26 Операция Смородина миссия невыполнима... или по

(Отрывок из повести)


Вдоль забора, словно верные стражи, выстроились кусты чёрной смородины. Они не просто растут — они берегут тётушкин огород от ветра.

С раннего утра мы всей семьёй, кроме дядюшки, выходим на сбор урожая. Платки повязаны по-простому: концы стянуты в узел на затылке, чтобы укрыться от солнца, которое уже тянет к нам свои горячие ладони. Трава под ногами ещё влажная, искрится росой, а воздух напоённый летними ароматами, такой густой, что его хочется не вдыхать, а пить, как парное молоко.

Вооружившись вёдрами и кружками, мы торжественно шествуем вглубь участка. По пути я заглядываю в сарай за тётушкиным стульчиком — тем самым, с подпиленными ножками. Он верно служит ей при дойке и, кажется, хранит все секреты нашей семьи.

Ступая по рыхлой, податливой земле, я догоняю остальных. Мы пробираемся мимо грядок со свёклой, с морковкой, идём сквозь картофельные заросли, которые щекочут ноги, и наконец добираемся до цели. Тётушка останавливается у кустов, подбоченивается, поправляет платок и с таким материнским удовольствием оглядывает свои владения, что становится ясно: лучше этого огорода для неё в мире нет. Солнце, ещё не набравшее полуденной ярости, подсвечивает крупные ягоды, припорошенные дорожной пылью. Они светятся изнутри, словно маленькие тёмные фонарики, спрятанные в густой пахучей зелени.

— Ну что, мои хорошие, поглядим, что у нас тут созрело… Вот с этих кустов, пожалуй, и начнём. — тётушка обвела рукой ряд кустов, словно принимала парад. — Смородина — она ведь как дорогой гость: если вовремя не соберёшь, обидится и осыплется.

Я, сама не зная зачем, машинально отломила веточку и принялась рассеянно мять в пальцах душистые листья. Тётушка обернулась, прищурилась, и в её глазах на мгновение полыхнула молния.

— И зачем ты её сорвала? — в её голосе звенело такое возмущение, будто я вдребезги разбила бесценную вазу династии Мин. Хотя в доме тётушки отродясь не водилось ничего дороже фаянсовой кружки с отбитой ручкой. — Объясни мне, для чего? Для красоты? Так на кусте она смотрелась куда лучше.

Я поспешно бросила ветку в траву, чувствуя себя последним варваром, осквернившим святилище.

— Природу беречь надо, — тётушка перешла на менторский тон, предвещавший долгую лекцию. — Она нам — мать, а мы ей кто? Вредители? Подумай сама: у природы бывают и грозы, и бури, но она всегда возрождается. Человек должен учиться у неё терпению. А ты — раз! — и веточку сломала. Забава, видишь ли.

Она любовно погладила куст, словно утешая его после моего «нападения», и добавила с  той гордостью, с какой говорят о любимом внуке:
— Гляди, как она щедро делится. Видишь, сколько ягод? Это всё от любви растёт, понимаешь?

— Прости, — пролепетала я, чувствуя, как уши наливаются предательским жаром. — Я не нарочно.

— Ничего, ничего… Понимание приходит со временем, — тётушка величественно кивнула, принимая моё покаяние. — Природа не судит, не осуждает. Она даёт нам силы, если мы…

В этот момент она вдруг, с грацией ниндзя, хлопнула себя по щеке. Тётушка небрежно стряхнула с пальцев убиенного насекомого и, не моргнув глазом, продолжила:

— …если мы готовы у неё учиться.

— Зачем же ты его убила? — не удержалась я, чувствуя, как внутри просыпается вредный дух противоречия. — Сама же только что говорила — природа, любовь, гармония… А тут — бац! — и убийство. Это ведь тоже грех, эвий*!

— Так это разве природа? —  она фыркнула, и в уголках её губ дрогнула хитрая, едва заметная улыбка. — Это же сущий кровопийца-аждаха! Ему только дай волю, он из тебя всю душу выпьет, а потом ещё и спасибо не скажет.

— Но в природе у каждого своя роль, — не унимаюсь я, чувствуя, как за спиной хихикают Эльза и Асия. — Даже у таких, как комар. Их жабы едят, лягушки…

Ляля, стоявшая рядом, больно ткнула меня локтем в бок, но было поздно. Тётушка нахмурилась, и в воздухе запахло грозой.

— А ты меня, гляди-ка, поучать вздумала? — вкрадчиво спросила она.

— Нет, просто… комарика жалко, — пискнула я, чувствуя себя такой же крошечной и беззащитной, как тот самый комар, и поспешно спряталась за спину Асии.

— Жалеть — это хорошо, — проворчала тётушка, отворачиваясь к кусту. — Только жалеть надо тех, кто этого заслуживает.

Асия, всё ещё давясь смехом, ухватила меня за локоть:

— Знаешь, туганым,** ты, конечно, права. Но есть такие гады, которых истреблять — одно благодеяние. Наша биологичка, дай ей бог здоровья, вечно твердила: самые крохотные создания — самые лютые вредители. Взять хоть муху цеце, хоть тлю окаянную. Так что, как ни крути, Гуля, этот комар был чистым злом. А мы с тобой — вроде как санитары природы.

— Не учи учёного, а учи копчёного! — встряла Эльза, которая вынырнула из-за спины тётушки и показала мне длинный, дразнящий взгляд. — В следующий раз думай, что болтаешь, философ недоделанный!

Я промолчала, насупившись, и уставилась в землю. В голове, как назойливые мухи, роились мысли: как же понять, кто в этом мире лишний? И если комар — зло, зачем природа его выдумала? Нам же сама же тётушка вдалбливала, что всё сущее — люди, звери, деревья — создано в гармонии с природой. Так зачем же тогда она плодит это самое зло?

Я хотела спросить об этом Асию, но слова застряли в горле, а в голове всё окончательно перепуталось. Я решаю очень хорошо подумать об этом на досуге, а пока пусть будет так.  В конце концов, взрослым, наверное, виднее, зачем в мире нужны комары и почему их иногда приходится прихлопывать.

— Ну что, приступим, — бодро объявила тётушка. Она провела сложенными ладонями по лицу, словно умываясь утренней прохладой, и добавила с глубоким, певучим достоинством: — Бисмилляхи-рахмани-рахим!

Она всегда так делает, за что бы ни взялась — хоть за сложную выпечку, хоть за обычную закваску для теста. «Тогда, — говорит она, и глаза её при этом светятся тихим светом, — работа спорится, и всё выходит как надо, с помощью Аллаха».

Я пробираюсь между рядами смородины. Кусты стоят густые, важные, пахнут терпко и сладко — настоящим летом. Высматриваю ягоды покрупнее, самые налитые, тёмные, как капли ночного неба. Срываю одну — она лопается на языке, оставляя кисло-сладкий след, и я замираю от счастья.

— Это моё! Я уже заняла! — Эльза, как ревностный хранитель, широко раскидывает руки, обнимая куст так, будто это не смородина, а сокровище несметное. — А вы с Лялей ищите себе другие, нечего тут глаза мозолить!

Я уже было хотела огрызнуться, припомнить ей всю её жадность, но посмотрела на тётушку, на то, как она бережно касается веток, и передумала. Связываться не хотелось.

— Собирайте аккуратно! — напутствует тётушка, уже примостившись к соседнему кусту. — Не ломайте, не калечьте, берегите кусты. И начинайте снизу!

Мы с Лялей проходим мимо Эльзы, мимо тётушки, рядом с которой, в уютной тени листвы, уже примостилась Асия. Находим свободный куст. Стоим, раздумываем, как подступиться. Ляля, недолго думая, обходит его и усаживается с обратной стороны на перевёрнутый бидон — как королева на троне. Я опускаюсь на корточки, приподнимаю нижнюю ветку. Меня обдаёт влажным жаром насыщенного черносмородинового духа, но радость тут же сменяется досадой: ягоды внизу все в пыли и в земле. Я брезгливо отпускаю ветку.

— Фу, она же грязная!

— Грязная! — передразнивает меня тётушка, выглядывая из-за листвы, и в её голосе слышится добрая насмешка. — Ох ты, поглядите-ка на неё, какая цаца! А зимой варенье лопать, когда за окном метель воет — значит, не грязная?

— Так я чистую соберу! Вон её сколько на верхушках, — оправдываюсь я.

— А снизу она самая крупная, самая сочная, — подаёт голос Асия, вытягивая шею. — Так ведро быстрее наполнится, понимаешь? Давайте, девчата, без лишних разговоров. Вперёд, как в лозунге: быстрее, выше, сильнее!

Для нас с Лялей железная установка: пока ведро не наполнится смородиной до самых краев, о речке можно даже не мечтать. Тётушка была непреклонна, как скала, и строга, как инспектор по качеству. Недозрелые ягоды она велела оставлять на ветках — «пусть доходят, нечего их раньше времени трогать», — а мы с Лялей только вздыхали, глядя на манящую синеву неба.

Делать нечего. Я усаживаюсь на свой многострадальный стульчик, который тут же с предательским скрипом начинает крениться и уходить в мягкую, податливую огородную землю. Повозившись, как заправский сапёр, я наконец нахожу твёрдую опору и замираю. Ветки смородины пахнут терпко, по-летнему, а ягоды так и просятся в рот, но я держусь. Снимаю их целыми гроздьями, стараясь не помять нежную кожицу, и, как величайшую драгоценность, несу кружку к ведру, которое мы предусмотрительно выставили на безопасное расстояние. Если поставить его рядом, обязательно заденешь — закон подлости в нашем огороде работал безотказно.

— Первая кружка готова! — радостно объявляю я, чувствуя себя героем труда.

Тётушка подходит, заглядывает в моё ведро и только вздыхает — на дне сиротливо перекатываются несколько ягод, едва прикрывая жестяное дно.

— Ты не ягоды собираешь, а мусор, — ворчит она, ловко, почти фокуснически очищая мою добычу от листиков и веточек. — Не торопись, собирай по одной. Работай чище, с душой. Помни: не всегда тот, кто бежит впереди всех, первым доходит до цели.

Я задумываюсь над её словами, перекатывая в пальцах прохладную ягоду. «Не всегда первый тот, кто бежит впереди всех»? Странное выражение, пожимаю я плечами. Может, и правда — нужно замедлиться, чтобы в итоге собрать больше?  Я отмахиваюсь от приставучих мыслей, стараясь не забивать себе голову, и снова ныряю в колючие заросли.

«Не забивай себе голову» — вот уж фразочка. Это было мамино. Её любимое, выстраданное дежурное спасение. Помню, как я прибегала к ней с кучей вопросов, а она лежала в спальне, измученная мигренью, с мокрым полотенцем на лбу. Даже глаз не открывала, просто отмахивалась рукой: «Не забивай себе голову, доченька».

Тогда, в детстве, я была свято уверена: мама болеет именно оттого, что в её голове слишком много мыслей. Что она «забила» её до краёв, и теперь там тесно, душно, и от этого она болит. Я убегала читать дальше. Так однажды мы с Эльзой уселись за книжку, и на первой же странице нам попалось: «Иван-царевич, кручинясь, повесил голову». Слово «кручинясь» мы, не сговариваясь, проигнорировали — мало ли в сказках всяких непонятных слов, — а вот «повесил голову» заставило нас призадуматься.

Я посмотрела на Эльзу, Эльза посмотрела на меня,  в глазах у неё застыло немое удивление.

— Слушай, — спросила я, — а куда он её, интересно, повесил?

Эльза, недолго думая, задрала голову к потолку, словно выискивая там следы царской анатомии. Потолок был белёный, с трещинкой в углу, но ответов не давал.

— На гвоздь, конечно, — наконец изрекла она, пожав плечами с таким видом, будто это было очевиднее, чем таблица умножения. — У них в сказках вечно всё не как у людей: то кони разговаривают, то головы на гвозди вешают.

— А как же он тогда ходил? — не унималась я, живо представив себе царевича, который бредёт по лесу, а голова его сиротливо покачивается на ржавом гвозде в избе.

Эльза посмотрела на меня как на безнадёжную дурочку.

— Ой, не забивай себе голову, — отмахнулась она, подражая маме и поправила сползший гольфик. — Мало ли что там в книжках пишут. Давай лучше дальше читать, а то до обеда не успеем.

Солнце, набравшее к полудню нешуточную силу, жарило так, будто решило выжечь на земле все наши грехи. С верхней ветки куста спустился паучок. Он завис на тонкой, как волосок, паутине прямо у моего лица. Гневно зашевелил лапками. Будто отчитывал за вторжение в его владения. Я осторожно, двумя пальцами, подхватила эту сверкающую нить и пересадила «хозяина» на соседний куст. Он не обиделся, лишь замер, притаившись в тени листа.

— Ой, гляди! — Ляля приподняла ветку, отяжелевшую от смородиновых гроздьев. — Прямо бусы, настоящие жемчуга!

— На виноград они похожи, — отозвалась я, даже не подняв головы. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

Я срывала ягоду за ягодой, и время, будто напитавшись зноем, окончательно остановилось. Час прошёл — или целая вечность? Кто теперь разберёт… В кружке, среди чёрного глянца смородины, суетился крошечный жучок — не больше булавочной головки. Я следила за его бестолковой беготнёй, а солнце с каждой минутой припекало всё сильнее, разжигая в груди нестерпимое желание бросить всё и убежать.

Я закрыла глаза и почти физически ощутила, как несусь по петляющей тропинке, как вылетаю на пологий берег, как платье само соскальзывает с плеч, и как вода — тёмная, прохладная, живительная — смывает с меня этот липкий, душный полдень. От этой мысли внутри всё сжалось, заныло, требуя немедленного побега.

— Зачем мне эта проклятая смородина?! — ворчу я, срывая очередную ягоду с таким видом, будто совершаю акт великого самопожертвования. — В городе у нас абрикосы продают. Настоящие, золотые! Мама из них варенье варит — прозрачное, как медовый сироп, а внутри — янтарные дольки с ореховым ядрышком. Вот это вкуснотища! А это что? Кислятина, от которой скулы сводит!

Я оглядываю кусты: ведро кажется бездонной черной дырой, поглощающей мое детство. Вокруг снуют пауки, комары пируют на моих щеках, а солнце шпарит так, что воздух, кажется, вот-вот расплавится и потечет по плечам густым медом. В это время все нормальные дети плещутся на речке, визжат от восторга и едят мороженое, а я здесь — на каторге. Наверное, мама отправила меня в эту деревню, чтобы я засохла от тоски и жары, как забытый на подоконнике цветок.

Время замерло. Каждая минута тянется, как жвачка. По спине и лицу противно стекают струйки пота, от которых кожа чешется так, будто по ней ползают муравьи.

— Пусть лучше мама отправит меня в пионерский лагерь, чем в эту противную деревню! — бубню я уже громче, чтобы тётушка точно услышала и прониклась масштабом моей трагедии.

— Ишь ты, абрикосовое ей подавай, — поддразнивает тётя, даже не думая отрываться от куста. — То покупное, а это — своё, родное. Зимой откроешь банку, вспомнишь этот день, когда солнце пекло, а ты, такая деловая, смородину собирала, и спасибо скажешь. Смородина полезнее твоих абрикосов будет, глупышка.

— Зато в лагере нас не заставляют гнуть спину, как рабов на плантации! — огрызаюсь я, с остервенением обдирая куст смородины. Ягоды летят в кружку с глухим, почти издевательским стуком.

В голове тут же разворачивается эпическое полотно: палящее солнце, надсмотрщик с хлыстом, который со свистом рассекает воздух… Ах! Ох! Я падаю в пыль, изнемогая от непосильного труда, и только верная Ляля, проклиная свою и мою горькую судьбу, подносит мне глоток тёплой воды из кружки с отбитым краем. Пью, закатываю глаза, умираю…

— А ты бы лучше не бурчала, а собирала быстрее, «рабыня», — голос тётушки бесцеремонно прерывает мои кинематографические страдания. — Ягоды сами в банку не запрыгнут.

— Гуля, хватит ныть, работай! — сердито прикрикнули из соседнего куста.
Эльза тут же сменила голос на приторно-сладкий, заискивающе заглядывая в сторону тёти:
— Я вот стараюсь, правда? Я самая прилежная, а она вечно всем недовольна. Лентяйка!

Я покосилась на неё и, не сдержавшись, зашептала Ляле:
— Ну куда она вечно лезет? Прилипла к тётушке, как банный лист. Подлиза! А тётушка — настоящая рабовладелица. Командует всеми: мной, тобой, Асией, дядей… Вылитая Фрекен Бок!

— Фрекен Бок? — Ляля прыскает в кулак, едва не рассыпав собранную ягоду. — Ну ты и загнула, Гуля!

— Самая настоящая! — входя в раж говорю я чувствуя, как внутри закипает праведный гнев и повторяю уже громче, —  Фрекен Бок!

— Щиво-о? — тётушка вытягивает шею, как рассерженный гусь, и замирает с горстью смородины в руке. Она смотрит на меня с такой ироничной усмешкой, что я сразу понимаю: сейчас будет буря, гром, молнии и, возможно, лишение вечернего чая с вареньем.

Храбрость, которая ещё минуту назад казалась неисчерпаемой, стремительно покидает пятки и испаряется в жарком летнем воздухе.

— Фрекен Бок… — шепчу я уже куда тише, вжимая голову в плечи и стараясь стать невидимой, как муравей.

Тётушка запрокидывает голову и заливается таким заразительным смехом, что даже кусты смородины, кажется, начинают дрожать. На её лице играют солнечные блики, а ямочки на щеках становятся глубокими, как маленькие озёрца. Остальные тоже начинают хихикать, и вся моя «трагедия» рассыпается в прах.

— Сколько можно её собирать?! — осмелев от её благодушия, почти взвизгиваю я.

— До седьмого пота, — отзывается тётя, вытирая глаза от смеха.

— Это как — до седьмого? — спрашиваю я, на секунду забыв об обиде.

— А вот так: пока семь потов не сойдёт.

Меня охватывает смятение. Я с ужасом вспоминаю, сколько раз уже вытирала вспотевший лоб и спину. «А вдруг это был тот самый седьмой пот? — думаю я с досадой. — Эх, придётся теперь ждать, пока на спине снова выступят капли… А если это был уже восьмой? Или десятый? Неужели я теперь буду собирать смородину до самой старости?





*эвий — тётушка (перевод с башкирского)

** туганым — сестрёнка