Ангел Таша Гл 67. Мчатся бесы рой за роем

          ДВОЙНОЕ ВЕНЧАНИЕ и РОКОВАЯ ВСТРЕЧА               
 
                ПИСЬМО  ПУШКИНА ГЕККЕРНУ
 
               Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                «Цель Геккернов – уничижение Пушкина, выставление его на всеобщее посмешище,
              цель Пушкина – сохранение чести и достоинства, разоблачение перед обществом гнусного поведения голландского посланника.
                Наталья Литвинова
                ***

                «Одному богу известно, что Пушкин в это время выстрадал,
              осмеянный и поруганный в большом свете,
              преследовавшем его мелкими беспрерывными оскорблениями».         
                В.А. Соллогуб
                ***


      – Нет, вы только подумайте! – голос разгневанной Софи Карамзиной доходит до визга. Под широкими густыми бровями глаза мечут молнии.  Перчатки летят в лицо горничной, шуба – на пол, капор – в сторону.

    Мещерская, полуобняв сестру, пытается успокоить – напрасные усилия.  Накапав  капли, подаёт бокал –  от резких движений пылкой барышни во все стороны летят мятные брызги.
 
     В гостиной Софи без сил падает в кресло. Щёки  покрылись пятнами, вздымается под воланами грудь. С батистовым платочком у глаз, поминутно всхлипывая, наконец  объясняет:

    – Я была при одевании мадемуазель Гончаровой. Восхитительное платье невесты – ах! восторг неописуемый! Новая беличья шубка! Готовы были уже ехать на венчание. Но тут… – злые слёзы фонтаном брызнули из глаз Софи, – тут  эта ужасная тётка Загряжская устроила мне сцену. Дескать, я слишком любопытна, сую повсюду свой нос… Да-да, так, представь, и заявила! Излила на меня всю желчь, копившуюся неделю! И никто – никто! –  не поднял голоса в мою пользу!

     – Как это вообще  может быть?! – сестра негодует.

     – Даже не сказали, что они же меня и пригласили.  Я  начала было защищаться от этого неожиданного нападения, но, в конце концов, чувствуя, что голос мой начинает дрожать и глаза наполняются слезами досады, убежала.

     Вошедшая Екатерина Андреевна тоже сочувствует падчерице, но в её голосе проскальзывает ирония:

  – Какая неприятность!
 
  – Ещё бы! – не замечая иронии, Софи горячо сожалеет: – Я так надеялась сделать новые наблюдения исключительно за Натали и Жоржем, чтобы рассказать Андрею и вам  о том, как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога!
 
     – Но там же был твой брат.  Он  шафер Гончаровой.

     – Никакого толку с него! Утверждает, что всё прошло наилучшим образом, но ты ведь знаешь, он по природе своей не наблюдателен.
   
       Долго ещё – целый час! – досадовала и горевала мадмуазель Софи. Ещё бы! Её любопытствующему самолюбию нанесён чувствительный удар! Всегда прежде других узнавала она новости (особенно скандальные) и разносила слухи по залам, салонам, гостиным. К ней прислушивались, мнение повторяли – это давало ей иллюзию жизни интересной и активной.

    Отдохнув, она вновь ринулась в водоворот событий. И  летят за границу брату Андрею письма, наполненные восторгами:

         От Софи: «Я была у молодожёнов. Ничего не может быть красивее, удобнее и очаровательно изящнее их комнат, нельзя представить себе лиц безмятежнее и веселее, чем их лица у всех троих, потому что отец является совершенно неотъемлемой частью как драмы, так и семейного счастья. Не может быть, чтобы всё это было притворством: для этого понадобилась бы нечеловеческая скрытность…»

    16 января 1837 от брата Александра: «Наконец сыграли мы свадьбу барона Эккерна с Гончаровой. На другой день я у них завтракал. Le int;rieur ;l;gant  мне очень понравился. Тому два дня был у старика Строганова свадебный обед с отличными винами. Таким образом кончился сей роман ; la Balzac  к большой досаде Санкт -Петербургских сплетников и сплетниц…»
   
       Весь аристократический Петербург с неуёмным ажиотажем наблюдал и обсуждал эти события.
                ***

      Как ни сомневался Александр Сергеевич, но 10 января 1837 венчание состоялось. Двойное. Вначале под звуки органа в костёле святой Екатерины. Горячо уповала невеста на то, что святая станет покровительницей их семьи! Затем, если сможете, представьте великолепие и торжественность службы в Исаакиевском соборе!

    От обилия пышно разодетых, солидных гостей под сводами храмов  тесно, жарко. Посажёные отец и мать невесты – престарелый обер-шенк граф Строганов и его молодящаяся жена Юлия, дочь немецкого графа и португальской маркизы.  Со стороны жениха – субтильный, в парадном мундире, при всех регалиях Луи Борхард ван Беверваард барон Геккерн под руку с графиней Нессельроде, необъятной толщины и необъятной же надменности.

    Сиятельная свита – кавалергарды, камергеры, дипломаты, дамы прославленных  дворянских родов. Чем прославленных, это уже другой вопрос.

   Среди них  скромное трио, братья невесты Дмитрий, Иван и Сергей, почти незаметны. Сёстры же –  под прицелом сотен глаз. Прекрасное лицо Натальи Николаевны сохраняет спокойствие, словно не видит она  беззастенчиво липких взглядов, не слышит  иронического шёпота за спиною. Напротив – видит и слышит!  Но защищает  измученную душу молитвой.

      После венчания, когда она была уже дома, старшая сестра, гордо подняв голову, под руку с  Жоржем входила в  роскошные апартаменты голландского посольства, выслушивала  льстивые поздравления  гостей.

    Тщеславную душу распирало торжество.  Перед ней почтительно склоняли напомаженные  головы дипломатические чины иностранных держав. В глазах рябило от расшитых золотой и серебряной вязью мундиров, ослепительных эполет и шнуров, вычурных орденов  посланников и роскошных нарядов их жён. 
 
     Мария Дмитриевна Нессельроде, дотронувшись мясистой холодной щекой до её пылающей, напудренной  ланиты, значительно произнесла: «Баронесса, поздравляю!»
 
      Триумф ослеплял, рождая ощущение нереальности происходящего. Однако, после торжеств удаляясь в спальню, не видели молодожёны, какой гримасой провожает их, прищурив  глаза,  разгорячённый вином папаша  Луи.  Правда, с бокалом в руках рядом с ним стоял молодой князь Г., и это, судя по всему, слегка утешило голландца. 
 
       «Я самая счастливая женщина в мире! – через несколько дней в письме брату восклицает Екатерина. –  И только одной милости могу просить у неба — быть всегда такой счастливой, как теперь».

    Понимала ли она, что лишь благородство младшей сестры привело  её к этой эйфории? Нет, не понимала и не ценила! А ведь всего лишь одним тихим словом прекрасная Натали могла разрушить её рай – но не сделала этого…
                ***

      На следующее утро новобрачные  наносили свадебные визиты. Роскошная карета останавливается на набережной Мойки у дома княгини Волконской. Однако что это?! Монолитный швейцар пресек радостные притязания безжалостным  возгласом: «Принимать не велено!». 

      Привяла радость новоиспечённой баронессы.  Жорж  передёрнул плечами, холодной змеёй изогнулись губы. Но, проглотив оскорбление, он настойчиво рвётся к цели: пишет Пушкину предельно вежливое письмо с предложением  о примирении.

    Не распечатывая его, Александр едет к тётушке Загряжской – там можно было встретить свояченицу.  Поднимаясь по лестнице, сталкивается со старшим  Геккерном.

    – Прошу вас, барон,  возвратите сие письмо  тому, кто писал его! Знайте, я не только не желаю читать писем Дантеса, но даже имени его слышать не хочу.

     Геккерн иронически усмехается. В голосе – холодное презрение:

     –  Милостивый государь, так как письмо писано к вам, а не ко мне, то и принять его я никак не могу.

      Письмо летит в лицо посланнику:

     – Ты возьмешь его, негодяй!

         Разъярённый Пушкин скрывается за громко хлопнувшей дверью подъезда.
                ***

      Через два дня граф Строганов присылает приглашение на традиционный свадебный  обед для родственников. Знает, что не откажут быть, ибо отказаться – верх невежливости.

   Богато пышное застолье в огромном зале дворца. Множество гостей – и вновь откровенно жадное  любопытство на лицах, когда семейные пары «неожиданно»  оказались  за праздничным столом напротив друг друга: Натали,  Пушкин и Екатерина с Дантесом.  Что хотели гости увидеть: возмущение или смущение?

     Жорж Шарль что-то шепчет на ушко молодой жене, она, нежно-томная, сияет от счастья.

     Улыбнувшись сестре, лишь слегка порозовела  Наталья Николаевна, ни на кого не смотрит, незаметно крепко сжимая руку мужа. На лице Александра полное равнодушие, в упор не замечает он скороспелых родственников.
 
     Граф Григорий Александрович, ещё раз поздравив молодых, произносит многозначительный спич о добром  согласии в семьях, о священных узах родства, чтить которые – долг каждого дворянина.

     И Луи Геккерн поёт в унисон. Вздёрнув узкий подбородок, он выставил вперёд тощую шкиперскую бородку и  скрипящим тенором, ссылаясь на слова мудрого графа,  призвал  к сближению и дружбе два породнившихся дома.  В ближайшие дни надеется увидеть Александра Сергеевича и прекрасную Натали в апартаментах  молодожёнов, где встретят их как самых дорогих – не просто гостей, но близких родственников!  Говоря это, елейно улыбается, так что окружающие одобрительно кивают, глядя на чету Пушкиных, чем,  дескать, ответят на этот призыв.

    Спокойно, не горячась, встаёт Александр, его звонкий голос в наступившей тишине  слышен всем:

   – Зря надеетесь, барон. Никогда этого не будет.  Невзирая на родство, я не желаю иметь никаких сношений между моим домом и вашим! Вашей ноги и ноги вашего сына у нас не будет, как и нашей – у вас.

         В лицо  Геккернам открыто брошено неслыханное оскорбление! Родственники перестали жевать. Идалия нервно кашляет, подавившись  маслиной.  Кто-то дипломатически пытается  сгладить смысл:

     – Господа, мсье поэт слишком взволнован оказанной ему честью, не будем…

   Что «не будем» осталось без окончания, так как домашний оркестр грянул бравурную мелодию, заглушившую  всякие речи.

      Опустив глаза, замерла ни жива ни мертва Наташа. Екатерина не сводит глаз с Жоржа, надменным идолом  застывшего в белом  кавалергардском мундире.

       Пробить  баррикаду лжи и лицемерия! Именно этого жаждал Александр Сергеевич!  Неужели окружающие не захотят узнать мотивы его категорического отказа от каких бы то ни было сношений с Геккернами?

     Увы, никто ни о чём не расспрашивал, не интересовался: большинство сочло этот выпад очередным капризом  ревнивца. Даже друзья не поддержали.  Лишь после смерти поэта Александр Карамзин  признаётся:

     "Без сомнения, Пушкин должен был страдать, когда при нем я дружески жал руку Дантесу, значит, я тоже помогал разрывать его благородное сердце, которое так страдало, когда он видел, что враг его встал совсем чистым из грязи, куда он его бросил".

И ещё:
       «... Дантес, руководимый советами своего старого НЕИЗВЕСТНО КОГО, тем временем вел себя с совершеннейшим тактом и, главное, старался привлечь нас на свою сторону.
     Нашему семейству он больше, чем когда-либо, заявлял о своей дружбе, передо мной прикидывался откровенным, делал мне ложные признания, разыгрывал честью, благородством души и так постарался, что я поверил его преданности госпоже Пушкиной, его любви к Екатерине – всему тому, одним словом, что было наиболее нелепым,  а не тому, что было в действительности. У меня как будто голова закружилась, я был заворожен...»

     Но это прозрение и эти признания – увы! появились лишь   после смерти Пушкина

       А в Петербурге  после строгого Рождественского поста начались традиционно весёлые  зимние праздники. Щедро сыпались со всех сторон  приглашения, их в сторону не отложишь, дабы не дать повода к новому злословию.

     На балу во французском посольстве Вяземский восхищается: "У мадам Геккерн  необыкновенно счастливый вид, который молодит ее на десять лет. Её муж много танцевал, и никакая тень брачной меланхолии не легла на черты его лица, такого красивого и выразительного".

   Константин Данзас видел другое: "Господа Геккерны даже после свадьбы не перестали дерзким обращением с женою Пушкина давать повод к усилению мнения, поносительного как для его чести, так и для чести его жены".

      Пятнадцатого января поздравляли с днём рождения дочь Вяземских. Хозяин отвлёк Александра разговором о «Современнике», и Дантес тут же, оставив молодую жену, садится рядом с Натали, оглядываясь по сторонам, чтобы друзья не пропустили этот пассаж, громко шепчет:

     – Вы по-прежнему прелестны... Неужели после моей свадьбы  нет ни капли огорчения в вашем жестоком сердце?

      Вспыхнув от негодования и растерянности, опустив глаза, Наташа замирает, умоляя Святую Заступницу прийти на помощь.  Выручает добрый  Тургенев!  По-дружески безапеляционно он уводит Наташу от наглого кавалергарда, из-под  взглядов разочарованных сплетниц.

     – Вы заметили, – радостно возглашает Идалия, – как щёчки зарумянились, глазки заблестели у мадам Поэтши, когда с ней Жорж разговаривал?!
 
     – Смутилась скромница, переживает, потеряв такого кавалера, – подтверждает, поджав губы,  Софи Карамзина.
 
     На следующий день пышный бал в Дворянском собрании.  И Дантес, уже  женатый, вновь преследует Наталью Николаевну, чтобы доказать всем: его женитьба – это пытка ради «спасения репутации любимой женщины».

      Об этом шептались скромные барышни, во всеуслышание заявляли  друзья кавалергарды, и подтверждал, романтически вздыхая, сам поборник рыцарских, благородных чувств.

       Удивительно, почему никто не задал ему логический вопрос:

   – Спасши репутацию  любимой женитьбой на нелюбимой, зачем  вновь  компрометировать ту, чья честь уже восстановлена?! Почему явному абсурду никто не удивлялся?! 
    
      Семнадцатого – домашний вечер у Мещерских,  Екатерина приехала с Дантесом. Неизвестно, какими льстивыми словами и обещаниями он заморочил жене  голову, или любовь ослепила её, но, безусловно ревнуя, баронесса Геккерн ни жестом, ни словом не упрекала мужа, когда у всех на виду он впивался долгим, страстным взглядом в Натали, а оказавшись рядом, развлекал шаблонными любезностями.

      А может (почему бы и нет?), Екатерина вошла с ним в сговор, чтобы свести с ума сестру, которой не могла не завидовать своей  замороченной  чёрной страстью, честолюбивой душонкой?

   Восемнадцатого –  раут у саксонского посланника. Карл Люцероде, генерал-адъютант короля Саксонии, умный, талантливый поэт и писатель, переводил на немецкий стихи Пушкина, Кольцова, Баратынского.  Общался с Вяземским, Жуковским, Пушкиным, Плетневым. После смерти Пушкина он показал себя одним из тех дипломатов, кто, понимая его значение,  более всех сочувствовал поэту.

    Двадцать первого января бал на пятьсот человек  у Фикельмонов, «очень красивый, очень оживленный, очень элегантный". Об этом вечере вспоминает Алина Дурново. Она любуется: "У г-жи Пушкиной волосы были гладкие и заплетены очень низко, совершенно как прекрасная камея»  Долли под утро с горечью записывает в дневник: «Дантес, хотя и женатый, возобновил прежние приемы, прежнее преследование Натали".

     Уже знакомая вам фрейлина Мария Мёрдер тоже вела дневник: «На балу я не танцевала, было слишком тесно. В мрачном молчании, – пишет девушка, – я восхищенно любовалась г-жой Пушкиной. Какое восхитительное создание!
Дантес провел часть вечера неподалеку от меня. Он оживленно беседовал с пожилою дамою, которая <…> ставила ему в упрек экзальтированность его поведения. Действительно — жениться на одной, чтобы иметь некоторое право любить другую, в качестве сестры своей жены,
    — Боже! Для этого нужен порядочный запас смелости.    
       Я не расслышала слов, тихо сказанных дамой. Что же касается Дантеса,  то он ответил громко, с оттенком уязвлённого самолюбия:
      – Я понимаю, что вы хотите дать мне понять, но я совсем не уверен, что сделал глупость!
      – Докажите свету, что вы сумеете быть хорошим мужем  и что ходящие слухи не основательны.

       Дантес ответил с вызовом:
    – Спасибо, но пусть меня судит свет».

     Видимо, он полагался на суд великосветских друзей,  они поддерживали  любую его подлость.

       А между этими датами на квартире Идалии Полетики  состоялась пресловутая встреча Натальи Николаевны и Дантеса.  Оправдывая своё «второе имя», Мадам Интрига поставила любовь на службу злодейству. Она безумно любила Жоржа, что подтверждают её письма Екатерине Геккерн в 1839 году. Одно из них: «Вы счастливы, мой друг, и за это слава богу. Я-то, которая хорошо знаю вашего доброго Жоржа и умею его ценить, никогда ни минуты в нем не сомневалась, ибо все, что только может быть доброго и благородного, свойственно ему».  Как вам такое мнение о Дантесе?

     В записке, переданной Наташе, Идалия умоляла бывшую подругу прийти к ней, ибо сестре грозит опасность.

Хитрый ход! В гостиной Наташу ждал Жорж. Бросился на колени, умоляя ответить на его чувства, иначе… Выхватил пистолет, грозя застрелиться. На шум вбежала дочь Идалии, и жертве удалось ускользнуть.

    Откуда известны эти подробности? О них поведала в воспоминаниях Вера Вяземская, к ней, по её словам, сразу после встречи прибежала взволнованная Наташа.

      Конечно, ничего не скрыла она и от мужа. Ярости Александра не было предела.
 
      А как же Государь, спросите вы, ведь  при личной встрече он обещал поэту узнать, кто распространяет клевету и сплетни, вывести на чистую воду, наказать виновных?! Ага! Разбежался и узнавать, и наказывать – аж пятки засверкали и рука карать устала!

      Но что это я забыла?! Николай Павлович  все-таки вмешался. Представьте,  он обратился с  расспросами… и к кому бы вы думали? К Hаталье Hиколаевне! Не только расспрашивал, но и давал советы. И даже поведал об этом барону Корфу, который, не надеясь на память, тут же  записал это признание в дневник, стараясь быть предельно точным:

     «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при известной его ревности.
Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене.
– Разве ты и мог ожидать от меня другого? – спросил я.
 – Не только мог, – ответил он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою.
      Это было за три дня до последней его дуэли».

   Трудно представить более махровое лицемерие: император отечески предупреждает не наглеца Дантеса, не его друзей, не собственную жену вкупе с подругой Бобринской – но ту, против которой объединился развращённый безнаказанностью великосветский бомонд… 

    Не спит и папаша Геккерн: раздражённый до крайности, теперь он не умоляет Наташу «спасти его сына, отдаться ему» –  но переходит к угрозам разоблачения. Дескать, коварная соблазнительница сама увлекала Жоржа, и у него есть какая-то её записка, которую можно предъявить мужу, если…

          Так для Александра постепенно, деталь за деталью зло приняло облик  мерзкого человечка, сверх меры впитавшего  все отвратительные пороки развратного высшего общества, жившего без стыда и без совести.

      Он пишет Луи Геккерну письмо, вернее тщательно редактирует первый вариант. Копию вручает Константину Данзасу перед дуэлью – для общества!

     Вот это письмо, в небольшом сокращении:

      «Барон!
Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно… Я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивлённая такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

       Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы.

       Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать.
    
      Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните моего сына.

      Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие-то бы ни было сношения с вашей…

    Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее;—;чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

     Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

      Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга. Александр Пушкин».
                ***

     Письмо отправлено по почте...