Ещё три маленьких рассказа

Исторический облик

Надысь мне на телефон, а позже – и на электронную почту поступили настоятельные просьбы срочно «решить судьбу памятника Пушкину». Конечно, я забеспокоился: в свете массового вандализма по отношению к памятникам в странах ближнего зарубежья, заволновалось сердце и забеспокоились мысли:  а не готовится ли покушение и на «Наше всё»? Слава Богу – нет. Просто засвербило в одном месте у наших доморощенных краеведов, предложивших перенести памятник на место его начальной установки – в устье Страстного бульвара. По этому поводу и объявлено общегородское голосование.
Как деятельный гражданин и патриот своего города настоящим письмом высказываю своё мнение: предлагаемое решение крайне абсурдно и неграмотно с градостроительной точки зрения. Предполагаемые к трате средства гораздо эффективнее использовать для нужд СВО и на лечение тяжелобольных  детей. Это – во-первых. А а во-вторых: в любых предложениях по восстановлению исторических обликов города следует соблюдать очерёдность, поэтому начинать надо не с Пушкина, а с восстановления деревянных стен московского Кремля! Ура! Руки прочь от Пушкина!

Жертвы романтики

Как корабль назовёшь,
так он и поплывёт…
(Народная мудрость)

Молодость моего дядьки, в семье которого я воспитывался, пока учился в Ленинградском (тогда) техникуме, пришлась на пору восторженного революционного романтизма, в соответствии с которым новорожденным младенцам давали имена, сочинённые из сочетаний революционных понятий и производных от имён или партийных кличек тогдашних вождей.
Слава Богу, первенца-дочку модным тогда именем Драздоперма (сокращение лозунга «Да здравствует Первое мая!») он не назвал, но в рамках довлеющей традиции дал ей имя Нинел (Ленин, если читать наоборот). С ним она и мучилась всю жизнь: все её «стратегические» итоги, начинались блестяще, а результаты больше соответствовали понятию «наоборот», в полном соответствии с народным поверьем.
Кончив школу с золотой медалью и университет – с красным дипломом, отметившись на профильной кафедре несколькими блестящими рефератами, она, казалось, обеспечила себе место в аспирантуре, но… В ту осень вышло постановление Министерства не принимать туда выпускников прямо со студенческой скамьи. Желающие поступить в неё должны были отработать три года по специальности. Обвал! Пришлось ехать по месту распределения мужа-журналиста в город, где работы по литературному профилю практически не было. Потом – ребёнок, бытовые заботы, отсутствие необходимой деловой ауры и так далее. И хотя через несколько лет муж был вызван в Москву, научный запал был утрачен, стажа «по профилю» не хватало, и о научной карьере пришлось забыть. Хорошо ещё, что своё паспортное имя она очень редко употребляла, рекомендуясь как «Неля» или, в крайнем случае: «Нинель», не раздражая кадровиков намёками на свою, якобы, исключительность.
Мода на псевдореволюционные имена новорожденным не проходила, и второго ребёнка, сына, дядька назвал Маркс (!). «Капиталом»,  даже не читая его, тогда восхищались, в основном, понаслышке, а о, мягко говоря, недоброжелательности его автора к России и ко всему русскому или ещё не знали или уже замалчивали. Ну как с таким труднопроизносимым именем можно было жить? Естественно, всё окружение, отбросив конечную букву, звало ребёнка именем Марк, Марик. Окружение это, опять же - мягко говоря, было заражено антисемитизмом, считали Марка евреем, и недоумевали, откуда эта кровь в русской семье? Недоумение сопровождалось травлей мальчонки, поэтому при очередном переезде ему сменили имя - он стал Борисом.
Теперь заволновались Мойры, плетущие нити жизни каждого из нас. Борисова нить итак уже не была гладкой, вся в узелках и утолщениях, а тут ещё напасть с новым именем – всё переделывать надо! Тем более и сам Борис не способствовал её сглаживанию в силу привычки говорить правду в лицо, доводить работу не только до логического конца, но и до наилучшего результата. Его творческая зрелость пришлась на лихие девяностые, когда эти  принципы были никому не нужны, и его быстро «выперли» из перерождающегося в кооперацию мира науки. Выжил он, подрабатывая до пенсии дворником: работник с принципом и гонором больше нигде ко двору не пришёлся.
Я не встречал официальных статистических исследований, результаты которых увязывали бы имя и судьбу человека, но многочисленные вторичные факторы свидетельствуют, что такая связь существует. Это и фамилии, наследованные от профессии (и наоборот), и приверженность на протяжении многих поколений к одним и тем же именам, перехода их от деда к внукам, и наличие веры в «счастливые» имена, и пр.
Особо следует упомянуть о моде. Я не против иностранных имён. Среди них есть и красивые, и благозвучные, и «прилипчивые» к характеру человека, но всё же надо думать, прежде чем юридически вешать на своего ребёнка зарубежное имя, не ознакомясь с подвигами  носителя его киношного  или литературного прототипа. (Подобное положение напоминает ситуацию с броско выполненными надписями на иностранном языке  на одежде и  аксессуарах, с переводом которых их носители не знакомы, а те - содержат иногда не только похабщину, но и более недопустимые тексты.
         И ещё робкое замечание.  Мода, эта передовая позиция самовыражения, кроме обязательной функциональности, должна быть и патриотичной: хочется видеть  на наших парнях майки с именами Ильи Муромца, Пересвета  и даже Царевны Несмеяны. А почему бы нет? Как поётся в известной песне: «…по-моему, стоит носить!»

Одинокий флаг Мина

Кто-то что-то недослышал, кто-то что-то недопонял, решили, что так и должно быть, и живут долгие годы в неведении, благо – не припекает… Вот примеры.
Годы житья в эвакуации. Лето перед поступлением в первый класс, из детского сада уже исключили, «переростков» девать некуда – все родители с утра до ночи на работе. Рачительные руководители города организовали «передержку», назвали – «Детская площадка». До сих пор считаю это решение очень удачным.
Утром туда приводили детей, отдавали их под надзор «воспитателю», который  и организовывал их досуг. В хорошую погоду - в ближайшем сквере, в плохую – в комнате. Не помню, был ли какой-то перекус, именуемый обедом,  но запомнился обязательный «дневной сон»: естественно, никто не спал, но каждый обязан был час лежать на раскладушке. Так возник позыв к чтению.
        Многие читать уже умели, чем и занимались в так называемый «мёртвый час». В наличии имелись 2-3 книжки. Одна, истрёпанная, сказки братьев Гримм.  Вторая, также изрядно помятая, с частично потерянными страницами, восхитительная  и добываемая в битвах -  «Приключения барона Мюнхгаузена», третью – не помню. Прочитав приключения барона, я бурно выразил  своё восхищение этой книгой перед одним из мальчишек, который, сплюнув через уже выпавшие передние зубы, заявил, что эти приключения – «зола», как тогда выражались, а вот он читал «Тримушки Тёра» - вот это вещь! Так я и жил долгие годы, мечтая прочесть это манящее произведение, не находя его ни в школьной библиотеке, ни у друзей. Много позже, кто-то открыл мне глаза, разъяснив, что я искал не существующую книгу. По настоящему, она называлась «Три мушкетёра» и впрямь оказалась захватывающей. А я-то считал, что «Тримушки» - это нечто вроде присказок, а «Тёр» - это опытный по жизни персонаж, который и пересказал людям свои приключения.
       И такого рода заблуждения не единичны. Не знаю, правда ли это, но по Москве одно время ходили слухи о демарше некоторых африканских дипломатов против властей города, ни с того, ни с сего назвавших одну из главных улиц  именем не очень известного африканского руководителя Одинги Огинги. Дипломаты успокоились, когда им разъяснили, что эта улица, Большая Ордынка, существовала со времён, когда и Африка ещё не была открыта, фигурально выражаясь.
       А моя сестра, с детства обожавшая песню «В далёкий край товарищ улетает….», уже будучи глубоко взрослой, так и не понимала, почему в этой песне при отлёте товарища «…любимый город в синий дым кидает», пока не призналась однажды в этом нам с братом, и мы со смехом не поведали ей истинные слова этой песни.
Похожий случай произошёл и у меня с другом Славкой, который, много лет прожил в Ленинграде. Его возмущало нарушение  логики слов в песне  «А над бульварами линий, по Ленинградскому - синий…», когда грамматически правильно было бы петь-произносить «… над линиями бульваров…». Он  схватился за голову, когда я напомнил ему, что на Ваське нет улиц, а адреса считаются  по их боковым сторонам – линиям.
       Или вот ещё. Домашнее прозвище моей золовки – Мондрук. Словцо давно прижилось в обиходе, но вдруг уже взрослые внучки заинтересовались происхождением этого феномена. Кроме меня уже и не у кого было спросить, да и я с трудом вспомнил, что она, золовка, так восприняла слова песни из давнего кинофильма «Золушка»: « Встанем дети, встанем в круг, ты мой друг и я – твой друг!», а золовке, тогда ещё ребёнку, послышалось: «Ты – Мондрук  и я Мондрук» - мало ли в сказке персонажей! Так и жила она в неведении, пока мы с братом не рассеяли её детское недоразумение. Знание пришло, а прозвище – прилепилось на всю жизнь!
Да я и сам долгое время жил с непоняткой в голове: кто такая загадочная Пепитатья, героиня оперетты «Вольный ветер»? Именно так (Да, я всегда была Пепитатья…) звучали слова, которые ежепразднично пела в концерте самодеятельности солистка городского хора Лена Овчарек, выучившая слова арии Пепиты «по радио». В  оригинале-то значилось: «Да, я всегда была, Пепита – дьяволом…»).
       Думаю, в жизни каждого читателя такие примеры можно отыскать.
И не всегда эти неточности являются следствием физических недостатков слушателей, у каждого из детей - своя Швамбрания, своё видение разворачивающегося перед ними и не всегда понятного мира, своё удивление его проявлениями (ура!), порой не исчезающее с возрастом.
       Кстати, о заголовке. Эту фразу я услышал от своего младшего племянника и быстро расшифровал её смысл, поскольку его старшие братья много раз на дню слушали полюбившиеся им треки «Розовый фламинго» и «Одинокий пастух».
       Законы восприятия мира – не меняются, и это обнадёживает!

                30.08.2026