы не мешало об этом помнить».
Пожалуй, тогда эти слова дяди я воспринял не так, как должно, однако они глубоко вошли в мою детскую память. Многим позже мне удалось верно осмыслить его слова, принять их пафос и суть, когда я, повзрослев, ощутил себя одним из тех десятков миллионов наших сограждан, у кого мало кто вернулся с фронта и кто потерял в оккупации своих ближайших родственников, знакомых разве что по семейным альбомам.
Сейчас, когда мне случается видеть георгины, я останавливаюсь и долго-долго рассматриваю их непреклонные лица. Но они не замечают меня, устремляя свой взор ввысь, к небу: утром обращая свой пламенный лик к рассвету, а вечером разворачиваясь к закату, чтобы взглядом проводить за горизонт солнце.
Я тоже стараюсь смотреть туда же, в высокое небо, откуда взирают на меня все те, благодаря которым я могу видеть солнце и эту пронзительную небесную голубизну. Оттуда струится всё тот же лучистый свет, ласкавший прежде цветущие сады моего счастливого детства. Там, в вышине, все по-прежнему живы, потому что смотрят через меня в своё невозможное будущее и на эти прекрасные цветы – пылающие георгины.