Shalfey северный роман. Глава 32 арх

    Глава 32 (архивная)


  — Ты как сегодня? — поинтересовалась она днем следующим.

  Март этого еще не понял, очнувшись от очередного утомительного забытья. Проспал часов десять, но все равно не выспался, вставать не хотелось, чувствовалась усталость. Мате, может, и помог бы… Но с Аргентиной он вроде как опять завязал, последовав совету Ирсен.

  Она улыбнулась, узнав о мате, но промолчала. Март почувствовал, что Ирсен, кажется, опять из-за него напряглась.

  — Почему? — спросила она.

  — Потому что теперь со мной нельзя ляпнуть лишнего, появились риски, — озвучил он утреннее свое сомнение.

  — В смысле?

  — В смысле? — Март удивился. — Ладно, забудь. Я ошибся.

  — Март!

  — Да просто голова болит, — попытался он съехать.

  Голова и правда болела.

  — Опять болит? — удивилась Ирсен. — Перестань тревожиться! — продублировала она бесполезный совет.

  Однако Марту пора было опять ехать в Москву, а он лежал. Как тут было не тревожиться?

  — Ну как тебе помочь? — загрустила она.

  — Уже! — Март улыбнулся. От разговора с Ирсен вроде как немного и полегчало.

  Ирсен в это время гостила у его родителей, а потому до вечера они условились соблюдать режим тишины, чтобы «никто не ляпнул там лишнего» и тем никого на севере не обеспокоил.

  — Это что было? — вернувшись домой и к разговору о напряжении, спросила она вечером. — Ты так пессимиздишь?

  Март объяснил, что утром ему показалось, будто Ирсен снова из-за него напряглась, вернее, из-за дописанных накануне строчек в его прологе, где говорилось, что он де будет писать «дневник своей жизни» — и будет писать его для себя, а затем этот дневник отредактирует, удалив из него те эпизоды, которые могли бы «кого-либо расстроить или же доставить неудобства душевного характера», однако есть у него отчетливое ощущение, что он де этого не сделает — и оставит все как есть, «истины ради».

  — Напрягаться я, чувствую, еще буду, — обреченно вздохнула Ирсен.

  — Вообще, когда чувствуешь себя не очень, оптимиздить не всегда получается, — объяснил Март, вроде как тоже элементарное.

  — Не надумывай! Все будет хорошо! — авторитетно утвердила она. — Ты когда в Москву? Или по самочувствию? А вообще, если все так серьезно — меняй имена в книге!

  «Неплохая идея…» — подумал он.

  И согласно кивнул.

  Затем предложил почитать то, что написалось у него в этот тоскливый «лежачий» день. Однако все же сомневался, стоит ли, понимая, что прочитанное Ирсен точно не обрадует.

  — Посмотрим… Написалось так написалось. Давай, бей! — храбро согласилась она.

  Подумала, верно, будто он про нее «что-то там написал». А Март просто так «пессимиздил», записывая обрывки собственных мыслей, в паузах между бессилием и бессилием абсолютным — то, что приходило, вернее, вползало в его больную голову. Он буквально заставлял себя нажимать на кнопки, а не записывать, как всегда это делал, карандашом, сохраняя на жестком даже не мысли свои, но собственное настроение, на случай, если, вдруг, в дальнейшем, это окажется полезным для книги. Надо было уже как-то процесс положительно начинать, а эти записи — могли стать каким-никаким началом…

  «Как понять, темный ты или светлый? — пытался он рассуждать в паузах между бессилием и бессилием абсолютным. — Как определить, чему в итоге ты служишь? Что станет результатом твоей жизни? Растворение в свете или поглощение тьмой? Вопрос вопросов… Знаю одно: тот, кто служит тьме, даже, быть может, не подозревая о том, часто имеет избыток энергии в этом мире, он переполнен ей — и жаждет растратить ее, реализовав свой потенциал, стремясь выплеснуть в мир и освободиться от нее. Но эта энергия снова и снова переполняет его! И так до тех пор, пока он способен выносить ее, пока способен быть ее вместилищем. А те, что принадлежат свету… Часто их судьба трагична. Они живут в боли и страдании, создавая что-то по-настоящему ценное, превозмогая себя, свою боль, совершая невозможное, достигая поистине героических побед над собой, над собственной слабостью, над несовершенной человеческой природой. Думаю, все мы на протяжении наших жизней балансируем между светом и тьмой, пытаясь не потерять себя, пытаясь обрести равновесие».

  Далее Март рассуждал о том, что больше не может откладывать написание своей книги, поскольку не знает, «что с ним» и — «сколько это еще может продлиться?» «…Но если я все-таки ее напишу, — надеялся он, — то что бы ни случилось со мной в дальнейшем — буду знать, что хотя бы попытался осуществить то, что живет во мне, что не дает мне покоя долгие годы, не позволяя нормально заниматься никаким делом, являясь моей скрытой сутью, что начинает вырываться из меня после стольких лет борьбы и молчания. Я не могу больше терпеть и бороться. Мне необходимо рассказать свою историю. Но рассказать ее так, чтобы меня не сочли сумасшедшим или душевнобольным. А потому рассказывать буду всем, кто захочет меня слушать. Но это будет не задушевный разговор тет-а-тет, после которого я вновь буду чувствовать себя опустошенным и никчемным. Нет! Это будет книга. И никто не узнает, где в ней фантазия, где вымысел, а где реальные события и реальные судьбы… Не узнает никто».

  Затем Март переключился на более злободневное: «У похвалы есть одно неприятное свойство, — записывал он, — она слишком мало живет. Она вдохновляет и окрыляет только в тот момент, когда ты слышишь или читаешь ее, и еще некоторое время затем, совсем малое время. Но потом, эта похвала теряет свою силу, становясь просто приятными словами, в которых ты начинаешь уже сомневаться, ставя под сомнение даже искренность людей, похвалу эту произнесших. И все. Похвала больше не работает. И тебе необходима свежая подпитка новыми вдохновляющими словами. И процесс этот бесконечен. А потому — порочен. Потому что заставляет тебя искать именно этих слов, именно этих ощущений. И ты становишься их слугой, их рабом. И при этом грань между искренними словами — и лестью настолько тонка, а лесть так ощущается явно, что неосторожные шаблонные фразы могут моментально разочаровать тебя, убив твое вдохновение и тем ввергнув тебя в уныние».

  После всего Март изобразил классический «вдохновляющий» диалог со своими музами, держа в голове собирательный образ обеих. «Она была воодушевлена и очень уверена в своих словах, была так самонадеянна. — Ты сам создаешь свой мир и свою судьбу! — повторяла она. — Тебе стоит лишь захотеть — и твой мир изменится! Ты сам создашь собственную реальность. И все твое недовольство уйдет! И ты сможешь радоваться и наслаждаться жизнью! И будешь вновь просыпаться счастливым! И каждый твой новый день будет наполнен замечательными событиями и прекрасными людьми! — А теперь, посмотри на свою дочь, — предлагал он в ответ, ни то Аише, ни то самой Ирсен, у которой действительно были дети, в том числе почти взрослая дочь, — и попытайся осознать, что однажды глаза ее закроются и больше никогда, никогда не увидят этот мир! И это будет… Будет, несмотря ни на что. И ты никак не сможешь повлиять на это. Никогда! Твой ребенок обязательно когда-нибудь умрет. Осознай это, прочувствуй всем сердцем своим и всей душой своей. И куда делась теперь твоя радость и твоя вера в прекрасное будущее? Куда делась восхитительная природа и великолепие закатов? Что стало со вкусом еды и вкусом губ любимого человека на твоих губах?! Что стало с тобой? Мир изменился? Но, нет! Мир не менялся! Изменилось лишь твое восприятие этого мира. А теперь представь, что глаза ребенка навсегда закрываются в жизни миллионов, миллионов отцов и матерей по всей земле, каждый день, каждую минуту! И представь: чтобы прочувствовать их скорбь, мне не нужно терять своего ребенка! Я и так чувствую всю эту боль, чувствую ее всегда. И дело не в том, что мне жаль всех этих людей, вовсе нет. Я знаю, что смерть — трагедия только здесь, в этом мире; знаю, что в мире ином — смерть не имеет значения! Но большинство людей этого не знает. А если знает — то родственные связи настолько сильны, а горе и боль утраты так тяжело перенести, что люди забывают, чем смерть является на самом деле, отдаваясь своей боли безраздельно и самозабвенно. И вот эту боль я ощущаю, и не могу от нее скрыться, и не могу не чувствовать ее точно так же, как ты не можешь не чувствовать того счастья, что наполняет тебя, как ты не можешь скрыть тот свет, в котором живешь и который от тебя исходит!»

  После, Марта логично снесло в религию: «Иисус пришел с востока… Иисус вовсе не приходил… И были похожие мифы про богов задолго до Него… Я не вижу смысла изучать все это, вдаваясь в детали, потому что результат будет один: хаос и отрицание всего. Но я чувствую истину в своем сердце, и мне этого достаточно. И я не позволю своему разуму увести меня в сторону с этой тропы, чтобы заставить блуждать меня во тьме разумного неверия». «Бессмысленность — вот, что всегда убивало меня и лишало меня сил, что не давало мне жить и нормально заниматься никаким делом, делом не моей жизни», — категорически завершил он под конец.

  На этом рефлексии Марта в этот день закончились.

  — Это ты конечно в тему сегодня скинул, — согласилась Ирсен, с Мартовскими мыслями, не ко сну, ознакомившись. — Сегодня узнала, что знакомая умерла, чуть старше меня. Это не порадовало конечно, но и не ввергло в уныние. Наверное, меня не удивишь написанным. Ты уже прошелся по моей душе такими мыслями, и за это время они улеглись, освоились и как-то осознались. Темный-светлый, инь и янь… Темное и светлое в каждом — это так и есть. Я уже, наверное, говорила тебе — одна из моих любимых картин «Демон сидящий» Врубеля. Он притягивает и манит, и я не вижу в нем темное начало. И, опять возвращаясь к Булгакову (чтоб его уже), книга «Мастер и Маргарита» начинается словами: «Так кто ж ты, наконец? Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Темное, светлое — все слилось, это выбор в данный момент времени и в данных обстоятельствах. Бабушка месяца два назад с кровати упала… — продолжала она, рассказывая о лежачей. — Потом был серьезный кризис: она лежала и умирала. Это было видно по всему. То есть, родной человек лежит, и ты видишь, как жизнь уходит из него, и ждешь каждую минуту, что сейчас это произойдет. И, знаешь… Я была точно уверена, что тоже испытаю облегчение. Кризис прошел, все как-то вошло опять в свою колею, с некоторыми изменениями, но это неважно. Зато теперь я знаю: потом накроет, но в этот момент, в момент смерти, я буду чувствовать именно это — облегчение. Так что, где тут темное, а где светлое… Все внутри. А расскажи кому, все будут недоумевать, ведь нужно страдать и убиваться в этот момент! Но это не так. Последнее время я стала практиковать пофигизм и цинизм. Цинизм в большей степени. Живыми-то мы из этой жизни все равно не выберемся. Так что, оставляй все как есть, мне нравится, что тут еще можно сказать.

  — Действительно, — согласился Март, — на сегодня сказано уже достаточно.

  Но, не удержавшись, все же прибавил:
  — Можно потерять душу, всю жизнь говоря о Боге, можно, живя во тьме, служить свету. И Булгаков… И многие, многие другие творцы создавали свои произведения, направлявшие к свету и воспевавшие его, находясь при этом на границе света и тьмы, или борясь с тьмой в себе, или, быть может, плененные этой тьмой, но всеми своими силами стремящиеся вырваться из цепких ее объятий, чтобы вернуться обратно к свету. Может быть, именно поэтому в их произведениях есть сила… Потому что тексты их и холсты, и музыкальные их творения рождались в борьбе между светом и тьмой. А эта цитата из «Фауста», — припомнил он. — Цитата неоднозначная и сложная. Интересно было бы прокрутить ее, рассмотрев с другой стороны, в обратной ее последовательности…