Возвращение Страстной Седмицы

В начале пятидесятых годов прошлого века в Нью Йорке проходил концерт, посвященный очередному юбилею русского композитора Александра Гречанинова. Американцы вообще любили Гречанинова и его музыку, он был одной из центральных фигур русского зарубежья, и все его юбилеи превращались в музыкальные праздники. Публикации в центральных газетах, бесчисленные концерты, радиопередачи.
Особенно торжественно праздновалось 90-летие. Зал Карнеги-холла был переполнен. И вдруг, после исполнения «Песни Алеши» из его оперы «Добрыня Никитич», ведущий представил сидящего в ложе автора.
 Зрители были потрясены. Композитор, по чьим нотным сборникам учились и они, и их дети, современник Штрауса, Чехова и Шаляпина, оказывается, продолжает жить и творить и сейчас, во времена Э.Бернстайна и Элвиса Пресли?!  Овация продолжалась все второе отделение, после чего Гречанинов в одном из своих писем написал: «Публика встретила теплыми аплодисментами старика композитора и так же продолжала мой уход. Стоя все абонировали и проводили на улицу, пока я не сел в автомобиль. Я был тронут до слез, и почему так поздно такая слава!  Я счастлив, что пойду на ту сторону с таким славным багажом.
Впрочем, проходи такой концерт в то же время в Москве, зрители были бы поражены не меньше. Правда, по другому поводу, потому что музыку Гречанинова мы начинаем открывать только сейчас.
После иммиграции композитора в 1925 советская власть постаралась как можно скорее забыть Гречанинова, чтобы в стране не осталось и духа свободы, которую он считал обязательным условием творчества. Потому все советские годы Гречанинов был композитором не то что совсем уж запрещенным, но, скажем так, не слишком приветствуемым.  И потому я, его внучатый племянник, и учась в музыкальной школе и много позже был убежден, что Гречанинов, написавший более 1000 произведений в самых разных жанрах, писал только детские пьесы и романсы. 
Это был пролог или, раз мы говорим о музыканте, увертюра, а теперь основное действие.
«Я не принадлежу к тем счастливцам, жизненный путь которых усеян розами. С первых же шагов мне пришлось пережить борьбу с отцом, который не хотел, чтобы я стал музыкантом», - пишет Гречанинов в предисловии к нью-йоркскому изданию своей книги «Моя жизнь».   
По всем законам, включая законы генетики, он вообще не должен быть стать музыкантом. Далекая от искусства многодетная купеческая семья,  домик на Новинском  бульваре… Вполне обычное детство -  воздушные змеи с трещоткой, летние месяцы под Калугой, гимназия.
Впервые тема будущей музыкальной судьбы прозвучала, когда Саше было 12 лет – отец купил музыкальную машину. Два валика по десяти песен. «Целыми часами я вертел эти два вала, пока в точности не изучил всех песен». А через два года   сестре купили за 10 рублей старенькое пианино. Так в 14 лет -  сейчас в этом возрасте уже заканчивают музыкальную школу – произошла первая встреча будущего композитора с инструментом. Именно она определила его дальнейшую судьбу.
Сегодня, чтобы поступить в консерваторию, нужно закончить музыкальную школу, а лучше училище и одолеть невероятный конкурс. В далеком 1881 году это выглядело несколько иначе. 
«Наступило, наконец, 1-ое сентября, и я в своем гимназическом мундирчике отправился в этот таинственный храм музыки. Сыграл легонький этюд Лемуана, затем испытали мой слух, признали меня достаточно способным к музыке и записали в класс фортепьяно к Н.Д.Кашкину».
Куда большее испытание ждало будущего композитора дома – отец был категорически против того, чтобы Саша, продолжатель семейного дела, бросил гимназию и стал музыкантом, человеком, по его мнению, второго сорта.
Не все гладко было и с учебой -   музыкальной подготовки у молодого музыканта почти не было, отечественная школа фортепьянной игры отсутствовала, да и подходящего репертуара в ту пору почти не было. Это позже Гречанинов напишет свои знаменитые детские альбомы, и вместе с сестрами Гнесиными создаст русскую систему детского музыкального образования.
К пятому курсу стало ясно, что виртуоза-исполнителя из Гречанинова не получится, так что ему не оставалось ничего другого, как стать композитором. И он стал им. 
Гречанинову не повезло – он родился в эпоху российского музыкального возрождения, при нем творили такие титаны как Бородин, Римский-Корсаков, Чайковский, а его коллегами по консерваторским штудиям были Скрябин и Рахманинов. В таком звездном составе легко затеряться или смириться с второстепенной партией. А может и повезло: быть замеченным среди бездарностей это совсем не то, что найти свою неповторимую ноту в компании гениев.  И его уже первые опусы были замечены.
Уже первая симфония принесла ему некоторый успеха. Однако подлинная известность пришла благодаря песням, хорам и романсам. Затем была музыка к спектаклям Московского Художественного театра. Сначала К.Станиславский заказал ему музыкальные номера к спектаклям «Царь Федор Иоанович» и «Смерть Иоана Грозного», а затем и к «Снегурочке», хотя на тему этой сказки уже была музыка Римского-Корсакова и Чайковского.
Музыка к «Снегурочке» получилась удивительно народной, самобытной и, как заметил Горький в письме к Чехову, «колоритной до умопомрачения». Но, увы, если «Царя Федора» можно увидеть на сцене и сегодня, то «Снегурочка», с большим успехом шедшая в Москве и других городах в начале прошлого века, больше на сцене не ставилась, а партитура к ней безнадежно утеряна.
Если верить, что большой писатель начинается с романа, а композитор – с оперы, то таким переломным моментом для Гречанинова стала постановка в 1903 году в Большом Театре его первой оперы «Добрыня Никитич» с Шаляпиным в роли Добрыни… Роль Алеши очень хотел исполнить Собинов, но в ту пору в Большом Театре действовало железное правило – двух звёзд в одном спектакле не выпускать. Причем Гречанинов был одновременно автором и музыки, и либретто.
 Премьера «Добрыни Никитича» прошла в Большом с огромным успехом. И это, пожалуй, единственная из восьми его опер со счастливой судьбой - за сто лет она неоднократно ставилась в театрах всего мира и даже на родине. А вот второй его опере - «Сестре Беатрисе» -  повезло меньше. Сначала ее собралась поставить петербургская Мариинка,  но в последний момент все-таки не решилась. Затем рискнула московская Опера Зимина, но уже после третьего представления оперу сняли  с репертуара. И дело вовсе не в том, что музыка оперы была куда ближе к Вагнеру, чем к Бородину. Священный Синод усмотрел в представлении страшное святотатство -   Дева Мария не только появлялась на сцене, в конце концов это было и в пьесе Метерлинка, но и пела!   
 «Бедная «Сестра Беатриса», заживо погребенная, покоится на полках моей библиотеки без всякого движения, - напишет он в Париже  через 20 лет. – Теперь я не знаю, увидит ли свет когда-нибудь это мое злосчастное детище. Для царской России «Сестра Беатриса» представляла из себя кощунственное произведение и потому была недопустима; в Советской России недопустима по причине своего религиозно-мистического характера…»
Остается только радоваться, что через сто сорок лет после рождения композитора и через сто лет после написания этой оперы никаких преград для ее постановки не нашлось. Могло быть и хуже. Опера «Женитьба» по Гоголю, написанная им в Нью-Йорке между 80-и и 90-летними юбилеями, с большим успехом прошла в Париже, а не так давно была поставлена и на родине. 

Любому творцу полагается быть  немного первооткрывателем.   Гречанинов выбрал не самое удачное по тем временам поле для новаторства – церковную музыку.
Поначалу все шло прекрасно. Его хоры и кантаты исполнялись повсеместно и пользовались большим успехом, а 2-ая Литургия так понравилась Николаю II, что тот назначил композитору пожизненную пенсию в 2000 рублей в год и повелел Придворной капелле исполнять Литургию каждое воскресенье.
Беда в другом – обратившись к музыке своего детства – церковному пению уже зрелым композитором, он пришел в ужас. «В большинстве случаев у нас в России пение в церкви было в ужасном состоянии. Неслаженный хор с регентом-неучем во главе, - вот обычная картина нашего богослужения. Для молящегося, мало-мальски музыкально культурного, слушать такое пение и молиться невозможно».
Он рассуждал просто – единственное место, где народ может приобщаться к искусству – это церковь. Следовательно, церковное пение и должно стать искусством. Он писал свои церковные хоры всегда в мажоре и по голосам, как симфоническую партитуру. Хор должен звучать как оркестр – четко и слаженно. 
Новое направление понравилось не всем и вот что писали недоброжелатели: «Новые композиторы, выучившись в консерваториях, унижают священные тексты до степени лишь предлога к упражнению в сочинительстве…» 
«С детства я одинаково любил музыку церковного стиля и нашу, и западную. В Москве я довольно часто ходил в католическую церковь на М.Лубянке послушать орган. Я никогда не понимал, почему наша православная церковь лишена этой благодати – совершать свое богослужение под стройные звуки этого божественного инструмента».
Во время большевистского восстания 1917 года Гречанинов написал свою, наверное, самую знаменитую 3-ю «Демественную» т.е. домашнюю литургию – для тенора, баса, хора, оркестра, органа и арфы и обратился к митрополиту за разрешением исполнить ее в церкви в таком вот «западном» виде. Ответ был категоричен – русская церковная музыка – это молитва, а не концерт.
Так она и существует в двух редакциях – западной, и в этом виде ее исполняли самые именитые оркестры и басы -  Шаляпин, Мозжухин, и отечественной, только для голосов. Впрочем, вскоре России стала не нужна любая духовная музыка.
А Гречанинов продолжал сочинять духовную музыку – не разделяя ее на католическую, православную или какую другую -  до конца жизни. В Париже он даже написал «Экуменическую» или «Вселенскую» мессу, подчеркнув единство всех религий, а его уже католическая месса «Missa Festiva» заняла первое на специальном конкурсе и была исполнена в соборе Notre Dame хором в 200 человек.
И все же последнее его духовное сочинение – кантата «Бог всемогущий», созданная в Нью-Йорке уже после войны – была произведением православным. Но в нашей церкви ее нельзя исполнить и сейчас – написана она для хора и органа, а с точки зрения канона – пение под орган, это, по-прежнему, нечто вроде караоке.

В советские годы эмигранта Гречанинова вспоминали в основном как композитора детского.  Что вполне справедливо -  в начале века его называли «Музыкальным Андерсеном».
Он написал множество пьес для детей, 4 детские оперы и, вместе с сестрами Гнесиными, заложил основы сегодняшней доступной, демократической системы детского музыкального образования. От отсутствия, которого сам когда-то страдал.
Он был убежден -  музыка не должна быть уделом элиты, а талантливые дети есть в любой среде. Он сам был лучшим тому доказательством.
  «Я обожаю детей и всегда чувствовал себя равным им. Этой способностью – как бы перевоплощаться в ребенка, вероятно, и нужно объяснить, что я с такой легкостью и с таким увлечением всегда сочинял музыку для детей».
Его первый брак был похож на роман – бедный студент, зарабатывающий уроками и дочка именитого директора железной дороги Ивана Рерберга. Ее брат - будущий архитектор Пушкинского музея, Киевского вокзала и множества других московских зданий. В общем, мезальянс.
Отец невесты даже настоял на годичной разлуке влюбленных для проверки чувств. Гречанинов потом с иронией напишет, что испытал все страдания юного Вертера. Впрочем, человеку творческому страдания только на пользу, да и конец оказался вполне счастливым – через год молодые благополучно воссоединились, причем на свадьбе в роли посаженного отца был Римский-Корсаков.
Но, по злой иронии судьбы, так желанных Александром Тихоновичем детей у них не было, а усыновить кого-нибудь Вера Ивановна не захотела.  Тем не менее, брак был вполне счастлив и продолжался 20 лет. Летние месяцы Гречаниновы проводили на Волге и в один из приездов произошел такой забавный эпизод. На даче не было инструмента, а подвода стоила дорого, и, чтобы доставить его из Рыбинска, пришлось нанять грузчиков. Получилась замечательная картина: здоровенные грузчики на руках несут пианино на дачу, что в 7 верстах, а во время отдыха Гречанинов садится за инструмент и играет «Комаринскую», под которую грузчики азартно пляшут.
А уже в новом веке Гречанинова настигла вторая поздняя любовь.  У новой жены -  Марии Срединой, уже было трое дочерей, которых Гречанинов с радостью удочерил, так что мучивший его детский вопрос удачно решился. Второй его брак продолжался 33 года.

Начало ХХ века было окрашено в революционные тона.
В 1905 Гречанинов пишет «Траурный гимн» в память убитого Н.Баумана, «Песни борьбы», «Кузнеца», «Узника». А еще письма в защиту своего учителя Римского-Корсакова, позорно уволенного из Петербургской консерватории за сочувствие к бунтующим студентам. Гречанинов отказывается принять профессорскую должность в Филармоническом Училище, вместо уволенных по той же причине Глиэра и Конюса, собирает деньги для семей рабочих, погибших 9 мая.
Как и многие русские интеллигенты, февраль 17 он встретил с восторгом. «Мы были рабами, а стали свободными. Каждое утро я беру газеты и не верю своим глазам!» - пишет он в дневнике. А вот из его книги:
«Весть о февральской революции была встречена в Москве с большим энтузиазмом. Народ высыпал на улицы, у всех в петлицах красные цветы, и люди восторженно обнимаются, со слезами на глазах от счастья... Я бросаюсь домой, и через полчаса музыка для гимна уже была готова, но слова? Первые две строки:
       «Да здравствует Россия,
                Свободная страна»
я взял из Сологуба, дальнейшее мне не нравилось. Как быть? Звоню Бальмонту. Он ко мне моментально приходит, и через несколько минут готов текст гимна. Еду на Кузнецкий мост в издательство А. Гутхейль. Не теряя времени, он тотчас же отправляется в нотопечатню, и к середине следующего дня окно магазина А. Гутхейль уже украшено было новым «Гимном Свободной России». Весь доход от продажи идет в пользу освобожденных политических. На первом же спектакле в Большом театре гимн под управлением Э. Купера был исполнен хором и оркестром наряду с Марсельезой.
В Америке перевели текст на английский язык и гимн быстро получил такую же, если не большую, как в России, известность. Держалась она долго и после того, как в России никакой уже свободы не было...»
Правда, некоторые иллюзии свободы поначалу оставались, и Гречанинов активно взялся за общественную работу: преподавал на бесплатных курсах, руководил хорами в колониях беспризорных…  Но, «сеять, свет в затуманенных головах, охмелевших и буйных» - как он писал, оказалось занятием неблагодарным и ненужным. Очень быстро наступили «холод, голод и полное исчезновение духовной жизни».
Вдобавок их с Марией Григорьевной квартиру на Сивцевом Вражке   дважды грабили, причем второй раз оставили только рояль, который не смогли вынести. А еще некий революционный матрос-графоман, ставший большим начальником, требовал написать оперу на его безграмотные вирши и угрожал расправой…
В общем, в 22 году Гречанинов надолго отправился в большое европейское турне, а в 25 итальянский посланник граф Манзони устроил ему второе турне, после которого Гречанинов в Россию уже не вернулся.
Ему был 61 год, и ему предстояло прожить вдали от Родины еще почти 30 лет.

Отчего многие русские таланты были особенно обласканы именно за границей?  Может, наша страна излишне богата талантами и им тесно на маленьком пятачке родине. Или – нет пророка в своем отечестве?
Список под названием «Русская музыка в изгнании» огромен – Прокофьев, Рахманинов, Глазунов и еще десятки блестящих имен. Многим не повезло – творить вдали от родины они не смогли. Но Гречанинов оказался в числе счастливцев.
    «Я всегда думал, что если бы мне пришлось переменить мое московское житье, то я ни в каком другом городе не хотел бы жить, кроме Парижа…  Некоторые русские писатели за границей жалуются, что, будучи оторванными от родной почвы, они не могут творить. У меня этого не было. Наоборот. Я много работал и в сочинениях моих, написанных здесь, как будто еще более чувствуется моя русская природа, чем в прежних, написанных дома».
Действительно, за 15 лет жизни в Париже Гречанинов создал более 60 опусов, причем много чисто русских, например, романсы на слова Пушкина, Тютчева, Тургенева. А еще - преподавал игру на фортепиано и пение, работал по заказам издательств и много гастролировал, особенно в США. Ну а главное, вместе с Шаляпиным и Рахманиновым им была создана Русская Парижская консерватория, существующая и по сей день.
В 1938 году его католическая месса и мотеты заняли первое в конкурсе среди 38 композиторов-католиков. Он получил приз в 10 000 франков, а его «Missa Festiva» была исполнена в соборе Notre Dame хором в 200 человек.
Но в 1939-ом война настигла его и в Париже.  К счастью, дочь Мария давно уже жила в Америке, так что было куда бежать, и через несколько дней на пароходе «Вашингтон» Гречанинов с Марией Григорьевной уже навсегда покинули Старый свет.
В 75 лет пришлось уже второй раз бросать квартиру, библиотеку, ноты и любимый рояль.
Нью-Йорк встретил Гречанинова восторженно.  Такого отношения к себе он не мог представить даже в самых смелых фантазиях. «Вчерашнее мое выступление прошло с необычайным успехом. Полный зал вместимостью более трех тысяч человек! Длительные овации при моем появлении, масса бисов. Газеты помещают мои портреты, меня интервьюируют, художники пишут и лепят мои портреты. Какое счастье увидеть столько друзей моей музыки, и какая горечь думать, что на родине ко мне отношение как к пасынку.
Соблазняют вернуться в Россию. Но меня ведь поставят к позорному столбу как духовного композитора, а я как дорожу этим званием.  Из-за гетлеровщины немецкие издатели не могут издавать иностранцев. В какие времена мы живём!»

Гречанинов продолжал писать музыку до конца жизни и уже за восемьдесят написал оперу «Женитьба» по Гоголю.  Но куда больше, чем заграничный успех, его волновал вопрос – а помнят ли его на родине. В 1950 году он пишет в Москву своему другу В.Зирингу:
«Очень я рад за Вас, что Вы повидали обожаемую мною Волгу. Ведь, начиная с 1894 года, я все лета проводил на ее берегах, то в одном месте, то в другом. Мне приятно с Вами поделиться успехом, который имела моя «Женитьба» в Париже. Как бы мне хотелось, чтобы ее увидели на моей Родине.  Самую большую радость мне доставило известие, что исполнялась в Москве по радио моя Первая симфония. Душа моя рвется домой, на Родину, но как туда поедешь? Возможен ли я в России как духовный композитор?»

И это написано тогда, когда все пять его симфоний и сотни других произведений давно уже вошли в золотой фонд мировой классики.
Но – такова уж судьба русского интеллигента. Приходит время, когда тоска по родине становится невыносимой, а скромная дача под Рыбинском, которую он когда-то снимал, начинает казаться милее нью-йоркской квартиры рядом с Центральным парком. Может, потому американскому периоду в его книге посвящено лишь несколько страниц, и страниц невеселых.

«Была весна 1925 года, когда мы с Марией Григорьевной навсегда покинули родину. С тех пор я живу с незаживающей сердечной раной и с нею мне, вероятно, придется уйти из этого мира, который мог бы быть прекрасным и который по какой-то злой воле перестал быть таким...»
Он ушел из этого мира 3 января 1956 в 91 год.  Митрополит Леонтий отслужил торжественную панихиду в Свято-Покровском соборе вечером накануне рождества. Это было неслыханное нарушение канона – панихида вместо рождественской службы, но никто не возражал – проститься с русским композитором пришла половина Нью-Йорка. Знаменитый митрополичий хор Н.Афонского, исполнявший духовную музыку Гречанинова много десятилетий, в этот вечер пел с особым чувством.
Понимая, что его возвращение на родину невозможно, Гречанинов завещал послать в Москву, в Новодевичий монастырь хотя бы свой прах.  Урна с его прахом захоронена на Свято-Владимирском кладбище в городке Кессвил близ Нью-Йорка и находится там по сей день.

За свою долгую жизнь Гречанинов пережил множество музыкальных эпох и стилей - от классицизма до модернизма.  Как и многие творцы, он был беззащитен перед снобизмом выскочек, которые точно знали, что и в какое время лучше сочинять.
Он просто работал, предоставив судить о своей работе потомкам. Это было его кредо. И это было последнее, что он написал в своей книге.
«Гениальные художники во все времена двигали искусство, не заботясь о направлениях. Главное -  это чувство и настроение, которые художник переживает, творя свое произведение и, если настроение это он сумел передать исполнителю и слушателю, то благо ему -  покидая этот прекрасный мир, он сможет сказать себе: я выполнил свой жизненный путь.
 Смогу ли я себе это сказать, когда придет мой час?..»

От автора.  По сценарию, написанному на основе этого материала, был снят документальный фильм «Возвращение страстной седмицы», названные так в честь, наверное, самого заметного духовного сочинения композитора. 
Фильм получил несколько премий на международных фестивалях, в том числе и награду за лучший сценарий.